Подари меня ему

***

Сынмин расхаживает по квартире с чашкой кофе в руке, раздумывая, куда бы можно было отправиться в отпуск. С учетом вечной занятости Чана и его стойкого нежелания оставаться с ним наедине. Сынмин тоскливо вспоминает о Феликсе, своем давнем друге. Если бы только Чан согласился… Они могли бы пролететь полмира и навестить Феликса. Сынмин помнит, что Чан всегда на эту идею смотрел с мрачным скептицизмом. Возможно, виной тут тоже была ревность, хотя ревновать к омеге было по крайней мере несолидно. Сынмин вздыхает, в очередной раз сожалея, что однажды вообще рассказал Чану, что с Феликсом они не только дружили, но и забавлялись, соблазняя альф, а потом уезжая домой вместе. И проводя ночи вместе. Все это было до Чана, но тот, узнав такие подробности его дружбы, теперь наотрез отказывался лететь с Сынмином в Австралию. Из-за бизнеса, конечно же. Хотя, если быть до конца честным с самим собой, идея увидеться с Феликсом возникала в голове Сынмина раз за разом, но он сам с горьким разочарованием, а потом стыдом отметал ее. Они так крепко дружили. Были практически неразлучны. А потом Феликс, без объяснения причин, не прощаясь, просто улетел в страну, где жили его родители, объяснив это тем, что ранее он хотел выучить корейский язык, родной язык для его предков, хотел побывать в Корее, хотел узнать эту страну, освоиться в ней, но… на самом деле, он никогда не планировал в ней жить. Сынмину это объяснения казалось странным и надуманным. Они учились в одном университете, познакомившись на первом же году обучения. В какой-то момент они даже стали жить вместе, и Сынмину стоило огромных сил объяснить отцу, почему шикарному, респектабельному отчему дому, он предпочитает съемную каморку на последнем этаже с каким-то омегой-иностранцем. Для Сынмина всегда ответ был один — потому что там он был с Феликсом. Потому что с ним он всегда чувствовал себя словно в теплых любящих объятиях самого светлого, яркого и смешливого человека на свете. На самом деле Феликс буквально обожал обниматься и висеть на нем обезьянкой. Они всегда были вместе, никогда не расставались, с ним Сынмин впервые узнал, что такое дружба с человеком, которого мало интересовало финансовое положение его семьи, зато чертовски было важно, что он думает о любой вещи в мире. Они никогда не расставались, они обсуждали все самое важное и сокровенное, они развлекались с альфами и друг другом, и все время своего обучения Сынмин вспоминает со светлой тоской человека, который понимает, что совершенно внезапно и неотвратимо повзрослел. Потому его друга больше нет рядом. Их учеба закончилась, они отгуляли выпускной, пили и веселились среди вчерашних студентов, а брат Сынмина был с ними, сопровождая и следя, чтобы пьяные веселящиеся омеги не попали в неприятности и не наделали глупостей. Этот вечер остался в памяти ворохом самых счастливых воспоминаний. А еще кучей фотографий и видеозаписей, которые сделал его брат, буквально преследуя их с Феликсом и говоря, что они потом руки ему целовать будут за то, что он оставит им такую память. Через неделю Феликс улетел в Австралию. И, конечно же, они общались после. Конечно же, связь между ними не разорвалась. По крайней мере, не сразу. Конечно же, они созванивались и долго болтали по видеосвязи, рассказывая друг другу буквально все, что происходило нового в их жизнях. Так было в первый год. Может быть, начало второго года тоже было довольно активным. Но потом, раз за разом звонки становились реже и короче, а разговоры все тише и печальнее. Сынмин не решался высказать свои претензий, не смел винить Феликса, но он скучал по нему и чувствовал такую обиду на своего друга. Казалось, будто Феликс от чего-то сбежал, а теперь прятался в родительском доме, и Сынмин искренне не понимал, почему тот не мог просто поделиться случившимся. Что такого могло