Искусство реставрации

Пятница наступила неотвратимо, как налоговая проверка. Без одной минуты три Утахиме сидела за своим рабочим столом, методично очищая латунные шестеренки старинной музыкальной шкатулки от векового слоя окиси. Гудение гидрокамеры, стоявшей в дальнем углу мастерской, сливалось с тихим тиканьем настенных часов. Погода за окном наконец сменила гнев на милость: дождь прекратился, оставив после себя лишь свинцовые тучи и пронизывающий сырой ветер, от которого не спасало даже отопление. Когда минутная стрелка дрогнула, замирая на цифре двенадцать, над дверью раздался знакомый, резкий звон колокольчика. Утахиме непроизвольно крепче сжала пинцет, но головы не подняла. Температура в помещении, казалось, мгновенно упала на несколько градусов. Пространство наполнилось запахом морозного озона и дорогой карамели — сочетание, которое теперь навсегда ассоциировалось у неё с абсолютным раздражением. Сатору Годжо вошел в мастерскую с такой непринужденной грацией, словно это помещение принадлежало ему. Сегодня на нем было светлое, почти белое кашемировое полупальто, подчеркивающее его нереальный рост и ширину плеч, и неизменные черные очки, скрывающие пугающее сияние глаз. Он остановился ровно перед красной линией на полу, засунул руки в карманы и ослепительно улыбнулся. — Ровно три часа. Моя пунктуальность начинает меня пугать — мурлыкнул он. Утахиме аккуратно положила шестеренку на бархатную подложку, сняла перчатки и только после этого перевела на него взгляд. Синяки под её глазами, оставшиеся после бессонных ночей и паранойи с балконной тенью, не поддавались никакому консилеру. — Вы пришли зря, Годжо, — ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом произнесла она. — Я предупреждала вас во вторник. Она встала из-за стола, подошла к дальнему углу мастерской и жестом указала на массивный бокс из толстого стекла и металла. Внутри, в густом, плотном тумане из мелкодисперсного пара, едва угадывались очертания черной флейты. Датчики на панели мигали зеленым, показывая уровень влажности. — Инструмент в камере гидратации, — пояснила Утахиме, скрестив руки на груди. — Процесс запущен. Камера герметична. Я не притронусь к дереву руками еще как минимум одиннадцать дней. Никаких визуальных изменений, кроме того, что флейта покроется конденсатом, не произойдет. Вам не на что здесь смотреть. Сатору неспешно подошел к камере. Он склонился над стеклом, делая вид, что изучает показания приборов, но Утахиме почти физически ощущала, что всё его внимание сфокусировано на ней. — Какая скука, — протянул он, выпрямляясь. — Заперта в стеклянной клетке, лишена человеческого тепла и ждет, пока в неё вдохнут новую жизнь. Поэтично, не находите? — Это физика и реставрационное дело, а не поэзия. — Утахиме вернулась к своему столу. — Объект осмотрен. Вы убедились, что флейта на месте. Всего доброго. Но Сатору не сдвинулся с места. Он подошел к кассовой стойке, оперся на неё локтями и чуть сдвинул очки на нос, глядя на Утахиме поверх темных стекол. В его невероятных глазах плясали откровенно насмешливые, хищные искры. — Выгоняете меня? А как же клиентский сервис? — он картинно приложил руку к груди. — Я заплатил вам целое состояние, Утахиме. Я думал, в эту сумму входит хотя бы светская беседа. Как насчет того, чтобы обсудить погоду? Или искусство? Или... почему у вас такой вид, будто вы не спали всю ночь, ожидая нападения? Сердце Утахиме предательски дрогнуло, запнувшись о ребра. Воспоминание о черном силуэте за залитым дождем стеклом балкона ударило по натянутым нервам. Пульс, до этого ровный и спокойный, совершил резкий скачок. Сатору замер. Улыбка на его лице стала едва уловимо жестче, а ноздри чуть расширились, улавливая