Подари меня ему

***

— Ты когда-нибудь кусал омег? Сынмин в раздумьях стоит перед зеркалом, приподнимая пальцами верхнюю губу и разглядывая собственные зубы. Верхние клыки кажутся выдвинутыми вперед сильнее, чем обычно, а десна над ними выглядит красной и воспаленной. Чан, проходящий мимо с кружкой чая, спотыкается и роняет ее на пол. Сынмин подскакивает от грохота и оборачивается назад, разглядывая замершего Чана, лужу и множество осколков на полу. — Ты чего? — Я… нет, не подходи, я сам уберу! — Чан выставляет руку вперед и качает головой, — порежешься же. Не надо, стой на месте, Сынмин. — Кажется, эта кружка была из того дорогущего сервиза, что подарили мне мои родители. Вот криков-то будет, если они узнают, что мы ее разбили. Особенно, если узнают, что ты ее разбил, — Сынмин задумчиво жует губу и переминается с ноги на ногу, — впрочем, напомни потом, я что-нибудь новое и более современное куплю, а про это мы им не скажем. Так что там с укусами? — Ну… Чан подвисает, хмурит брови и словно о чем-то размышляет. Он собирает осколки, уходит и возвращается, чтобы протереть пол, и выглядит таким сосредоточенным на своем занятии, что, кажется, вообще Сынмина не слышит. — Ты кусал омег раньше? — Как бы я тогда на тебе женился, — неловко пожимает плечами Чан. — Я не это имею в виду. Не метку. Конечно же, ты не мог никому оставить метку. Я сейчас говорю про обычные укусы. У альф ведь клыки всегда длинные, не так ли? Ты же знаешь, я никогда никому не позволял себя кусать, это даже не обсуждалось. Но ведь обычно альфы менее сдержаны с омегами. С другими омегами. — Да уж, я лучше всех знаю, что ты не позволяешь себя кусать, — фыркает Чан, — в вашей семье определенно есть какие-то проблемы с метками и укусами для омег. Твой отец… очень непрозрачно мне намекнул, чтобы цитирую: «я держал свою пасть подальше от его сына». Тот факт, что этот разговор случился в день нашей свадьбы его ничуть не смутил. — Его вообще мало что смущает, — отмахивается Сынмин и возвращается к созерцанию себя в зеркале. — И все-таки? Насчет укусов? Просто я никогда… а сейчас у меня клыки вылезли. Это странно? Я вообще впервые в жизни хотел кого-то укусить. Не в смысле, знаешь, игриво прихватить за шею или куснуть за сосок. Нет, я хотел вцепиться зубами в кожу. Прокусить. Почувствовать. Это… нормально? Сынмин замирает, когда обращает внимание на отражение Чана в зеркале. Тот стоит позади с тряпкой в руке и смотрит так мрачно, что у Сынмина мурашки бегут по спине. — Ты серьезно сейчас собрался мне рассказывать, как сильно ты захотел этого нового альфу? — рычит тот. Сынмин ухмыляется. Медленно поворачивается к Чану и прислоняется спиной к тумбе под зеркалом, складывает руки на груди и смотрит прищурившись. — Да, именно. Хочу рассказать тебе, как сильно я его хотел. Тебе, должно быть, нравится такое слушать. Не так ли? Чан вспыхивает за секунду, делает шаг вперед, дышит, хищно раздувая нос, и, когда говорит, его голос звучит так, что Сынмин едва сдерживается, чтобы не заурчать от удовольствия. — Мне это не нравится, Сынмин. Если ты думаешь, что я получаю удовольствие, выслушивая, как у тебя вылезли клыки от желания укусить другого альфу, не меня, в то время, как ты никогда ничего подобного не испытывал ко мне… — Может быть, все дело в возрасте? — мурлычет Сынмин, и Чан осекается, подвисая и не понимая, — раньше я был молод, но с каждым годом… может, просто для меня настало время? Я становлюсь более зрелым, опытным. Может быть, если бы в тот вечер в моей постели был ты, то вся моя новая взрослая страсть досталась бы тебе. Ты думал об этом? Сынмин приближается к Чану, обнимает его, обвиваясь руками вокруг шеи и прислоняется лбом к его лбу, тихо, но настойчиво шепча ему в губы: — Этот альфа пришел и ушел. А мы остаемся. И мои клыки прямо сейчас… хочешь, я укушу тебя? Чан вздрагивает так крупно, что Сынмин отходит от него на шаг, глядя с удивлением. Чан дрожит и хватается за голову, тихо рычит, а потом качает головой, в очередной раз выставляя руку вперед. Защищаясь. Пытаясь обозначить границу. — Чан… — Мне не хорошо, — Чан сглатывает и едва дышит, — мне не… мне лучше… — Тебе надо к врачу, — тихо говорит Сынмин, чувствуя, как внутри все обрывается. Это перестает быть забавным. Перестает быть хоть сколько-нибудь объяснимым. Сынмин из всех сил пытается вытащить из него нужные эмоции, и Чан ревнует так сильно, что больше не может сдерживаться, но между ними будто проведена какая-то черта, переход через которую отзывается в Чане болью и паникой. Он не позволяет себя касаться. Отказывается целовать. Даже флирт воспринимается им болезненно. Не только флирт с другими, но и с ним самим тоже. Он говорит, что его обижает то, что Сынмин никогда не хотел кусать его, но, имея возможность прямо сейчас это получить, он вдруг явно хочет сбежать подальше. Сынмин не знает, как на это реагировать. — Чан, это ненормально. Мне кажется, тебе не просто к врачу надо, тут целый консилиум врачей нужен. Как ты собираешься справляться с этим без… — Сейчас сложный период, — хрипит Чан, постепенно успокаиваясь, — если поползут слухи о том, что я обратился в клинику, то решат, что я ненадежный бизнес-партнер. — Да как это вообще связано..? Ладно, хорошо, но, если это будет сексолог, вряд ли такие слухи вообще возникнут. Извини, может я не слишком опытен в этих вопросах, но мне кажется, что проблемы с эрекцией никак на поставки или твою деловую хватку не повлияют. Ты же не при смерти? Всего лишь бегаешь от собственного супруга! Целый год уже! Сынмин чувствует, как внутри растет раздражение. Хочется обозвать Чана упрямым бараном и позвонить отцу, рассказав ему все как есть, без утайки. От этого опрометчивого шага Сынмина останавливает только забота о собственной гордости. И нежелание становиться вдовцом до тридцати. — Не имеет значение, какой именно врач, — не сдается Чан. — Сам факт наличия какой-то проблемы, и на меня ляжет тень неблагонадежности. Ты же знаешь, как это работает, Сынмин. Все сразу все узнают. Слухи про меня обязательно дойдут до твоей семьи. И если мы скажем твоему отцу, что я обратился к врачу… — Нет, отцу лучше не говорить! — тут же подпрыгивает на месте Сынмин, забывая, что ровно секунду назад думал об этой возможности, как о потенциально спасительной, — он тут все разнесет, он такое устроит, если узнает! — Но он узнает. Я уверен. Тем более, я же не пойду на прием к какому-нибудь шарлатану. Это обязательно будет самая лучшая клиника Сеула и самый именитый специалист. Такое точно не утаишь. Так что пока нам придется оставить все как есть. — Но потом ты ведь сделаешь это? Чан, так больше нельзя, то, что мы делаем, ведет только к саморазрушению, причем нас обоих! — Сынмин подходит к Чану и пытается взять его за руку, — мы оба страдаем. Я ведь тоже… разве это нормально? У меня есть муж, мы молоды, мы обеспечены, мы могли бы наслаждаться жизнью, а вместо этого мы тайно таскаем сюда незнакомых альф! Это буквально все, вокруг чего крутится наш брак в последнее время. Единственное, о чем мы говорим — об альфах, которых сюда приводим. У нас больше нет нас. Как будто мы с тобой больше не имеем значения. Только они. — Но ты ведь был не против последнего? Клыки вон вылезли, — Чан отстраняется, убирая руки за спину. — Я хочу пойти отдохнуть, Сынмин-а. А потом мне надо будет уехать в офис. Он уходит, оставляя Сынмина в одиночестве, и тот медленно и отстраненно скользит взглядом по влажному полу, видя несколько пропущенных Чаном осколков.

