Искусство реставрации

Среда выдалась промозглой. Небо затянуло плотной серой пеленой, грозящей сорваться мелким, колючим дождем. Утахиме решила зайти в кофейню на углу перед тем, как открыть мастерскую. Ей нужен был крепкий кофе и что-нибудь существенное на обед, чтобы не отрываться от работы. Теплое помещение кофейни пахло корицей и свежей выпечкой. За стойкой стоял Сугуру. На нем была простая черная рубашка с закатанными рукавами и форменный фартук. — Доброе утро, Утахиме, — он улыбнулся, протирая холдером блестящую поверхность кофемашины. — Черный, без сахара? — Доброе утро. Да, и еще тот сэндвич с курицей на вынос, пожалуйста, — она подошла к стойке, чувствуя, как напряжение в плечах немного отпускает в этой уютной, предсказуемой обстановке. Они лениво перекидывались короткими фразами. Говорили о погоде, о том, что коммунальные службы опять не справляются с влажностью на улицах, о новых сортах зерен, которые завезли в кофейню. Это была абсолютно нормальная, пустая болтовня, которая прекрасно разгружала голову. Над барной стойкой негромко бубнил плазменный телевизор, настроенный на утренний новостной канал. Диктор с тревожным лицом зачитывал сводку происшествий. На экране замелькали кадры желтой полицейской ленты, натянутой между деревьями. «...очередное жестокое нападение зафиксировано минувшей ночью в районе лесополосы. Полиция обнаружила тела двоих молодых людей. Характер повреждений вновь указывает на нападение крупного дикого животного. Власти призывают жителей воздержаться от вечерних прогулок...» Утахиме перевела взгляд на экран. Дикие животные. Снова. Она вдруг поймала себя на мысли, что подобные новости крутили по телевизору годами — раз в пару месяцев где-то на окраинах или в глухих парках находили растерзанных людей, и всё всегда списывали на медведей или стаи бродячих собак. Раньше она просто пропускала это мимо ушей, переключая канал. Но после той бессонной ночи и черного силуэта на балконе эти репортажи стали вызывать у неё глухое, неприятное чувство тревоги. — Готово, — голос Сугуру вырвал её из оцепенения. Он поставил на стойку бумажный стаканчик с горячим кофе и крафт-пакет с сэндвичем. Утахиме потянулась за кошельком. В этот момент колокольчик над входной дверью звякнул. Звук был обычным, но воздух в кофейне изменился за долю секунды. Запах корицы и молотого кофе мгновенно перебило тяжелым ароматом жженого сахара и озона. Температура словно упала на несколько градусов. Утахиме замерла с открытым кошельком в руках. Сатору Годжо стоял на пороге кофейни. В своем дорогом, идеально скроенном светлом пальто, темных очках и с той самой расслабленной, хищной походкой он выглядел здесь абсолютно чужеродно. Как бенгальский тигр, случайно зашедший в вольер с домашними кроликами. Его присутствие было слишком громким, слишком дорогим и пугающе неуместным для такого простого, заурядного места. Несколько посетителей за столиками невольно обернулись, притихнув. Сатору не обратил на них ни малейшего внимания. Он безошибочно направился прямо к барной стойке, остановившись рядом с Утахиме. — Надо же, какое совпадение, — его губы растянулись в широкой, ленивой улыбке. Утахиме медленно закрыла кошелек. — Вы меня преследуете, Годжо? — Исключительно по воле случая. Просто шел мимо и решил выпить кофе, — Сатору облокотился на стойку, вторгаясь в её личное пространство ровно настолько, чтобы она снова почувствовала этот странный, исходящий от него мороз. Он окинул взглядом скромный интерьер кофейни: потертые деревянные столы, меловую доску с меню, бумажные стаканчики. — Знаешь, я тут подумал... — он чуть наклонил голову к её плечу. — Может, мне просто нужно было пригласить тебя сюда, а не в тот ресторан? И ты бы сразу согласилась, м? Здесь так... атмосферно. Бедненько, но чисто. Утахиме резко повернула к нему голову, сжав челюсти от раздражения. — Я бы не согласилась ни при каком раскладе. И мы не переходили на «ты». — Как скажешь, Химе, — промурлыкал он, пробуя сокращенное имя на вкус. Оно прозвучало из его уст густо и собственнически. Утахиме вздрогнула. Никто не называл её так. Это прозвучало слишком интимно, слишком близко. Сатору продолжал улыбаться ей, но его лицо было повернуто к барной стойке. Поверх темных стекол очков он смотрел прямо на Сугуру. Сугуру стоял по ту сторону стойки, положив руки на столешницу. Он не отвел взгляд. Он смотрел на высокого блондина спокойно, но Утахиме краем глаза заметила, как напряглись мышцы на его предплечьях. Взгляд Сатору был тяжелым, физически осязаемым. В нем не было ни капли той легкомысленной дурашливости, с которой он только что разговаривал с Утахиме. Это был взгляд абсолютного, превосходящего хищника, который сканирует чужака на своей территории и оценивает, за сколько секунд сможет переломить ему шею. Он сверлил Сугуру глазами, словно пытался раздавить его одной лишь силой своей враждебности. — Ваш заказ, Утахиме, — ровно произнес Сугуру, пододвигая стаканчик с кофе ближе к ней, словно между ними не стояло этого давящего, ледяного напряжения. — Оплата картой или наличными? Сатору медленно перевел взгляд на крафт-пакет с сэндвичем, а затем снова на Сугуру. Его ухмылка стала острой, как лезвие. — Я заплачу, — безапелляционно заявил Сатору, доставая из кармана