микроскопический выброс адреналина в её кровь. Он услышал этот скачок. Услышал её страх. — Плохие сны? — вкрадчиво, почти нежно спросил он, и от этой нежности по коже Утахиме пробежал мороз. — Смотрели что-то пугающее на ночь? Или, может быть... вам показалось, что вы не одни? Пальцы Утахиме побелели от того, с какой силой она сжала края столешницы. Откуда он мог знать? Это было просто совпадение. Наглая, случайная догадка типичного манипулятора, который пытается вывести собеседника из равновесия. Она глубоко вдохнула, силой воли заставляя себя успокоиться, загоняя страх обратно в темный угол подсознания. — Мой режим сна — не ваше дело, Годжо, — её голос прозвучал как лязг металла. Холодный, отстраненный, режущий. — В ту сумму, которую вы заплатили, входит исключительно моя квалификация как реставратора. Я продаю свое время и навыки работы с антиквариатом. Я не продаю светские беседы, я не работаю аниматором для заскучавших богачей, и я не намерена развлекать вас болтовней. Она взяла в руки пинцет, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен. — Если вам так не хватает общения — наймите себе психотерапевта или сходите в хост-клуб. А здесь мастерская. И у меня есть работа. Сатору медленно выпрямился. Его светящиеся глаза сузились, изучая её лицо. Она снова закрылась. Возвела вокруг себя бетонную стену профессионализма, о которую разбивались все его попытки зацепить её за живое. Этот контраст между мимолетным, сладким ароматом её страха и её железной выдержкой действовал на него как самый сильный афродизиак. Ему хотелось разнести этот стол в щепки, прижать её к стене и заставить этот пульс колотиться так быстро, чтобы она забыла все свои надменные фразы. Но он был древним хищником. Он умел ждать. Он умел наслаждаться охотой, в которой жертва даже не подозревала, что загнана в ловушку. — Как жестоко, — Сатору нацепил очки обратно, возвращая на лицо маску беспечного плейбоя. Он поправил воротник светлого пальто и усмехнулся. — Вы разбиваете мне сердце, сэмпай. Но я упорный. Он направился к выходу, его шаги снова стали бесшумными. У самой двери он остановился, взялся за латунную ручку и бросил на неё взгляд через плечо. — Во вторник я приду снова, Утахиме. И буду приходить каждый вторник и каждую пятницу. Даже если флейта будет заперта в вашей чудо-камере, а вы будете упорно делать вид, что меня здесь нет. Он приоткрыл дверь, впуская в помещение гул токийской улицы. — Постарайтесь сегодня выспаться. Усталость притупляет бдительность. А в этом городе... по ночам бывает очень неспокойно. Особенно в последнее время. Колокольчик звякнул, обрывая фразу. Дверь закрылась, отрезая Сатору Годжо от её мира. Утахиме осталась стоять над столом. Пинцет в её руках мелко дрожал. Последняя фраза отдалась в голове гулким эхом, смешавшись с воспоминанием о прочитанной накануне новости — растерзанные туристы, кровь, смытая дождем. Она бросила взгляд на бронированную дверь мастерской, затем на термостат. Холод снова не спешил уходить. И впервые за три года работы в этом полуподвальном помещении, Утахиме захотелось закрыть все замки не на два, а на три оборота. Утахиме потеряла счет времени. Когда она наконец отложила пинцет и сняла увеличительные очки, стрелки настенных часов показывали половину первого ночи. Глаза невыносимо жгло от напряжения, а спина затекла так, что каждое движение отзывалось тупой болью между лопатками. Она выключила настольную лампу, погрузив мастерскую в густой мрак, подсвеченный лишь зелеными индикаторами гидрокамеры. Выйдя на улицу и провернув ключ в тяжелом замке, Утахиме поежилась. Ночная прохлада пробиралась под пальто, а пустая, слабо освещенная улица выглядела совсем не так уютно, как днем. В