***

— Не хотите ли поехать в какой-нибудь ресторан? — спрашивает Чанбин, появляясь на пороге их дома. Сегодня он выглядит совсем иначе. Черные треники и толстовка, кепка козырьком назад, под которую зачесаны волосы, так что его лоб остается открытым, и Сынмин наконец в полной мере видит и может разглядеть его лицо. Чанбин улыбается чуть устало, закатывает рукава, и даже от этого простого движения Сынмина бросает в дрожь. Такой Чанбин ему нравится даже больше. С чистым лицом, без укладки, без дорогого костюма — сейчас он кажется домашним, вернувшимся с тренировки альфой, и его так и хочется обнять, обвиться вокруг него руками, а потом утащить на диван, улечься ему на колени и мурчать для него, позволяя расслабиться и отдохнуть от дневных трудностей. А потом его хочется затащить в душ, снять с него одежду, толкнуть в душевую кабинку, проявляя инициативу, а потом опуститься перед ним на колени, и… Сынмин трясет головой, в ужасе понимая, что сейчас оба альфы, стоящие рядом с ним, смотрят на него, тяжело раздувая ноздри. Его запах явно выдал его возбуждение. — Поехали в ресторан, — скороговоркой выпаливает он, краснея и прикрывая лицо руками. После долгих раздумий он принял решение вести себя чуть более вызывающе, чтобы вновь позлить Чана и заставить того ревновать еще больше. Сынмин справедливо решил, что хоть Чан и выглядит замученным даже тогда, когда он просто вспоминает о Чанбине, но такая реакция все равно является самым ярким проявлением его эмоций с того момента, как у Чана возникли проблемы в постели. Сынмину вроде хочется его пожалеть, но он понимает, что, возможно, осталось немного и ему надо просто Чана додавить. И все же Сынмин сам от себя не ожидал такой откровенной реакции на Чанбина. А тот пока просто переступил порог их дома. — Мы не можем, — Чан смотрит на него косо и тяжело вздыхает, возвращая на лицо вежливую кажущуюся мягкой улыбку, и обращается к Чанбину, — мы не хотим раскрывать ни наши предпочтения, ни наличие такого рода отношений. Ты ведь понимаешь, да? Я слышал, что у тебя тоже есть свое дело, так что ты должен знать, как важна репутация. Чанбин смотрит на него долгим взглядом. Словно проверяет на прочность. Словно бы давит и хочет узнать, где заканчиваются границы дозволенного. Словно собирается спорить или вообще предложить Сынмину решать самому. И Сынмин пугается, боясь, что и правда не знает, что в такой ситуации делать и как лучше поступить, но Чанбин вдруг весело фыркает и кивает Чану. — Хорошо, без проблем. Но это ведь может быть какой-нибудь частный отель? Или дом? С бассейном, джакузи, барбекю. Охраняемая территория, никаких лишних глаз. Мы можем действительно хорошо провести время. Не только в постели, но и вне ее. Это звучит разумно. И довольно соблазнительно. Сынмин поворачивается к Чану, надеясь, что на такой вариант тот согласится, но Чан смотрит исподлобья и качает головой. — Это исключено. Любые встречи вне дома, где нас могут увидеть вместе с тобой. Мы женаты, Чанбин, у нас есть обязательства, семья и родители, которые не должны волноваться. Ничто не должно бросать на нас тень. — Но это ведь просто барбекю, Чан, — Чанбин смотрит на него миролюбиво и улыбается так, будто действительно не понимает, в чем проблема, — у вас же есть друзья, вы же с ними как-то отдыхаете? Выбираетесь куда-то? Это же на вас никакой тени не бросает? — Да, но с тобой — мы не друзья. Сынмин понимает, что Чан не просто не сдастся и не уступит, но еще чуть-чуть, и начнет открыто нападать на Чанбина. Сынмин думает, что вариант с джакузи был очень заманчивым, но собственная постель с обнаженным Чанбином в ней — гораздо лучше, чем вечер один на один с раздраженным Чаном, выгнавшим другого альфу из их дома. — Давайте останемся тут, мы можем выпить вина, можем заказать чего-нибудь изысканного, — Сынмин подходит к Чанбину, закрывая его собой от Чана, и касается его рук, стараясь мягко улыбнуться, — я был бы рад провести с тобой время где-то еще. Но не думаю, что споры стоят того, чтобы поругаться и вовсе разъехаться по домам. — Это правда именно то, чего ты хочешь? — спрашивает Чанбин, а Сынмин чуть подвисает, думая, что нет. Он все же предпочел бы ресторан. Или джакузи. Да и поесть жаренное на гриле мясо из рук альфы тоже предпочтительнее, чем сыр и