пальто черную банковскую карту без лимита и бросая её на стойку. — За кофе для моей спутницы и... что-нибудь самое сладкое из вашего меню. Для меня. Раз уж мы тут. Утахиме перехватила свою карточку и приложила её к терминалу быстрее, чем Сугуру успел потянуться за черным пластиком Годжо. Терминал пискнул, подтверждая оплату. — Я сама плачу за свой кофе, — холодно отрезала она, подхватывая стаканчик и пакет. — А вы наслаждайтесь десертами. Всего доброго, Сугуру. Она развернулась и пошла к выходу, даже не взглянув на Сатору. Тот не двинулся с места, провожая её фигуру взглядом. Только когда дверь за Утахиме закрылась, он медленно повернул голову обратно к баристе. Улыбка окончательно исчезла с его лица. Сугуру смахнул черную карту Годжо обратно в его сторону и взял тряпку, чтобы протереть и без того чистую стойку. — Что вам принести? — вежливо, но безэмоционально спросил он. Сатору смотрел на него еще пару долгих секунд. Мороз в воздухе стал таким плотным, что у Сугуру изо рта едва не вырвался пар при дыхании. — Ничего, — тихо, вибрирующим голосом ответил Сатору, забирая карту. Его пальцы на долю секунды сжались в кулак. — Местная еда... портит мне аппетит. Он развернулся и вышел из кофейни, оставив Сугуру стоять за стойкой с неприятным, колючим ощущением между лопатками. Тем самым ощущением, которое он испытал в темном переулке пару дней назад. Влажный, прохладный ветер ударил в лицо, стоило Сатору выйти из кофейни. Небо окончательно потемнело, сгущая тени между зданиями. Впереди, на расстоянии около пятнадцати метров, мелькнул подол пальто Утахиме. Она шла быстро, целеустремленно, крепко сжимая в руке бумажный стаканчик с кофе и крафт-пакет. Сатору сунул руки в карманы и неспешно пошел следом. Он не пытался её догнать. Пятнадцать метров — идеальная дистанция. Достаточно далеко, чтобы она не услышала его шагов, и достаточно близко, чтобы его сверхчувствительные глаза могли улавливать тепловой след её тела в сыром воздухе. Это была не прогулка. Это было выслеживание. Сатору двигался абсолютно бесшумно, плавно огибая редких прохожих. Он смотрел на прямую линию её спины, на то, как слегка раскачивается её сумка в такт шагам. Ни разу за весь путь Утахиме не обернулась. Ощущение того, что он может вот так просто идти за ней, оставаясь невидимым, странным образом успокаивало хищника внутри него, взбешенного сценой в кофейне. Утахиме свернула к своей мастерской. Зазвенели ключи. Тяжелая дверь поддалась, впуская её внутрь, и с глухим стуком захлопнулась, отрезая её от улицы. Через мгновение в узких окнах под самым потолком зажегся теплый желтый свет. Сатору остановился на противоположной стороне улицы, скрывшись в глубокой тени под козырьком закрытого книжного магазина. Грубый напор не работал. Деньги её не интересовали. Прямые приглашения вызывали только раздражение. Стена, которую она выстроила, была слишком прочной для лобовой атаки. Значит, нужно было найти дверь, которую она откроет сама. Он достал из внутреннего кармана пальто телефон. Экран тускло осветил его лицо. Тонкие пальцы быстро заскользили по сенсору. Ему нужна была правильная приманка. Что-то, от чего профессиональный реставратор, влюбленный в свою работу до фанатизма, просто физически не сможет отказаться. Несколько минут поиска в закрытых базах данных, доступ к которым был только у людей с очень большими деньгами, дали идеальный результат. В эту субботу, в закрытом галерейном комплексе в районе Роппонги, проводился элитный аукцион антиквариата. Выставлялись частные коллекции: музыкальные инструменты эпохи Эдо, старинные гравюры, инкрустированные шкатулки. Вход строго по именным пригласительным. То, что нужно. Сатору перешел на страницу организаторов. Купить два VIP-билета было делом одной минуты — черная карта без лимита решала любые вопросы. Теперь оставалась самая деликатная часть. Если он просто пришлет ей билет от своего имени, он полетит в мусорную корзину быстрее, чем Утахиме допьет свой кофе. Он открыл почтовый клиент. Зная официальный адрес её мастерской из бланка заказа, Сатору начал быстро набирать текст, параллельно запуская программу подмены электронного адреса отправителя. «Уважаемая Иори Утахиме. Организационный комитет аукционного дома выражает вам свое глубочайшее уважение. Учитывая ваш неоспоримый вклад в сохранение культурного наследия и высокую квалификацию в области реставрации, мы имеем честь пригласить вас в качестве почетного гостя на закрытые торги антиквариата...» Слова складывались в идеально сухой, официально-льстивый текст. Сатору прикрепил к письму сгенерированный электронный пропуск на одно лицо. Второй билет лежал в его собственном телефоне. Проверив маскировку адреса — теперь письмо выглядело так, словно пришло с официального домена галереи, — он нажал кнопку «Отправить». Экран мигнул, подтверждая успешную доставку. Сатору убрал телефон обратно в карман. Он посмотрел на светящиеся окна мастерской на другой стороне улицы. Губы медленно растянулись в предвкушающей, довольной улыбке. — Посмотрим, как ты откажешься от этого, Химе, — тихо произнес он в сырой воздух переулка. Он развернулся и зашагал прочь, растворяясь в серой токийской дымке, зная наверняка, что в эту субботу вечером её расписание уже занято им. Утахиме