произойти за неделю? Что такого случилось между вечеринкой по случаю окончания университета и улетом Феликса в Австралию? Сынмин не знал, но так и не решился прямо спросить, лишь намекал, что он всегда поймет и выслушает Феликса, если того что-то гнетет. Сынмин всегда говорил, что Феликс может на него положиться, и он всегда будет готов помочь своему лучшему другу. Но Феликс ни разу так и не попытался рассказать. Может быть, эта скрытность и стала той причиной, по которой Сынмин особенно не распространялся Феликсу о Чане, а только сухо сообщил, что да, он не одинок? Почему выслал приглашение на свадьбу, но ни разу не настаивал и не просил приехать? Почему последний год сходил с ума от необходимости с кем-то обсудить происходящее в его жизни, но просто не мог поделиться с Феликсом? Рассказать отцу или брату — и то казалось более уместным и логичным. А Сынмин не собирался делать это, даже если оба его самых ближайших родственника-альфы припрут его к стенке и будут с угрозами пытаться вытащить из него информацию. Остальным друзьям о таком тоже нельзя было говорить. Они никогда бы не поняли. Они решили бы, что Сынмин сошел с ума, пойдя на поводу у альфы, с которым при первом появлении проблем можно было просто развестись и пойти дальше. Никто бы не понял, почему Сынмин терпит. Может быть, только Феликс… Но когда у того что-то случилось, он ведь не поделился? Сынмин был уверен, что что-то случилось, что была какая-то грандиозная причина, но спустя несколько лет поднимать эту тему было, как ему казалось, уже странно. Феликс давно живет в Австралии, он устроился, у него есть работа, привычная жизнь, новые друзья и интересы. В этом году в последний раз они созванивались на Новый год. А сейчас разгар весны. Сынмин вздыхает, ходя кругами по квартире, а потом его взгляд натыкается на свадебную фотографию, стоящую в рамке на полке. Еще одно воспоминание, отзывающееся внутри странным тянущим чувством. Они с Чаном смеются и выглядят счастливыми. Сынмин берет фото в руки и задумчиво садится на диван, вспоминая, какой шикарной была свадьба, как много было гостей, как сверкали пирамиды из бокалов с шампанским, как живая музыка и невероятный голос приглашенных артистов наполняли зал. Сынмин помнит, как отец, ехидно ухмыляясь, настоял на белых брачных костюмах. Помнит, как злился Чан, понимая, что в их семье это означало заявление о чистоте, о невинности вступающих в брак. Помнит, как отец, сверкая глазами, спрашивал, не хочет ли Чан отказаться от свадьбы и разорвать помолвку, раз он так злится, что его будущий супруг не может надеть белое, потому что ни о какой чистоте в его случае речь не идет. Сынмин прикрывает глаза, вспоминая, как отец тыкал этим Чана. Как рассказывал, что он был далеко не первым альфой и, если им повезет, — далеко не последним. Что за Сынмином стояла очередь из альф, достойных и видных, и он, к счастью, умел их перебирать и принимать знаки их внимания. Что он попробовал каждого мало-мальски достойного кандидата. Сынмин знал, что отец пытался вывести Чана из себя, пытался сломать его, давил на его чувство собственности, заставлял его внутреннего альфу рычать от бессилия, понимая, что он не первый альфа в жизни омеги, с которым он собирается закрепить брачный союз. Не то чтобы Чан не знал об этом. Конечно же, он знал. Сынмин никогда не скрывал, что имел любовников до брака, что охотно вступал в отношения, если он кому-то нравился и если этот кто-то нравился ему в ответ. Подобное поведение от любого другого омеги вызывало бы вопросы, осуждение и даже прямое общественное порицание — в него бы тыкали пальцем, цокали языком и неодобрительно качали бы головой. Его называли бы распутным. Порченным. Но Сынмин… даже будучи омегой, имел те привилегии, которых не имели обычные альфы. В мире, где происхождение решает все, он мог развлекаться