вино, которые он сейчас достанет из холодильника. Но это только на этот вечер. Потому что самое важное, что глобально он вообще-то предпочел бы мирно жить со своим мужем, а не ввязываться в сомнительные сексуальные приключения, но его мнение мало кому здесь интересно. Он сам себя не слушает, так что… — Да, — легко кивает он Чанбину, — да, я хочу, чтобы ты просто остался у нас. Хочешь выпить? — Хочу, — и голос, и взгляд, и поза Чанбина тут же меняются, и он смотрит так, что Сынмин забывает выдохнуть, — хочу, но не вина. — Не… вина… а что тогда? — Тебя. Я хочу испить тебя. — Меня... — язык заплетается сразу, и Сынмин снова вообще забывает, где он и зачем, потому что вот так на него не смотрели давно. Вот так флиртовать, так откровенно, так бесстыдно, наслаждаясь реакцией, ожидая следующего шага, не позволял себе ни один альфа, с которым он общался. Сынмин никогда не чувствовал себя неопытным глупым маленьким омегой, но он вдруг понимает, что все его предыдущие партнеры, да и в целом отношения, ничем подобным наполнены не были. Альфы, которых приводил Чан, не утруждали себя попыткой его заинтересовать и соблазнить. Казалось бы, самого согласия Чана им было достаточно, а мнение Сынмина было второстепенным. А до замужества он не склонен был спать с малознакомыми альфами, которых ему находил бы его действующий партнер. Все альфы, с которыми он спал, не стремились говорить с ним вот так. Это как будто было лишним, потому что решение пойти в постель они всегда принимали с трезвым расчетом. Над Сынмином всегда будто табличкой висел статус и положение его семьи. Никто бы просто не посмел ему сказать нечто подобное. Но сейчас… Чанбин ведь наверняка понятия не имеет, кто он. И, в конечном счете, решает Сынмин, — это к лучшему. — Пойдем со мной, — зовет его Чанбин и тянет за собой, в их собственную спальню, и Сынмин снова даже не оборачивается на Чана, просто позволяет себя увести, забыв и про вино, и про недавний конфликт. Он забывает все на свете, вкладывая ладонь в руку Чанбина и наслаждаясь его теплом и сквозящей от него уверенностью. Сынмина вообще ничего не интересует, кроме того, что в этот раз он надел мягкие светлые брюки на резинке и даже не озаботился бельем. Поэтому сейчас он оказывается раздет и повален на кровать в рекордные сроки. — Чан, — негромко зовет Чанбин, — разве ты не хочешь посмотреть? Я хотел бы, чтобы ты видел, ведь я стараюсь специально для тебя. Подумал, что бы могло доставить удовольствие одновременно и омеге, и его альфе? И понял, что знаю ответ. Разве хорошему альфе не должно понравится смотреть, как его омеге поклоняются, м? Сынмин поворачивает голову набок и видит, как Чан заходит в комнату. Он идет медленно и смотрит на них с открытым ртом и на его лице такие сложные эмоции, что прочесть их невозможно, и Сынмин не чувствует его запаха, чтобы понять, целиком окруженный феромонами Чанбина. И Чанбин отвлекает его, разводит его бедра в стороны, целует грудь и живот, ползет ниже, двигается на кровати, смещаясь, и оказывается возле его промежности, шумно и со вкусом вдыхая запах. — Ты не разденешься? Останешься в штанах? — беспомощно спрашивает Сынмин. — Сегодня член мне не понадобится, — хихикает тот. — …А если я захочу? — Значит, я плохо постарался, если после того, что я с тобой сделаю, ты будешь способен хотеть еще. Чанбин касается губами его члена, ведет вдоль основания, оставляет легкие маленькие поцелуи, и Сынмин со свистом вдыхает воздух, откидываясь назад и слепо глядя в потолок. Вот такого у него точно не было уже давно. Ни один альфа кроме как трахнуть его, просто засунув член внутрь, не додумался. И далеко не все из них были плохи, некоторые были очень даже хороши, но… они не касались его как-то иначе. И не то чтобы у альфы было принято такое. Сынмину кажется, что в последний раз минет ему делал его однокурсник-омега, с которым они дружили, вместе учились и жили вдвоем в съемной квартире возле университета подальше от родителей и… иногда экспериментировали. Чан в этом смысле был более традиционен. А Чанбин сосет ему, с удовольствием, с упоением, он урчит и причмокивает, и он специально издает все эти влажные стыдные звуки, Сынмин прекрасно понимает это, но от этого становится только жарче, а ощущения такие яркие, что он всхлипывает