сняла влажное пальто, повесила его на крючок у двери и включила рабочий компьютер. Гудение процессора немного разбавило звенящую тишину мастерской. Ей нужно было заказать растворители и обновить базу данных клиентов, чтобы отвлечься от тяжелого осадка, оставшегося после сцены в кофейне. Она открыла рабочую почту. Среди спама от поставщиков древесины и счетов за электричество выделялось одно непрочитанное письмо. Отправитель — официальный домен крупного галерейного комплекса в Роппонги. Пометка: «Строго конфиденциально. Личное приглашение». Утахиме нахмурилась и кликнула по заголовку. Глаза быстро пробежались по ровным строчкам официального текста. «Организационный комитет... выражает глубочайшее уважение... закрытые торги антиквариата... частные коллекции эпохи Эдо, музыкальные инструменты...» В самом низу письма мерцал вложенный файл — именной VIP-пропуск с её фамилией и уникальным штрих-кодом. Утахиме откинулась на спинку кресла. Усталость как рукой сняло. Попасть на закрытый аукцион такого уровня для реставратора было сродни выигрышу в лотерею. Там выставлялись вещи, которые десятилетиями пылились в частных хранилищах и никогда не попадали в музеи. Возможность просто увидеть их вблизи, изучить технику старых мастеров стоила любых денег. Организаторы подобных мероприятий редко приглашали мастеров «с улицы», предпочитая работать только с проверенными экспертами. «Значит, кто-то из прошлых клиентов порекомендовал мою мастерскую», — логично рассудила она. Профессиональная гордость приятно согрела грудь, полностью вытеснив из головы мысли о наглом блондине и мрачных новостях. Она нажала кнопку «Печать». Из принтера с легким шуршанием вылез плотный лист с её именем. Суббота, девятнадцать ноль-ноль. Дресс-код — Black Tie.

***

Вечер субботы встретил Токио ясным, прохладным небом. Галерейный комплекс в Роппонги сиял приглушенной, дорогой подсветкой. У входа дежурила охрана, проверяя списки гостей и сканируя штрих-коды с невозмутимостью каменных статуй. Утахиме прошла внутрь. На ней было длинное, темно-синее шелковое платье. Закрытое горло, длинные рукава, ни одного глубокого выреза — идеальная, элегантная броня, в которой она чувствовала себя максимально защищенной. Волосы были собраны в строгий узел на затылке. Пространство аукционного зала пахло полиролью, дорогим парфюмом приглашенных гостей и легкими закусками, которые бесшумно разносили официанты. Звучал тихий, живой джаз. Атмосфера была пропитана теми самыми огромными деньгами, о которых Сатору отзывался с таким презрением в её мастерской. Утахиме взяла бокал минеральной воды с подноса проходящего мимо официанта и направилась к выставочным витринам, где экспонаты ожидали начала торгов. Она замерла перед толстым стеклом, за которым на бархатной подушке лежал старинный бива — японская лютня. Дерево было инкрустировано перламутром и слоновой костью. Работа была настолько тонкой, что Утахиме неосознанно подалась вперед, почти касаясь носом стекла, изучая угол наклона струнодержателя. Внезапно воздух вокруг неё изменился. Тот самый, до боли знакомый морозный сквозняк скользнул по открытой коже на затылке. Температура рядом с витриной рухнула вниз. Смесь аромата жженой карамели и озона ударила по обонянию, мгновенно перебивая запахи парфюма окружающих людей и дорогого дерева. Волоски на руках Утахиме встали дыбом. Мышцы спины напряглись до предела. — Потрясающая сохранность перламутра. Хотя, на мой взгляд, мастер немного переборщил с орнаментом на грифе. Слишком вульгарно для шестнадцатого века. Низкий, бархатистый голос раздался над самым её ухом. Утахиме медленно, словно преодолевая физическое сопротивление воздуха, повернула голову. Сатору стоял вплотную к ней. Идеально скроенный черный смокинг, белоснежная рубашка, расстегнутая на пару верхних пуговиц, никакого галстука. Вместо темных очков сегодня на нем были очки со слегка затемненными стеклами-градиентами. Они не скрывали его глаза полностью, позволяя Утахиме видеть этот хищный, светящийся голубой взгляд, который сейчас был прикован не к старинной лютне, а к её профилю. В голове Утахиме с пугающей ясностью сложился пазл. Письмо. Внезапное приглашение. VIP-пропуск. — Это были вы, — её голос прозвучал тихо, но каждое слово сочилось ядом. Сатору даже не попытался отпираться. Его губы растянулись в довольной, сытой улыбке победителя. Он сделал полшага в её сторону, так, что их плечи почти соприкоснулись. — Я же говорил, что мы проведем этот вечер вместе, Утахиме. Вы отказались от ресторана, пришлось проявить креативность. Вам нравится мой сюрприз? Она сжала ножку бокала с такой силой, что хрусталь жалобно скрипнул. Ей хотелось выплеснуть воду ему в лицо, развернуться и уйти. Но они находились в самом центре элитного зала. Вокруг стояли коллекционеры, кураторы музеев, потенциальные клиенты её мастерской. Устроить сцену здесь означало уничтожить свою профессиональную репутацию одним махом. Сатору прекрасно это знал. Он загнал её в угол в самом безопасном, на первый взгляд, месте. Использовал её страсть к работе как наживку, а правила приличия — как клетку. — Вы невыносимый, манипулятивный лжец, — процедила она сквозь зубы, глядя прямо перед собой на инкрустированное дерево лютни. — Я просто человек, который