памяти, совершенно некстати, всплыли вчерашние кадры из новостей: полицейские мигалки, желтая лента оцепления и короткая строчка про растерзанные до неузнаваемости тела. Ещё пару дней назад она бы спокойно пошла домой пешком, наслаждаясь тишиной. Но сегодня холодный ветер, гуляющий по переулкам, казался зловещим. Утахиме достала телефон и открыла приложение такси. Экран высветил возмутительный ценник — пятничный спрос взвинтил тариф в три раза. Она нажала «Заказать», но колесико загрузки продолжало бесконечно крутиться. Машин не было. Все разъезжались из баров и клубов ближе к центру. Она стояла под тусклым козырьком мастерской, нервно обновляя экран раз за разом, пока пальцы не начали замерзать. — Пятница. Сейчас быстрее пешком дойти, чем дождаться свободную машину. Голос раздался совсем близко, вынырнув из темноты. Утахиме резко дернулась, едва не выронив телефон на мокрый асфальт. Сердце взорвалось в груди паническим стуком. В голове мелькнули дикие звери, разорванные туристы, кровь. Она отшатнулась к стене, инстинктивно выставляя перед собой сумку, как щит, и широко распахнутыми глазами уставилась на силуэт. — Эй, тише. Извините, я не хотел вас напугать, — фигура сделала шаг в круг света от уличного фонаря, примирительно подняв руки. Темная куртка, длинные черные волосы, собранные в небрежный пучок, и мягкая, немного виноватая улыбка. В мочке уха блеснул черный плаг. Это был не дикий зверь и не ледяной монстр с сияющими глазами. Это был Сугуру Гето. Утахиме шумно, прерывисто выдохнула, опуская сумку. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя дрожь в коленях. — Гето, — выдохнула она, прижимая холодную ладонь к груди. — Вы меня до смерти напугали. Вы что тут делаете в такое время? — Возвращаюсь со смены, — Сугуру кивнул в сторону перекрестка. — Кофейня закрывается в полночь, пока всё убрал, пока кассу сдал. А вы? Не поздновато для работы? — Засиделась, — Утахиме кивнула на тяжелую дверь мастерской за своей спиной. — Сложный механизм. Потеряла счет времени. А теперь вот... — она показала ему экран телефона с всё еще крутящимся колесиком поиска водителя. — Пытаюсь уехать. Пешком сегодня идти совершенно не хочется. Сугуру бросил взгляд на её телефон, потом посмотрел на темную, безлюдную улицу. — В этот район таксисты по пятницам едут неохотно, — спокойно констатировал он. Он перевел взгляд на её побледневшее лицо и крепко сжатые на ручке сумки пальцы. — Если вам некомфортно идти одной, я могу вас проводить. Мне всё равно в ту же сторону, к станции метро. Утахиме замерла, взвешивая предложение. Идти по темным улицам с парнем, которого она видела всего один раз в жизни, было нарушением всех базовых правил безопасности. Здравый смысл кричал, что нужно вежливо отказаться, вернуться в мастерскую, запереться и ждать машину хоть до утра. Но она посмотрела на Сугуру. От него пахло обжаренными кофейными зернами и обычным стиральным порошком. Он стоял расслабленно, держал дистанцию и не пытался давить. В нём не было той пугающей, хищной ауры, которая исходила от Сатору Годжо, заставляя воздух искрить. Сугуру был понятным, нормальным и удивительно заземляющим. — Вы уверены? — с сомнением спросила она. — Вам ведь, наверное, хочется поскорее домой после смены. — Я люблю гулять пешком, — он легко пожал плечами и улыбнулся. — К тому же, оставлять девушку одну на темной улице после таких новостей, как вчера... моя совесть мне этого не простит. Упоминание новостей окончательно перевесило чашу весов. Он тоже знал. Он тоже был нормальным человеком, который опасается темноты и маньяков. Утахиме сбросила заказ в приложении и убрала телефон в карман пальто. — Хорошо. Буду вам очень благодарна, Гето. — Можно просто Сугуру, — он чуть