и зажимает зубами кулак, чтобы не стонать в голос. Он знает, что Чан видит их. Не только то, что они делают, но и его реакцию на происходящее. Он наверняка видит его наслаждение, граничащее с отчаянием, видит, как его кожа блестит от смазки, как Чанбин размазывает ее, касаясь промежности, оглаживая, специально пачкая. Наверное, Чан чувствует, как ярок и силен его запах — Сынмин задыхается в Чанбине, в себе самом, ему жарко, сладко и так одуряюще хорошо. Он чувствует, как пальцы проникают внутрь, всего два, так мало, только чтобы подразнить, и Чанбин изучает его внутри, гладит скользкие стенки, растягивает, позволяет смазке крупными каплями вытекать из него, пачкая промежность и постель. Сынмин весь испачкан, и ему так хорошо, что он перестает пытаться сдерживаться, он убирает руки от лица, впивается пальцами в простынь и сладостно гортанно стонет, заставляя Чанбина зарычать. Вдруг тихо рычит и Чан, но прямо сейчас Сынмин не собирается обращать на него внимание, он даже малодушно думает, что будет жалко, если Чан вмешается прямо сейчас. Сынмину слишком хорошо, чтобы это прекратилось хоть по какой-нибудь причине. Он не хочет, чтобы Чанбин останавливался. А тот вдруг выпускает его член изо рта, облизывает напоследок, скалится, сообщая Сынмину, какой он твердый и сладкий, а потом ползет еще ниже и зарывается лицом между ягодиц. Сынмин чувствует влажное скольжение языка — Чанбин касается его совсем близко, собирает смазку вокруг и проглатывает ее, шумно, демонстративно, снова причмокивая, явственно заставляя всех собравшихся понять, что он делает. Он обещал выпить его, и Сынмин с замиранием и восторгом понимает, что Чанбин — человек слова. И в этот момент Чан вдруг делает шаг к ним. Ни к своему креслу, не проходит мимо как обычно молча, а делает шаг к ним, тянется и замирает на месте с еще более непонятным выражением лица. Сынмин удивленно распахивает глаза и смотрит на него, выжидая, он надеется, что Чан в этот момент испытывает весь спектр эмоций, что что-то наконец проснулось в нем, что он смог преодолеть свои внутренние барьеры, что то, что разделяло их столько времени, наконец сломалось, но… Чан делает еще шаг, протягивает руку, тяжело дышит, его грудная клетка вздымается, а сам он замирает и сжимает пальцы в кулак, жмурится и отводит взгляд. А потом возвращается в кресло. — Предпочитаешь наслаждаться видом, а не вкусом, — насмешливо фыркает Чанбин, бросая на него острый взгляд, — понимаю. Тогда я постараюсь еще больше. Для вас обоих. И он поднимает таз Сынмина наверх, заставляет закинуть ноги чуть ли не за уши, открывает для себя вид на его задницу, разводит ягодицы руками и сладко тягуче лижет между ними, заставляя Сынмина натурально заскулить. Мысль, что его муж опять, по какой-то совершенно неведомой, непостижимой причине отказался быть с ним рядом, проносится в голове Сынмина и покидает его. Все, что у него остается — чужой жадный язык, ввинчивающийся в его анус, толкающийся так глубоко, как только это возможно. Чанбин пачкается в смазке, пачкается в нем, он буквально трется лицом между его ягодиц и тоже стонет, негромко, низко, и его пальцы впиваются Сынмину в бедра так сильно, что он чувствует, как нежную кожу вспаривают острые когти. Чанбин возбужден до предела, и в любой другой ситуации Сынмин попросил бы прекратить, остановил бы его, не позволил оставлять на своем теле следы. Он не позволял этого ни одному альфе, с которым спал. Никогда. Но сейчас Сынмин стонет лишь громче, поощряет, напрягается, выталкивая из себя еще смазку, и с содроганием чувствует, как Чанбин буквально высасывает ее из него. И Сынмин впервые кончает так, от стимуляции, которая совершенно не похожа на классический секс альфы и омеги. Но все внутри сжимается просто от того, как Чанбин касается его языком, вылизывает его, пьет его, и Сынмин забрызгивает себя спермой и, плавая на волнах собственного удовольствия, совершенно прощается с реальностью. И последняя мысль, которая проносится в его голове — Чанбин точно станет их постоянным партнером. Даже если Чан миллион раз скажет «нет», Сынмина это не остановит. Он хочет видеть Чанбина в своей постели, и он считает, что имеет на это полное право. В конце концов, могут они с Чаном, каждый из них, позволить себе маленькие слабости?

***