привык получать то, что хочет, — он наклонился еще ближе. Его холодное дыхание скользнуло по её шее, заставляя пульс совершить резкий, болезненный скачок. — А я хотел видеть вас сегодня. В этом платье. Его рука в черной перчатке легла на стекло витрины прямо рядом с её рукой. — Вы здесь. Вы никуда не уйдете, потому что торги за инструменты начнутся только через час, а вы не упустите шанс посмотреть на них, — Сатору говорил тихо, почти интимно, и для окружающих они выглядели как пара увлеченных коллекционеров. — Так что расслабьтесь, Химе. И позвольте мне угостить вас шампанским. Утахиме резко выдохнула через нос, не отстраняясь — отступать было некуда, сзади стояли другие гости. Она оказалась зажата между холодной витриной и еще более холодным, неотвратимым присутствием Сатору Годжо. Охота, о которой она даже не подозревала, официально перешла в новую, куда более опасную фазу. Утахиме сделала глубокий вдох, заставив себя отпустить ножку бокала. Она не собиралась доставлять ему удовольствие и устраивать сцену бегства. Если он думал, что может купить её присутствие с помощью VIP-билета и наглости, то он сильно недооценивал её упрямство. Она резко развернулась и зашагала к следующей витрине, ступая бесшумно, но твердо. Сатору не отставал. Он двигался ровно в полушаге за её левым плечом — достаточно близко, чтобы она постоянно чувствовала ледяной сквозняк, исходящий от его смокинга, но достаточно далеко, чтобы это не выглядело как откровенное преследование для остальных гостей. Они остановились у длинного стеклянного стенда, где покоился тринадцатиструнный кото эпохи Эдо. — Лаковое покрытие обновляли в конце девятнадцатого века, — вдруг произнес Сатору, небрежно засунув одну руку в карман брюк. Его взгляд скользил по изгибам темного дерева. — И сделали это отвратительно. Использовали слишком агрессивный растворитель, оригинальный золотой узор под ним помутнел. А эти микротрещины на резонаторе — результат быстрой сушки. Жалкое зрелище. Утахиме замерла. Она медленно перевела взгляд с таблички, на которой не было указано ничего, кроме названия инструмента и примерного года создания, на лицо Сатору. Она ожидала услышать от него что угодно: пошлую шутку, хвастовство ценником, откровенную скуку. Для неё он был просто очередным богатым выскочкой, который скупает антиквариат ради статуса, не понимая в нем ровным счетом ничего. Но его замечание было хирургически точным. Это был взгляд профессионала. Или того, кто видел, как этот инструмент создавался. — Выучили энциклопедию перед тем, как прийти сюда, Годжо? — язвительно бросает она, стараясь скрыть свое удивление. — Или наняли искусствоведа, чтобы он надиктовал вам умные слова в микронаушник? Сатору тихо, бархатисто рассмеялся. Яд в её голосе действовал на него лучше любого комплимента. Большинство женщин в этом зале уже давно бы заглядывали ему в рот, восхищаясь его эрудицией. Но Утахиме смотрела на него так, словно он был пятном плесени на редком пергаменте. И это заводило хищника внутри него до легкой дрожи в кончиках пальцев. — У меня просто отличная память, Химе, — он чуть склонил голову, глядя на неё сквозь градиентные стекла. — И безупречный вкус на старые, красивые вещи. Они двинулись дальше. Сатору ходил за ней по пятам, словно привязанный. Утахиме переходила от старинных ширм к инкрустированным шкатулкам, от ритуальных масок к холодному оружию, и у каждой витрины Сатору вставлял свои комментарии. — Эфес этой катаны перетянули заново лет тридцать назад. Кожа ската фальшивая, — бросал он у стенда с оружием. — Вы бы еще сказали, что сталь ковали не в ту лунную фазу, — огрызалась Утахиме, не отрывая взгляда от клинка, хотя прекрасно видела, что оплетка действительно была новоделом. — Именно. И баланс ни к черту, — легко соглашался он. — Керамика из Киото. Период Камакура, — произнесла Утахиме у следующей полки, рассматривая чашу для чайной церемонии. — Подделка, — тут же отозвался Сатору, нависая над её плечом. — Глазурь слишком ровная. В те времена мастера не умели добиваться такого идеального распределения температуры в печах. Это стилизация начала двадцатого века. Утахиме резко повернулась к нему. Их лица оказались в непозволительной близости. — Если вы такой непревзойденный эксперт, Годжо, зачем вам вообще понадобились услуги моей мастерской? Реставрировали бы свою флейту сами, раз вы всё знаете. — Я предпочитаю смотреть, как работаете вы, — он не отодвинулся ни на миллиметр. Его глаза мерцали за стеклами очков, изучая гневный румянец на её щеках. — Ваше раздражение делает этот процесс намного увлекательнее любой реставрации. Утахиме сжала губы в тонкую линию, развернулась так резко, что подол шелкового платья хлестнул его по ногам, и направилась к дальней части зала, где свет был более приглушенным. Сатору шел следом, упиваясь её реакцией. Охота на её территории, среди запаха воска, старой бумаги и дорогих духов, приносила ему извращенное, глубокое удовольствие. Они остановились у обособленной витрины в самом углу. Свет в зале начал медленно гаснуть — организаторы готовились пригласить гостей в главный зал для начала аукциона. Сатору встал рядом с ней. Холод, исходящий от него, казался единственным источником воздуха в душном, переполненном зале. Он