отошел в сторону, пропуская её вперед. — Пойдемте. Здесь минут двадцать быстрым шагом, если срезать через парк. Они пошли по освещенной стороне улицы. Тишина между ними была комфортной, не требующей неловких разговоров. Сугуру шел рядом, подстраиваясь под её шаг, и впервые за этот долгий, изматывающий день Утахиме почувствовала, что может расслабить плечи и просто дышать. Они свернули с главной улицы, углубившись в лабиринт более узких, слабо освещенных переулков. Влажный воздух скрадывал звуки, и стук их шагов по мокрому асфальту казался единственным шумом в спящем городе. Утахиме шла чуть медленнее своего обычного темпа. Присутствие Сугуру рядом действительно успокаивало. В нем не было ни капли той подавляющей, искрящейся энергетики, которая заставляла её задыхаться в собственной мастерской. Он шел расслабленно, держа руки в карманах темной куртки, и не пытался заполнить тишину бессмысленной болтовней. — Так значит, реставрация антиквариата? — наконец нарушил молчание Сугуру, когда они миновали закрытый газетный киоск. Его голос звучал с искренним, ненавязчивым интересом. — Звучит как профессия, требующая ангельского терпения. Я бы, наверное, сломал что-нибудь в первый же день. — Терпение — это главное, — Утахиме слабо улыбнулась, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах. — Большую часть времени это пыльная, кропотливая рутина. Приходится буквально собирать историю по щепкам. Но когда видишь, как мертвая вещь снова начинает звучать или выглядеть так, как сотни лет назад... это стоит всех затекших мышц. А вы, Сугуру? Кофейня — это ведь не предел мечтаний? Он тихо, бархатисто рассмеялся. — Скорее, временное убежище. Я учусь в магистратуре, социальная антропология. Но последний год выдался... тяжелым. Слишком много теории, слишком много людей с их проблемами, которые я пытался разобрать на винтики. В какой-то момент я понял, что перегорел. Взял академический отпуск, чтобы просто пожить нормальной жизнью. Варить кофе, видеть, как люди улыбаются, получая свой утренний капучино. Заземляет, знаете ли. — Понимаю, — кивнула Утахиме. — Иногда нужно просто делать что-то руками, чтобы голова отдохнула. Они подошли к небольшому скверу, который нужно было пересечь, чтобы выйти к её улице. Из-за недавнего дождя старые фонари вдоль дорожки мерцали, бросая на мокрый асфальт длинные, искаженные тени. Сугуру слушал её рассказ о капризном палисандре, когда внезапно почувствовал странный, ледяной укол у основания шеи. Температура воздуха, казалось, резко упала на десяток градусов. Сугуру инстинктивно втянул голову в плечи, почувствовав, как под курткой поползли мурашки. Это был первобытный, глубоко заложенный в человеческой ДНК инстинкт — чувство, которое испытывает травоядное, когда на него из высокой травы смотрит высший хищник. Он не сбил шаг, но его глаза рефлекторно скользнули вправо, в густую тень между деревьями и глухой стеной старого кирпичного здания. Там кто-то был. Сугуру не смог рассмотреть деталей в непроглядном мраке, но человеческий силуэт угадывался абсолютно четко. Фигура стояла неестественно ровно, сливаясь с темнотой. Абсолютно бесшумно. Но что заставило сердце Сугуру пропустить болезненный удар — это то, где находилась эта фигура. Она стояла не на земле. Силуэт возвышался на узком, покатом металлическом карнизе второго этажа, где ни один нормальный человек не смог бы удержать равновесие даже днем, не говоря уже о скользкой после дождя ночи. На долю секунды Сугуру показалось, что во мраке блеснули два неестественно ярких, светящихся голубых огонька. Как отражение света в глазах кошки, только цвет был ледяным, пронзительным. Мозг антрополога мгновенно попытался рационализировать увиденное. «Паркурист? Городской