и жить так, как ему вздумается, и никто ничего не мог ему сказать. Альфы склоняли перед ним головы, не наоборот. Для таких, как он, не существовало границ и правил. Такие, как он, могли позволить себе абсолютно все. За такими, как он, стояла история его семьи, многие поколения известных властных людей. Альф, под защитой которых он находился. Старая богатая известная семья. Бизнес, деньги и связи, которыми можно были решить все и добиться чего угодно. Альфы его семьи всегда стояли на верхушки их общества. Но рядом с таким альфами всегда были омеги, не только их супруги, братья или родители, но еще дети, их маленькие разбалованные отпрыски, которым было дозволено больше, чем абсолютному большинству людей любого пола. Сынмин был таким. Сыном известного, богатого властного альфы. Братом сильного властного альфы, наследника его отца. Он был окружен заботой и защитой, он имел все, чего только можно было хотеть и, конечно, он никогда не был робким послушным омегой, опускающим взгляд при виде альфы. Он никогда не был таким, и Чан это знал. И все же Сынмин помнит, как отец давил на Чана, как проверял его нервы на прочность, как говорил ему в лицо нелицеприятную для альфы, но, по сути, правду, которая заставляла Чана закипать от злости. Вряд ли тогда Чан ревновал его к его бывшим. Чан скорее был взбешен, что его бесконечно тыкали тем, что он не был единственным альфой в жизни своего будущего супруга. Что он так мало значит. Что он никогда не станет главным. Что у Сынмина всегда будут отец и брат, которым он будет подчиняться, которых всегда будет выбирать в самую первую очередь. Что Сынмин никогда не будет принадлежать Чану до конца. Никогда не возьмет его фамилию. Возможно, никогда не позволит поставить себе метку. Так и произошло. Сынмин надел белый костюм, улыбался всем и каждому и не исправлял никого, кто поздравлял Чана с тем, что тот заполучил самого лучшего и самого желанного омегу, который теперь навсегда будет принадлежать только ему, единственному альфе в его жизни. И то, что метки никакой у них не будет, Сынмин остальных разубеждать тоже не спешил. Все и так это прекрасно понимали. В конце концов, это понял даже Чан. Он ничего не получит. Только ухмылку альфы-отца Сынмина, и отчасти сочувствующие взгляды его отца-омеги и брата. Хотя они скорее выражали недоумение в том, зачем Чан вообще полез в это болото, если в нем было так много не подкрепленной статусом гордости? Зачем соглашаться на что-то, а потом жаловаться, что оно тебе не по силам? Вся семья Сынмина принимала Чана вынуждено. Либо отстраненно-безразлично. Было ли Чану из-за этого больно и обидно? Стоило ли вообще обижаться на то, что было ему известно с самого начала? Сынмин никогда не скрывал, кто он и из какой он семьи. Сынмин всегда предупреждал, что будет чертовски сложно. Сынмин никогда всерьез не считал, что ему стоит обращать внимание на чувства Чана по этому поводу. Чан был альфой, и Сынмин это прекрасно помнил. Он никогда не склонен был жалеть альф и сочувствовать им, отлично понимая, что те всегда будут искать возможности получить больше власти и влияния, стоить только на секунду зазеваться. Сынмин всегда считал, что Чан не нуждается в жалости. В конце концов, если кого-то что-то не устраивало, зачем вообще тогда они вступили в эти отношения? Но Чан убеждал его, что ему это нужно, он говорил о любви и его глаза горели. Тогда, несколько лет назад, Сынмин верил, что Чан и правда его любил. Сынмин гладит кончиками пальцев фотографию, на которой они изображены действительно счастливыми. Когда официальная часть закончилась, они с Чаном пели и танцевали, распугивая благородных знакомых семьи Сынмина и пугая важных родственников. Они веселились на полную катушку, на их свадьбе, вопреки кислой мине отца Сынмина, было много приглашенных людей их возраста, молодых и