опустил руки в карманы брюк и посмотрел на профиль Утахиме. Она всё еще тяжело дышала от злости, её глаза блестели в полумраке. Тон его голоса внезапно изменился. Насмешка и яд исчезли, уступив место спокойному, почти человеческому любопытству. — Чисто ради интереса, — тихо произнес Сатору, скользя взглядом по её шее. — Мы обошли почти весь зал. Из всего этого хлама... какая вещь понравилась вам больше всего? Утахиме слегка растерялась. Резкая смена его тона сбросила её с оборонительной позиции. В его голосе действительно не было ни капли издевки, только ровный, почти академический интерес. Не ожидая подвоха и на секунду забыв, с кем именно она разговаривает, Утахиме ответила честно. — Механическая шкатулка каракури эпохи Эдо. В третьем ряду, — она кивнула в сторону неприметного стенда. — Редчайшая работа со скрытым музыкальным механизмом внутри. Дерево сохранилось идеально, но шестеренки наверняка требуют ювелирной очистки. Это не просто антиквариат, это инженерное чудо своего времени. Сатору проследил за её взглядом, скользнув светящимися глазами по небольшому деревянному кубу за стеклом. Он ничего не ответил, лишь едва заметно кивнул, словно фиксируя эту информацию где-то в своей идеальной памяти. В этот момент по залу разнесся приятный звон хрустального колокольчика, и голос распорядителя пригласил гостей пройти в главный зал для начала торгов. Сатору слегка отступил, плавным жестом указывая направление. Утахиме, стараясь не задеть его плечом, пошла к двустворчатым дверям. Она достала свой VIP-пропуск, чтобы сверить номер места, но это оказалось излишним. Сатору уверенно провел её в первый ряд, к небольшим круглым столикам, предназначенным для самых привилегированных гостей. Разумеется, их места оказались за одним столиком. Когда Утахиме подошла к своему стулу, Сатору оказался рядом быстрее, чем она успела моргнуть. Он плавно выдвинул тяжелый стул с бархатной обивкой, ведя себя как образцовый, безупречный ухажер. Утахиме застыла на секунду, бросив на него подозрительный взгляд, но молча опустилась на сиденье. Сатору придвинул стул, и его ледяные пальцы в черных перчатках на мгновение скользнули по открытой коже на её затылке. От этого мимолетного, обжигающего холодом касания по её позвоночнику пробежала дрожь. Сатору обошел столик и опустился на стул напротив неё. Он закинул ногу на ногу, откинулся на спинку и сцепил пальцы в замок, не сводя с Утахиме внимательного взгляда из-под темных стекол. В полумраке аукционного зала он выглядел как ожившая, смертельно опасная тень. Начались торги. Утахиме старалась смотреть исключительно на сцену, где аукционист с поставленным голосом продавал гравюры, фарфор и старинные клинки. Цены взлетали до небес за считанные секунды. Сатору не проявлял к происходящему ни малейшего интереса. Он не поднимал свою номерную табличку, лишь лениво крутил в пальцах хрустальный бокал с водой, продолжая сверлить Утахиме глазами. — Лот номер двадцать четыре, — торжественно объявил аукционист. Ассистенты вывезли на сцену небольшой постамент. — Уникальная шкатулка каракури эпохи Эдо. Первозданная сохранность корпуса, скрытый музыкальный механизм. Стартовая цена... Утахиме невольно подалась вперед. В свете софитов резьба по темному дереву выглядела еще более завораживающей. — Пятьсот тысяч иен, — раздался голос с задних рядов. Сатору, до этого сидевший абсолютно неподвижно, медленно поднял свою табличку. — Миллион, — его низкий, ровный голос разнесся по залу, мгновенно привлекая внимание. Утахиме резко перевела взгляд на мужчину напротив. — Что вы делаете? — прошипела она, наклонившись над столиком. — Она не стоит таких денег, механизм наверняка сломан! Сатору проигнорировал её. — Миллион двести, — отозвался седой коллекционер за соседним столиком. Сатору даже не повернул головы в его сторону. Он смотрел только на Утахиме. — Два миллиона. По залу пронесся тихий шепоток. Цена уже превышала реальную стоимость шкатулки в несколько раз. — Два миллиона сто, — упрямо выкрикнул коллекционер, вытирая пот со лба. — Три, — лениво бросил Сатору, чуть склонив голову набок. Уголок его губ пополз вверх. — Три миллиона двести тысяч! — голос конкурента дрогнул, но азарт брал свое. Сатору тихо, раздраженно цокнул языком. Эта возня с мелкими ставками начала его утомлять. Ему было плевать на шкатулку, на её механизм и на историческую ценность. Единственной ценностью в этом зале была реакция женщины, сидящей напротив него. Он медленно поставил бокал на стол. Черные стекла очков сверкнули в свете софитов. — Десять миллионов, — ровно, безо всякого выражения произнес Сатору Годжо. В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Аукционист на сцене поперхнулся воздухом, забыв опустить молоток. Десять миллионов за деревянную шкатулку, красная цена которой не превышала и миллиона, было не просто переплатой — это было демонстрацией абсолютного, безумного превосходства, спорить с которым в здравом уме не стал бы никто. Седой коллекционер побледнел и медленно опустил свою табличку. Утахиме сидела с широко распахнутыми глазами, не веря тому, что только что произошло. Она смотрела на Сатору, который расслабленно откинулся на спинку стула. — Продано! — с задержкой в несколько секунд выкрикнул аукционист, с