сумасшедший? Взломщик? Отражение неоновой вывески с соседней улицы на мокром стекле?» Но липкий страх, сжавший внутренности, говорил о другом. Тот, кто стоял там, смотрел не на него. Этот тяжелый, давящий взгляд был сфокусирован на идущей рядом Утахиме. Сугуру резко отвел глаза, заставив себя смотреть только вперед. Если он сейчас остановится, если покажет пальцем или просто ускорит шаг, Утахиме заметит. Она и так была на грани паники, когда он окликнул её у мастерской. Вспомнив новости о жестоком убийстве в лесопарке, Сугуру принял единственно верное, как ему казалось, решение. Не провоцировать. Не пугать девушку. Он плавно, словно случайно, сместился чуть правее, закрывая собой Утахиме от темного переулка, и незаметно напряг плечи, готовясь к любому развитию событий. — ...и поэтому иногда приходится использовать синтетические смолы, хотя традиционалисты меня за это бы прокляли, — продолжала Утахиме, не заметившая его заминки. — А чем вы планируете заниматься после академического отпуска? Её голос звучал спокойно, и Сугуру заставил себя улыбнуться, хотя мышцы лица казались деревянными. — Пока не решил, — его голос прозвучал так же ровно, как и минуту назад, хотя ему стоило огромных усилий не оборачиваться. — Возможно, уйду в преподавание. Оказалось, что наблюдать за людьми со стороны гораздо безопаснее, чем пытаться активно вмешиваться в их жизни. Они миновали сквер. Холодный, давящий взгляд в спину исчез так же внезапно, как и появился, словно кто-то просто выключил рубильник. Сугуру почти физически ощутил, как воздух снова стал нормальным, пригодным для дыхания. «Господи, ну и паранойя, — мысленно обругал он себя, расслабляя сжатые в кулаки руки. — Наслушался новостей, вот и мерещатся маньяки-акробаты на каждом карнизе. Надо поменьше пить кофе на ночь». Они вышли к освещенному подъезду многоквартирного дома. Утахиме остановилась у ступеней и повернулась к нему. В свете фонаря у входа она выглядела уставшей, но куда более расслабленной, чем час назад. — Мы пришли. Это мой дом, — она достала ключи из кармана пальто и с искренней благодарностью посмотрела на Сугуру. — Огромное вам спасибо. Правда. Если бы не вы, я бы, наверное, до утра стояла у мастерской. Я у вас в долгу. — Никаких долгов, — мягко улыбнулся Сугуру, чувствуя, как остатки напряжения покидают его тело при виде её спокойного лица. — Я рад, что смог составить вам компанию. Заходите внутрь, Утахиме. На улице всё еще сыро. Они попрощались. Сугуру дождался, пока тяжелая дверь подъезда захлопнется за ней и в окне лестничной клетки загорится свет, сопровождающий её подъем на нужный этаж. Только убедившись, что она в полной безопасности, он развернулся, чтобы пойти к станции метро. Он бросил короткий, внимательный взгляд на темную улицу позади себя. Ничего. Только мокрый асфальт, желтый свет фонарей и обычная токийская ночь. Никаких теней на карнизах. Никаких светящихся глаз. Сугуру поднял воротник куртки и зашагал к метро, твердо решив, что завтра же начнет спать положенные восемь часов, чтобы мозг перестал подкидывать ему галлюцинации в стиле дешевых триллеров. А где-то в нескольких кварталах от него, на крыше высотного здания, Сатору Годжо лениво свесил ноги вниз, глядя в ту сторону, где скрылась Утахиме. Белый шоколад с матчей таял на языке, но совершенно не перебивал горечь раздражения. — Социальная антропология, значит... — промурлыкал Сатору в пустоту ночного неба. Зрачки в его глазах сузились в вертикальные щели. — Какой скучный, правильный мальчик. Посмотрим, насколько хватит твоего исследовательского интереса, когда ты поймешь, куда именно залез. Выходные прошли для Утахиме в блаженном, почти терапевтическом вакууме. Она отключила