безудержных. Они хохотали, пробуя свадебный торт руками, отрывая от него целые куски. Они целовались до немоты в губах, когда небо разрезали фейерверки в их честь. Они и правда были счастливы. Сынмин уверен в этом. Он улыбается, все еще разглядывая фото, и его взгляд случайно падает на букет синих роз, стоящих в высокой вазе на полу. Сколько прошло времени? Букет потерял свой вид, но Сынмин все равно не хотел его выбрасывать. Рука не поднималась. Он понятия не имеет, как Чанбин вот так, ткнув пальцем в небо, смог угадать, какие цветы ему понравятся. Сынмин даже сделал с букетом несколько фотографий. Ему кажется, что в последний раз он делал селфи еще с Феликсом, когда учился в университете. Это было довольно давно, и он вообще не имел привычки фотографировать сам себя, но… Синие розы что-то в нем пробудили. Воспоминания о юности. Тоску по лучшему другу. Ощущение, что есть альфа, который понимает, что он хочет, угадывает без слов и способен дать ему желаемое просто и легко, не ломая и не перебарывая себя. Точнее, знание, что есть на свете по крайней мере один альфа, который хочет Сынмина так сильно, что его желание буквально сияет в полумраке его спальни. И это альфа не его муж. Сынмин смотрит на свадебное фото. На нем он держит в руках белые цветы. Чан всегда дарил ему что-то белое, или розовое, или букет-композицию в светлых тонах… Чан никогда не спрашивал, какие его любимые цветы. Он всегда дарил ему то, что традиционно принято дарить омегам — знак чистоты и невинности. Он никогда не дарил ему синих роз.

***

Этот день Сынмин проводил в меланхолично-потерянном настроении. Он больше не чувствует разъедающей тоски, больше не может плакать, ощущая себя одиноким. Он сам себе признается, что Чан нашел отличную замену и отличное отвлечение его внимания, так что теперь гормональный фон Сынмина ровный и спокойный, и желание разнести что-нибудь в щепки его больше не беспокоит. Больше нет. Отсутствие Чана дома и его краткие сухие смс о том, что он задержится, что приедет позже, что он завален работой и у него возникли непредвиденные обстоятельства воспринимаются Сынмином хоть и с тяжелым вздохом, но вполне обыденно. В конце концов, ничего нового. По правде говоря, Чан работой жил и до того, как у них возникли проблемы в постели, так что Сынмина это удивляет мало. Но тогда это казалось желанием Чана обеспечить собственную семью, показать отцу Сынмина на что он способен, но сейчас… Сынмин все больше думает о том, что Чан от него просто прячется и, если он надумает сейчас заявиться к нему в офис, то обнаружит Чана мирно спящим на одном из кожаных диванов в своем кабинете. Вряд ли там правда форс-мажор. Но Сынмин не собирается ехать и проверять. Вместо этого он кидает задумчивые взгляды в сторону бутылки вина, а еще крутит в руке телефон, раздумывая, стоит ли позвонить брату. Они давно не говорили. Он скучает. С другой стороны, вот такой внезапный разговор в среду вечером явно будет выглядеть подозрительным. Да и обычно Сынмин предпочитает личные встречи. Его брат точно что-нибудь заподозрит и будет выспрашивать. А если согласиться с ним увидеться, то тот может учуять на нем запах чужого альфы. Остальные может и не видят разницы, остальных можно обмануть духами и блокаторами феромонов, но человек, знающий его с детства, точно все поймет. Запах Чанбина будто въедается в его кожу, а учитывая, что других альф они теперь и правда не приглашают, на Сынмине просто осел запах двух альф, с которыми он постоянно контактирует. Брат это точно заметит. Сынмин вздыхает и откладывает телефон в сторону. Рискованно. Слишком рискованно… Но ему так не хочется быть сегодня одному. Из раздумий его вырывает дверной звонок. Сынмин подпрыгивает на месте и недоуменно косится в сторону коридора. Чан же ведь обещал прийти чуть ли не завтра утром. Или неужели его любимый супруг