силой ударив молотком. Сатору наклонился вперед, опираясь локтями на стол, и его лицо оказалось совсем близко к лицу Утахиме. — Я же говорил, что у меня безупречный вкус на старые, красивые вещи, — прошептал он, и от ледяного холода в его голосе у неё перехватило дыхание. — И я всегда получаю то, что мне нравится. Любой ценой. Стук аукционного молотка всё ещё звенел в ушах Утахиме, когда она наконец обрела дар речи. — Зачем? — выдохнула она, не в силах оторвать взгляд от его самодовольного лица. — Зачем вам эта шкатулка, Годжо? Вы ведь даже не смотрели на неё до моего ответа. Сатору лениво покрутил в длинных пальцах пустой хрустальный бокал. Вспышки фотокамер с соседних рядов, где журналисты снимали эксцентричного покупателя, отражались в его темных очках. — Мне она совершенно не нужна, — спокойно ответил он, пожимая широкими плечами. — Но она нужна вам. Считайте это моим скромным подарком за то, что согласились провести этот вечер в моей компании. Утахиме поперхнулась воздухом. Десять миллионов иен. Скромный подарок. — Вы сошли с ума, — прошипела она, наклоняясь ближе, чтобы их не услышали соседи по столику. — Я не приму вещь такой стоимости. Это абсурд. Оставьте её себе, подарите кому-нибудь из своих светских знакомых. Мне от вас ничего не нужно. Улыбка Сатору стала тоньше, острее. Он медленно поставил бокал на стол и подался вперед. Окружающий шум аукциона словно отдалился, оставив их в ледяном, звенящем вакууме. — Отказы не принимаются, Химе. Сделка уже закрыта, — его голос звучал вкрадчиво, но в нем лязгнул металл. — Если вы так упрямитесь и не хотите забирать её... что ж. Я поставлю её у себя в ванной. Прямо рядом с душем. Глаза Утахиме расширились от неподдельного ужаса. — Вы... вы не посмеете. — Посмею, — легкомысленно отозвался Сатору, наслаждаясь её реакцией. — Дерево эпохи Эдо. Сложный, хрупкий механизм из углеродистой стали и латуни. Как думаете, сколько времени понадобится горячему пару и стопроцентной влажности, чтобы древесина разбухла, лак потрескался, а шестеренки намертво сожрала ржавчина? Неделя? Две? Это был удар ниже пояса. Самый подлый, изощренный шантаж, бьющий прямо в сердце её профессиональной этики. Он знал, что для неё позволить уничтожить исторический артефакт было физически невыносимо. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Грудь тяжело вздымалась под темным шелком платья. Сатору наблюдал за её внутренней борьбой с нескрываемым, голодным удовольствием. Он загнал её в угол, используя её же принципы. — Хорошо, — процедила она сквозь зубы, чувствуя себя абсолютно побежденной. — Я заберу её. Сатору довольно откинулся на спинку стула. — Вот и славно. И что принято говорить, когда вам дарят такие подарки? Утахиме сглотнула вязкую слюну. — Спасибо, — сухо, безжизненно выдавила она. — Всегда пожалуйста, — промурлыкал он. Остаток аукциона прошел для Утахиме как в тумане. Когда торги завершились, помощники организаторов с почтительным трепетом вынесли Сатору заветную шкатулку, упакованную в плотный защитный кофр. Он небрежно взял её за ручку, словно внутри лежал не антиквариат за десять миллионов, а коробка с дешевым печеньем. Они вышли из галереи в прохладную токийскую ночь. Ветер усилился, заставляя Утахиме плотнее запахнуть тонкое пальто поверх вечернего платья. — Моя машина на подземном паркинге, — произнес Сатору, останавливаясь у стеклянных дверей. — Я довезу вас до дома. — В этом нет необходимости, — Утахиме тут же сделала шаг в сторону дороги, доставая телефон. — Я вызову такси. Моего терпения на сегодня лимит исчерпан. Сатору плавно перегородил ей путь. Он не прикасался к ней, но его высокая фигура отрезала её от проезжей части. — Время близится к полуночи. Химе, вы же понимаете, что в выходные сложно найти такси? — его тон был спокойным, но в нем слышалась та же непреклонность, что и при покупке шкатулки. — К тому же, у вас в руках теперь ценный груз. Небезопасно ездить по ночному городу с вещью, о стоимости которой завтра напишут во всех утренних газетах. Утахиме замерла, палец завис над экраном смартфона. В памяти мгновенно всплыли темные переулки, сводки новостей о растерзанных людях и то липкое чувство чужого взгляда в спину. Она посмотрела на темный кофр в руке Сатору. Он был прав. Ехать с такой вещью в случайной машине было бы верхом легкомыслия. Она убрала телефон. — Только до подъезда. И ни слова о реставрации, — сдалась она, чувствуя, как остатки её сопротивления окончательно рассыпаются под его давлением. — Как пожелаете, — Сатору галантно, но с явной издевкой указал ей направление к лифтам парковки. В его груди хищник довольно рычал. Шаг за шагом он сокращал дистанцию, заставляя её садиться в его машину, принимать его подарки и играть по его правилам. И самое сладкое в этой игре было то, что она делала это сама. Они спустились на подземную парковку галерейного комплекса. Эхо их шагов — ритмичный цокот её каблуков и тяжелая, неслышная поступь его ботинок — гулко отскакивало от серых бетонных стен. — Знаешь, Химе, — внезапно нарушил тишину Сатору, плавно переходя на непринужденный тон, словно они были старыми приятелями, возвращающимися с обычной прогулки, — мне кажется, после сегодняшнего мы просто обязаны отбросить эти условности. Утахиме резко