рабочий телефон, заварила огромный чайник с жасмином и провела субботу и воскресенье, не вылезая из мягкой домашней одежды. Никаких новостей, никаких криминальных сводок и, самое главное, никаких мыслей о пугающих силуэтах за окном. Квартира снова стала её неприступной крепостью, пахнущей свежей выпечкой и кондиционером для белья. Но календарь был неумолим. Вторник обрушился на Токио сухой, ветреной погодой. В мастерской было тихо, только мерно гудела камера гидратации в углу. На часах светилось 14:55. Утахиме методично втирала защитную мастику в деревянный корпус старинного метронома, с силой нажимая на бархотку. Она ловила себя на малодушной мысли: а вдруг он не придет? Вдруг этому избалованному богачу наскучила игра в ожидание? Флейта надежно заперта за стеклом, смотреть не на что, трогать нечего. Нормальный клиент давно бы позвонил и спросил, когда забирать готовую работу, избавив всех от своего присутствия. Но Сатору Годжо не был нормальным клиентом. Ровно в 15:00 над дверью пронзительно звякнул колокольчик. Утахиме даже не вздрогнула, но её пальцы на мгновение замерли. Воздух в мастерской моментально изменился. От двери потянуло знакомым, пробирающим до костей холодом, запахом озона и жженой карамели. Температура в помещении словно рухнула на несколько градусов, заставляя тонкие волоски на руках Утахиме встать дыбом. Она не подняла головы, продолжая втирать мастику круговыми движениями. Сатору вошел бесшумно. Сегодня на нем был темный, графитовый плащ, небрежно расстегнутый воротом, и всё те же черные очки. Однако привычного сценария не последовало. Он не стал подходить к красной линии на полу, не стал нависать над её рабочим столом и отпускать комментарии по поводу её пульса. Вместо этого он сделал пару шагов в сторону, подцепил мыском тяжелого ботинка старый венский стул, предназначенный для посетителей, и одним плавным движением развернул его спинкой вперед. Оседлав стул, он скрестил длинные ноги в щиколотках, положил руки на спинку и уложил на них подбородок. Поведение было настолько нетипичным, что Утахиме всё-таки скосила глаза. Сатору сидел расслабленно, почти лениво, и просто смотрел на неё сквозь темные стекла. — Потрясающие выдались выходные, не находите, Утахиме? — его голос прозвучал мягко, бархатисто, без привычной ядовитой насмешки. Она вернула взгляд к метроному. — В камере всё без изменений, Годжо. Влажность поднята на два процента, процесс идет по плану. — Я не про флейту, — он отмахнулся, словно речь шла о какой-то безделице. — Я про выходные. Знаете, я был на одном приеме. Старые семьи, ужасно скучные люди. Считают себя элитой, а на деле — просто пыль в красивой одежде. Разговоры об акциях, о наследстве, о том, кто кого переиграл. Воздух там был такой спертый, что хотелось вырвать кому-нибудь сердце, просто чтобы оживить обстановку. Фигурально выражаясь, конечно. Утахиме перевернула метроном, нанося мастику на другую сторону. — Угу, — механически отозвалась она. Её совершенно не интересовали светские рауты Сатору Годжо. Она мысленно составляла список расходников, которые нужно заказать до конца недели, и высчитывала пропорции растворителя для завтрашней работы. Сатору продолжал говорить. Его низкий, гипнотический баритон заполнял мастерскую. Он описывал какие-то нелепые костюмы политиков, жаловался на отвратительное качество вина, которое подавали на приеме, и на то, как утомительно быть центром внимания, когда вокруг одни идиоты. Он говорил минут десять. Утахиме кивала в нужных местах, выдавала дежурные «надо же» и «как интересно», ни на секунду не прерывая полировку дерева. Её мозг успешно фильтровал его монолог, превращая его в фоновый шум, вроде радио. Внезапно Сатору замолчал. Тишина