соскучился и передумал? Сынмин так быстро идет открывать дверь, что даже не обращает внимание на дисплей камеры. А когда видит перед собой на пороге сияющего улыбкой Чанбина и вовсе теряет дар речи. — Привет, — скалится и тараторит Чанбин, — сегодня опять только ты меня встречаешь? Чан уже в спальне? Как думаешь, он сегодня… — Чанбин, что ты здесь делаешь? — хрипло выдыхает Сынмин, делая шаг назад и чувствуя, как на теле поднимаются волоски. Он испытывает восторженную радость и странную дрожь одновременно. Чанбина ведь не должно сегодня здесь быть. Сегодня не пятница и не суббота, которые они обычно используют для встреч. Он не должен был приезжать без предупреждения. Тогда почему он пришел? Чанбин смотрит на него так, что Сынмин начинает чувствовать себя глупо. — Мы с Чаном договорились, — удивленно и очень медленно тянет Чанбин, — разве он тебя не предупредил? Разве он не спрашивает у тебя согласие на каждый мой приход? — Да, но ведь… мы обычно договариваемся на пятницу или… Но сегодня не пятница, Чанбин. Улыбка застывает на чужом лице. Сынмин буквально может видеть, как Чанбин медленно сознает эту информацию. Потому что Чан наверняка и правда с ним договорился. А Сынмин и правда дал свое согласие. Просто речь шла совсем о другом дне, а Чанбин перепутал и пришел сегодня. Когда Сынмин дома совсем один. — Черт возьми, — смеется Чанбин и проводит рукой по лицу, — я, наверное, с ума сошел. Совсем заработался, перепутал дни. Еще так торопился, что даже времени отправить смс и предупредить, что задержусь не было. Решил, что приеду и лично принесу вам извинения, но… вот теперь мне действительно очень жаль. — М… да, глупо получилось, — Сынмин растерянно разводит руками, а потом кутается в халат, накинутый поверх домашнего брючного костюма. Хорошо, что он не встретил Чанбина полуголым. Сейчас Сынмин даже рад, что обычно мерзнет в любое время года. — Я не хотел тебя смущать, — на лице Чанбина смятение и сожаление. Он пахнет горечью разочарования, и Сынмин точно может определить, что прямо сейчас Чанбин разочарован сам в себе. — Я понимаю, что заявиться вот так без приглашения, совсем в другой день — это верх неприличия. Мне очень жаль. А где Чан? — Его нет дома, — выговаривает Сынмин, наблюдая новую смену эмоций на чужом лице. — И, вероятно, сегодня не будет. Что-то темное мелькает в глазах Чанбина лишь на секунду, но он тут же берет себя в руки и отступает назад к входной двери. — Мне. Очень. Жаль. — рычит Чанбин, едва сдерживаясь, и отворачивается. Течение его мыслей и дураку понятно. Его желание остаться наедине с омегой, с которым он уже какое-то время спит, читается так легко. Но он все равно пытается взять себя в руки. — Я пойду, наверное. Мне следовало уточнить, где твой альфа первым же делом. — Чанбин, — окликает его Сынмин, когда тот уже распахивает дверь и делает шаг наружу, — останься. — Но ведь… — Мы можем просто поговорить. Собственный голос звучит жалко. Сынмин точно не собирается обсуждать с Чанбином проблемы с собственным мужем. Он точно не будет ему жаловаться в отсутствие других более доступных ушей. Но просто… Сынмину просто хочется с кем-нибудь поговорить. Сегодня. Сейчас. Когда он чувствует себя одиноким в собственном доме. И Чанбин, который явно чувствует к нему повышенный интерес, подходит на роль его собеседника как никто другой. И Сынмин предпочитает просто не думать о том, чем это все может закончиться, если в рамках разговоров они остаться не смогут. — Но как это будет смотреться, Сынмин? — Чанбин делает шаг назад и закрывает за собой дверь. Сынмин прекрасно видит, что тот рад приглашению и не хочет уходить. Что, конечно же, он предпочел бы остаться. Но проблема в том, что со стороны это действительно будет смотреться странно. Они оба это знают и понимают. И в этот момент в Сынмине вдруг играет интерес — насколько