остановилась, едва не потеряв равновесие на высоких каблуках. — Я не давала вам права сокращать мое имя. И уж тем более не соглашалась переходить на «ты». Сатору обернулся. Его губы изогнулись в лукавой, почти мальчишеской улыбке, которая совершенно не вязалась с его пугающей, давящей аурой. Он подошел на полшага ближе, заставляя её запрокинуть голову. — Брось. Мы уже так прилично знакомы. Я только что купил тебе деревянную коробку по цене хорошего особняка в пригороде, а мы всё еще играем в «выканье», как чопорные аристократы на чайной церемонии. Это утомляет. Будет гораздо приятнее, если ты начнешь звать меня по имени. Просто Сатору. Попробуй, тебе понравится. Утахиме скрестила руки на груди, чувствуя, как абсурдность ситуации ломает её железобетонную выдержку. — Меня раздражает, когда вы... когда ты называешь меня Химе, — выплюнула она, сверля взглядом его темные очки. — Хорошо. Договорились. Мы переходим на «ты». Но только при одном жестком условии: ты забываешь это дурацкое прозвище навсегда. Сатору сделал вид, что глубоко задумался, склонив голову набок. — Справедливая сделка, — легко согласился он. В глубине его сияющих глаз плясали черти, ясно дающие понять: он не сдержит это обещание ни при каких обстоятельствах, но сама иллюзия компромисса его забавляла. Они подошли к гладкому, матово-черному спорткару, хищные, агрессивные обводы которого идеально гармонировали со своим владельцем. Сатору нажал кнопку на брелоке, и машина отозвалась тихим, глубоким рычанием. Он небрежно, почти швырком отправил бесценный кофр с антикварной шкатулкой на заднее сиденье, словно это был пакет с продуктами из круглосуточного супермаркета. Затем галантно, с нарочитой театральностью, распахнул перед Утахиме пассажирскую дверь, приглашающе поведя рукой. Она молча скользнула в салон, утопая в мягкой коже цвета темного шоколада. Внутри пахло дорогой отделкой, кондиционером и тем самым сладковатым ароматом жженой карамели с примесью морозного озона, который, казалось, въелся в саму суть этого мужчины. Сатору обошел капот и занял водительское кресло. Двигатель ожил с сытым урчанием, и машина плавно выкатила с подземного паркинга на залитые желтым светом фонарей улицы ночного Токио. Салон автомобиля представлял собой замкнутое, интимное пространство, и Утахиме отвернулась к окну, надеясь провести поездку в спасительном, равнодушном молчании. Но у Сатору были совершенно другие планы. Одной рукой небрежно вращая обшитый алькантарой руль, он искоса поглядывал на её профиль, освещаемый вспышками неоновых вывесок. Веками ему не приходилось прилагать никаких усилий, чтобы добиться женского внимания. Достаточно было одного взгляда, легкого вампирского внушения, подчиняющего волю, или просто демонстрации своей абсолютной власти. Но эта женщина была выкована из другого металла. Её не брал гипноз, её не ослепляли богатство и статус. И Сатору, древний, непобедимый хищник, внезапно с раздражением осознал, что за столетия абсолютного превосходства он совершенно, катастрофически разучился нормально ухаживать за женщинами. — Знаешь, Химе... — начал он, демонстративно проигнорировав её гневный вздох при звуке запретного прозвища. — Я тут подумал. Раз уж ты теперь счастливая обладательница такого сокровища, мы могли бы отпраздновать это. Есть одно отличное место, закрытый джаз-клуб на крыше небоскреба. Звезды там кажутся такими близкими... почти такими же яркими, как твои глаза, когда ты пытаешься прожечь во мне дыру. Утахиме медленно повернула к нему голову. Её тонкие брови поползли вверх, скрываясь под челкой. — Серьезно? — сухо уточнила она. Сатору не смутился, хотя сам почувствовал, насколько фальшиво и приторно это прозвучало в воздухе. Он предпринял вторую попытку, решив добавить немного тяжеловесной "романтики". — Я серьезен как никогда. Я бы, конечно, пригласил тебя на ночную экскурсию в лучший музей Токио, но боюсь, на твоем фоне все эти древние, безжизненные статуи покажутся просто грудой блеклых камней. Ты ведь сама как редчайшее произведение искусства, требующее особого, трепетного... восхищения. В салоне повисла тяжелая тишина, нарушаемая только шуршанием низкопрофильных шин по асфальту. Утахиме смотрела на его идеальный, выточенный профиль. На эти безупречные, аристократичные черты лица, дорогие дизайнерские очки и кашемировый смокинг. На этого пугающего, властного человека, который только что с непроницаемым лицом спустил десять миллионов иен на аукционе просто ради того, чтобы загнать её в угол, а теперь с серьезным видом выдавал фразы, достойные дешевых бульварных романов в мягкой обложке. И вдруг она не выдержала. Сначала это был тихий, сдавленный смешок. Она прикрыла рот ладонью, отворачиваясь к окну, но плечи предательски затряслись. Смех — искренний, звонкий и абсолютно неконтролируемый — прорвался наружу, заполняя салон дорогого спорткара. Это была нервная реакция на всё пережитое за вечер напряжение, на первобытный страх последних дней, на абсурдность ситуации и на его абсолютно нелепые, неуклюжие попытки быть обольстительным. — Годжо... боже мой, — она вытерла выступившую от смеха слезинку, глядя на него с нескрываемым, чистым весельем. — Ты где вообще этих фраз нахватался? В пыльных архивах, которые я реставрирую? Сатору