обрушилась на мастерскую так резко, что Утахиме всё же подняла глаза. Он больше не лежал подбородком на сложенных руках. Он сидел прямо, идеально ровно, и смотрел на неё. Из-за очков было не видно глаз, но Утахиме физически ощутила тяжесть этого взгляда — плотного, изучающего, хищного. — Вы меня совершенно не слушаете, — констатировал он без тени обиды, скорее с каким-то странным удовлетворением. — Я работаю, Годжо. У меня нет времени на обсуждение ваших светских вечеринок, — она отложила бархотку и начала протирать руки сухой бумажной салфеткой. Сатору медленно поднялся со стула. Тот едва слышно скрипнул, когда он перенес вес. Он сделал два шага к её столу, остановившись ровно на границе пресловутой красной линии. — Тогда давайте обсудим кое-что более практичное, — он засунул руки в карманы плаща. Ледяной воздух вокруг него, казалось, уплотнился. — Сегодня вечером. Часов в восемь. Я забронировал столик в «Жоэль Робюшон». Там отличная изоляция от уличного шума, тусклый свет и мясо, которое не портят лишними специями. Вы составите мне компанию. Утахиме замерла с наполовину скомканной салфеткой в руках. Она посмотрела на его идеально невозмутимое лицо, на дорогие очки, на расслабленную позу человека, не привыкшего слышать отказы. А затем искренне, коротко рассмеялась. Это был не кокетливый смешок. Это был сухой, отрывистый звук абсолютного непонимания абсурдности ситуации. — Вы шутите, — она покачала головой, выбрасывая салфетку в мусорное ведро. — С чего вы вообще взяли, что я соглашусь? — С того, что вам нужно нормально питаться, а не перебиваться лапшой навынос, — Сатору чуть склонил голову набок, но его тон оставался ровным. — И потому что я приглашаю. — Вы мой клиент, Годжо. Очень проблемный, очень навязчивый клиент, — Утахиме уперлась ладонями в край стола, глядя прямо на него. — Я не смешиваю работу и личную жизнь. И уж тем более я не хожу по ресторанам с людьми, которых едва знаю. Нет. Воздух в мастерской треснул. Сатору не пошевелился, но пространство вокруг него словно потемнело. Тени по углам помещения стали гуще. Тот самый мороз, который до этого лишь неприятно покалывал кожу, теперь ударил по легким, заставляя Утахиме непроизвольно задержать дыхание. Его губы скривились в жесткой, лишенной всякого веселья усмешке. — Вот как, — голос Сатору упал на октаву, превратившись в тихий, рокочущий рык, от которого завибрировали инструменты на столе. — С малознакомыми вы, значит, никуда не ходите. Он вспомнил пятницу. Ночной переулок. Длинные черные волосы парня, пахнущего дешевым кофе, и то, как расслабленно шли плечи Утахиме рядом с этим смертным ничтожеством. Она смеялась с ним. С человеком, которого видела один раз в жизни. А ему, Сатору, который принес ей себя на блюде, она сейчас швыряла в лицо отказы. — Ну да, конечно. Не пойдет она, — раздраженно, с неприкрытой злостью бросил он, процедив слова сквозь стиснутые зубы. Хищник внутри него требовал перешагнуть эту чертову красную линию, разнести стол в щепки, схватить её за плечи и заставить смотреть в глаза, пока она не поймет, кому именно говорит «нет». Но он резко развернулся на каблуках. Полы графитового плаща взметнулись, едва не смахнув со стойки лоток с инструментами. — До пятницы, мастер Иори, — сухо отчеканил он, даже не обернувшись. Сатору толкнул дверь с такой силой, что колокольчик над ней не просто звякнул, а отчаянно забился в истерике. Дверь с грохотом захлопнулась. Утахиме осталась стоять в звенящей тишине. Она судорожно выдохнула, чувствуя, как мелко дрожат колени. В мастерской было невыносимо холодно. Настолько, что на стекле гидрокамеры, прямо напротив того места, где только что стоял Сатору Годжо, образовался тонкий, полупрозрачный слой инея.