Чанбин вообще способен держать себя в руках, находясь с ним в одной комнате без Чана? — Я могу предложить тебе вина, — Сынмин деланно робко поднимает на него глаза, — а еще любой фильм, какой захочешь, и разговоры с глупым женатым омегой. Я… мы не можем… когда Чана нет дома, и он не знает, что ты тут, но… ты ведь предлагал однажды просто провести время вместе и поболтать. Если это предложение все еще актуально, то вот, сегодня у нас есть этот шанс. Это не совсем то же самое, но… — Мы будем предупреждать Чана? — деловито спрашивает Чанбин, сбрасывая ботинки, — в любом случае, я согласен. Никакого секса, никаких намеков на секс, никакого флирта. Просто тихий мирный вечер. Честно говоря, я немного чувствую себя уставшим, так что… фильм с самым прекрасным омегой под боком — разве не лучшее завершение тяжелого дня? Сынмин кивает, пропуская Чанбина в квартиру. Он вдруг чувствует смятение и растерянность. Он понимает, что поступает нечестно. Плохо. Необдуманно. И все же… — Необязательно предупреждать Чана, — как можно беззаботнее улыбается Сынмин, — если никакого секса у нас не планируется, то тогда зачем ему вообще знать, что ты был здесь? Я не отчитываюсь ему, с кем и как провожу время. — О, неужели? И как он тебя отпускает? — По большей части у него нет выбора, — фыркает Сынмин и осекается, натыкаясь на прищуренный взгляд. — Ваши отношения настолько свободные? — Нет, вовсе нет. Просто… это сложно объяснить парой слов. Сынмин тяжело вздыхает. Любому обычному альфе такие их отношения с мужем покажутся немыслимыми. Но Сынмин и правда не был привязан к Чану так, как обычно привязываются другие омеги к своим альфам. Он не тонул в нем, не чувствовал в нем цель и смысл всей своей жизни. Никогда не ставил его на первое место поперед семьи. Он легко мог уходить, куда вздумается, и не предупреждать, с кем был и что делал. Сынмин мог проводить время с альфами. И проводил его. Друзья и знакомые, публичные обязательства, которые он исполнял, будучи хоть и младшим, но все же членом своей семьи. Светские приемы, которые устраивало высшее общество и на которые не всегда из-за своей занятости мог сопровождать его Чан. Сынмин почти никогда не отказывал себе в подобных развлечениях, там он чувствовал себя как рыба в воде. Он не любит шум, громкую музыку и пристальное внимание. Но тихие беседы, знакомые лица и возможность понаблюдать за тем, каково положение дел в обществе сейчас, ему нравилось. Обычно он прятался за брата и нашептывал ему на ухо свои предположения и услышанные сплетни. Они хихикали и перемывали косточки всем окружающим, пока их за этим занятием не ловил возмущенный отец. Это было его любимым развлечением после того, как его покинул Феликс. Их с Чаном отношения не были свободными, Сынмин никогда ему не изменял, даже и мысли не держал ни о чем подобном, но… Чан не мог запретить ему проводить время в одиночестве или вдали от себя в окружении успешных и богатых альф. О таком запрете и речи не шло. Так что сейчас формально Сынмин имел полное право вести светские беседы с Чанбином прямо в своей гостиной, прямо на их семейном диване. — Однажды я хотел бы узнать, — смеется Чанбин, — вы… очень неоднозначная парочка, вы в курсе? Сынмин рассеянно кивает и уходит, чтобы притащить вино, бокалы и поднос с быстро сооруженными закусками. В этом нет особого смысла, но он испытывает какое-то странное удовольствие, кружась вокруг Чанбина и создавая вокруг него комфорт. На самом деле, это приятно. На один вечер позволить альфе занять все свои мысли. Они решают начать с фильма. Чанбин вежливо позволяет ему выбрать, а Сынмин, подверженный меланхоличному настроению, выбирает семейную драму с высоким рейтингом. И она оказывается такой захватывающей в своей искренности и грусти, что они и правда увлеченно смотрят фильм, тихо переговариваясь, обсуждая и медленно потягивая белое сладкое вино. Сынмин старается держаться немного отстраненно и подчеркнуто вежливо первое время, но потом просто отпускает себя. Голос Чанбина звучит тихо, убаюкивающе, он похож на мерное мурчание большого кота, и Сынмин сонно трет глаза и обнаруживает себя прижавшемся к чужому теплому боку. Чанбин осторожно обнимает его, и невысказанный вопрос повисает в воздухе, но Сынмин угукает и прижимается к нему крепче, позволяя себя касаться. Такой тихой уютной близости ему тоже не хватает. Возможно, даже больше, чем секса с огоньком. Сынмин в который раз погружается в пучину раздумий о том, что происходит с Чаном. Что-то, что он упускает, что-то, что не может понять и осмыслить. Если бы Чан его разлюбил, он бы сказал об этом? Если бы Чан его разлюбил, но хотел сохранить брак из-за денег и положения в обществе, разве бы он, сквозь зубы и пересиливая себя, не приходил бы каждую ночь в его постель? Разве близость с омегой, чувства в которому иссякли, могла бы быть настолько неприятной, что приносила бы боль? Разве, чтобы отвлечь его внимание, Чан не пытался бы это компенсировать другими прикосновениями, бытовыми, безопасными? Чан не хочет идти к врачу, и это одновременно поражает и пугает, но все же, а что Чан скажет врачу, если проблем с эрекцией у него и правда нет? Только проблемы с тем, чтобы коснуться Сынмина хоть как-нибудь. — Как вы познакомились? — тихо спрашивает Чанбин. — Мм? — Сынмин удивленно вскидывает брови и таращится в экран. Он пропустил значительную часть повествования. И, видимо, Чанбин это заметил. — Не поверишь, но в магазине музыкальных инструментов, — вздыхает Сынмин, — я приехал туда, потому что узнал, что там будет выставлена на продажу гитара одного известного музыканта и… хотел выкупить ее до начала аукциона. — Оу? — Чанбин склоняет голову и смотрит на него удивленно. — Ну да, — неловко смеется Сынмин, — я вроде как… — Чеболь? — подсказывает ему Чанбин со смешком, — да ладно, по тебе это было видно. Аристократизм порой невозможно скрыть или вытравить из себя. То, как ты говоришь, как ты держишься, какая ровная у тебя спина, как ты смотришь свысока на нас с Чаном, хотя вроде мы с ним альфы и должно быть наоборот… Да даже то, как ты предпочитаешь одеваться… — Не думаю, что все это должно на что-то намекать. Особенно учитывая, что в первую нашу встречу я был в кожаных штанах. Чанбин хохочет, откидываясь назад. Сынмин поднимает глаза и видит пульсирующую у него на шее вену. Желание укусить вновь поражает его, и он сжимает кулак и быстро отворачивается. — Это все… напускное. Просто я… не знаю, наверное, я просто почувствовал, что омега Чана не так уж и прост. Ты выглядишь по-особенному. Даже когда на тебе вообще одежды нет. В любом случае, ты приехал давать взятку магазину, а Чан… — Покупал пластинки. Ему тоже нравится музыка. Собственно, вот так и завязался наш разговор. Который перетек в совместный обед, а потом в череду свиданий. Он оказался не музыкантом, а бизнесменом. Он забавно смеялся и держался подчеркнуто вежливо. Он был галантным, он был… Сынмин щелкнул пальцами, пытаясь вспомнить свои прошлые ощущения. Как будто для него все дело было в том, что Чан относился к нему как к омеге с особым статусом до того, как узнал, что у него есть этот самый статус. Что его мысли и чувства были Чану важны. Что он слушал, а не пытался залезть в трусы. Что для него были важны их встречи. Что он наполнял их каким-то иным смыслом, а не просто сексом. Что он не демонстрировал желания побыстрее познакомиться с его отцом, чтобы перейти к деловым обсуждениям будущих совместных проектов, как делали это альфы из окружения Сынмина. Чан казался ему простым. Приятным. Подающим надежды и стремящимся к успеху. Умеющим зарабатывать деньги. Достаточно гибким, чтобы не только принять их неравенство, но и в целом относиться к омеге не так, как относилось большинство альф. Словно бы Чан уважал его просто за то, кем он являлся, совершенно без учета семьи. И Сынмин выбрал его. Вполне себе осознавая, что делает и какую цель преследует. Прекрасно видя, как злится и воротит носом отец. Отмахиваясь от брата, который пытался давать ему советы. Чан был его выбором. Его способом кинуть всем вызов и показать, что можно быть счастливым и успешным рядом с альфой, который всего добился сам, а не получил наследство от отца, деда, прадеда и еще нескольких поколений своей семьи. Что можно быть полноправным партнером, а не просто красивой и зачастую ненавистной статуэткой в доме своего мужа-толстосума. Все варианты, предложенные отцом, были в два раза старше Сынмина и смотрели на него как на бизнес-проект. Может быть, они бы ему и не изменяли. Наверняка не посмели бы унижать и причинять физический или любой иной дискомфорт. Наверняка бы они откупались от него подарками и шикарными поездками за границу, спроваживая его подальше, заделали бы ему ребенка, чтобы сместить весь фокус его внимания на воспитание малыша. Никто из них не любил бы его, даже не попытался бы. Он был бы для них инвестицией. Способом породниться с его семьей, заполучить от него детей, которые бы стали гарантом их будущей стабильности. А Сынмин смотрел на горящие глаза Чана и думал о том, что этот альфа его точно будет любить. Он буквально чувствовал его любовь. Все время с их знакомства до той самой ночи, когда Чан застонал от боли, схватился за голову и сказал, что не может к нему прикоснуться. Сынмин смотрел на него и видел в Чане тепло, обращенное к себе. Он знал, что Чан его любит. Но с каждым днем эта уверенность гасла, и Сынмин даже не мог понять, что с ними случилось. Кто и что сделал не так. Что вообще произошло? — У вас была любовь с первого взгляда? — продолжает любопытничать Чанбин, а Сынмин тихо гудит и утыкается лицом ему в плечо, обозначая что больше не хочет это обсуждать. И удивительно, но Чанбин сразу понимает его настроение, обнимает крепче и тихо мурчит, окутывая его своим запахом, позволяя расслабиться растечься вокруг себя уставшей печальной лужицей. Они продолжают смотреть фильм, продолжают болтать ни о чем. Продолжают обниматься, и когда Чанбин тянется к часам, чтобы посмотреть время, Сынмин хватает его за руку и не позволяет этого сделать. — Останься, — тихо просит Сынмин, — еще немного. Пожалуйста. Они смотрят друг другу в глаза, и Сынмин чувствует желание расплакаться. Просто зарыдать в голос и все Чанбину рассказать. Но от истерики его останавливает то, что в глазах Чанбина он тоже видит нечто странное. Затаенную тоску, едва сдерживаемое желание, злость, а еще растерянность. Сынмин не знает, что может заставлять человека чувствовать все это одновременно. Не знает, является ли сам источником этих эмоций для Чанбина, или тот прямо сейчас думает о ком-то другом. И вдруг Чанбин переводит взгляд в сторону и восклицает: — Розы! Боже мой, ты до си пор их не выкинул? Сколько времени прошло? Они же… буквально успели превратиться в гербарий прямо в вазе. — Ну, — Сынмин неловко кряхтит и пытается спрятать взгляд, — жалко было выкидывать. Такие необычные цветы… — Надо было сказать мне, Сынмин. Я бы тебе их охапками таскал каждый раз. И заказывал бы еще доставку. В следующий раз будь уверен, без букета я здесь не появлюсь. — Ты не обязан, Чанбин, это ведь не свидание, и ты вовсе не должен меня впечатлять. — Кто тебе сказал эту глупость? Будучи альфой, я должен впечатлять и завоевывать внимание желанного омеги каждый раз. Каждый раз. Так поступают настоящие альфы. Разве нет? — Возможно, я мало что знаю про настоящих альф, — неловко смеется Сынмин, а потом в ужасе понимает, что именно сказал и тычется в Чанбина снова, — это правда необязательно. Но… я буду рад, если ты снова подаришь мне синие розы.

***