слегка нахмурился, хотя уголки его губ тоже дрогнули, подчиняясь её настроению. — Что не так? По-моему, звучало весьма поэтично и изысканно. — Это звучало ужасно! — Утахиме снова рассмеялась, окончательно сбрасывая с себя панцирь ледяной отчужденности и строгости. — Ты говоришь, как какой-то замшелый дед, который в последний раз ухаживал за девушками лет сто назад, во времена немого кино! «Звезды кажутся близкими», «произведение искусства»... Тебе самому-то не смешно от этой пошлости? Вместо того чтобы разозлиться или оскорбиться на уязвленное самолюбие, Сатору замер. Слова «лет сто назад» попали в цель с ироничной, пугающей точностью, о которой она даже не подозревала. Но гораздо важнее было совершенно другое. Он слушал её смех. Впервые за всё время их странного, напряженного знакомства она смеялась рядом с ним. Не язвила, не защищалась сарказмом, а искренне, открыто смеялась, откинув голову на кожаный подголовник. Её пульс, который он отчетливо чувствовал даже сквозь гул мощного мотора и музыку в салоне, сейчас бился легко, ритмично и свободно, без малейшей примеси адреналинового страха или глухой враждебности. Хищник внутри него заурчал, но уже не от яростного голода и жажды крови, а от глубокого, неожиданного, почти человеческого удовольствия. Ему до одури понравилось быть причиной этого звука. — Значит, дед? — Сатору усмехнулся, плавно перестраиваясь в левый ряд и обгоняя поток машин. Напряжение в его позе исчезло, сменившись подлинной, непринужденной расслабленностью. — Ну хорошо, Химе. Раз уж мои проверенные временем методы тебе не по вкусу, придется радикально менять стратегию. Но учти, мой современный подход может оказаться куда более жестким и прямолинейным. Тебе придется несладко. — Только не называй меня Химе, — сквозь остаточный смех простонала Утахиме, устало, но комфортно прикрывая глаза. — Как скажешь, Химе, — бархатисто и самодовольно отозвался он. И в этот раз она даже не нашла в себе сил возмутиться, впервые за долгое время чувствуя себя в удивительной, парадоксальной безопасности в этой несущейся сквозь ночь машине рядом с самым опасным существом в Токио. Черный спорткар плавно, почти бесшумно затормозил у знакомого подъезда, светя фарами на мокрый асфальт. Тихий гул мощного двигателя стих. Утахиме щелкнула замком ремня безопасности, торопясь покинуть замкнутое пространство салона, пока этот странный, расслабленный морок окончательно не сбил её с толку. — Спасибо, что подвез. И за... всё остальное. Доброй ночи, Сатору, — быстро проговорила она, потянувшись к хромированной ручке дверцы. Ей хотелось поскорее оказаться в своей безопасной квартире, подальше от его пронизывающего холода и внезапно проснувшегося обаяния. Но её пальцы не успели коснуться металла. Ледяная, твердая ладонь Сатору накрыла её руку, мягко, но непреклонно останавливая движение. Утахиме вздрогнула от этого контраста температур. — Куда торопишься? — его голос прозвучал с легкой, почти мальчишеской интонацией. Прежде чем она успела возмутиться, Сатору отпустил её руку, распахнул свою дверь и выскочил из машины с проворностью, совершенно не свойственной его обычной ленивой грации. Он обогнул капот так быстро, словно боялся, что она сбежит, и услужливо распахнул перед ней пассажирскую дверь, одновременно вытаскивая с заднего сиденья тяжелый кофр с антикварной шкатулкой. Утахиме выбралась из низкого салона на свежий ночной воздух, поправляя подол платья. Она скрестила руки на груди, глядя на то, как он стоит перед ней с этой дурацкой, довольной улыбкой, держа в одной руке коробку за десять миллионов. — Мог бы и дальше сидеть там, дед, — саркастично бросила она, вздернув подбородок. — Я в состоянии сама открыть себе дверь. Вместо того чтобы ответить очередной язвительной колкостью, Сатору вдруг рассмеялся. Это был не его привычный бархатный, снисходительный смех хищника. Это был искренний, звонкий, абсолютно по-детски радостный звук, который эхом разнесся по пустой спящей улице. Ему, прожившему века, это обращение «дед» от смертной девушки казалось самой уморительной вещью на свете. Не переставая улыбаться, он переложил кофр в левую руку, а правой плавно, но уверенно перехватил ладонь Утахиме. Она инстинктивно дернулась, собираясь вырвать руку, но Сатору чуть склонил голову, не сводя с неё своих невозможных, светящихся во мраке глаз, и прижался губами к тыльной стороне её ладони. Его губы оказались неожиданно мягкими, но обжигающе холодными. В реальном времени этот жест занял от силы пару секунд. Но в голове Утахиме время словно сгустилось, превратившись в вязкую смолу. Шум ночного города исчез. Она чувствовала только ледяное прикосновение его губ к своей коже и пронзительный взгляд, который он не отрывал от её лица даже во время поцелуя. От этого контраста — старомодного, почти рыцарского жеста и дикой, первобытной энергетики, исходящей от него, — по венам прокатилась горячая волна. Кровь мгновенно прилила к щекам. Утахиме смутилась, чувствуя, как сердце сбивается с ритма, предательски ускоряя шаг. Первая мысль кричала: отдернуть руку, отругать, оттолкнуть. Но пальцы предательски расслабились в его захвате. Она осталась стоять неподвижно, позволяя этому затянувшемуся, обжигающему мгновению длиться. Сатору медленно выпрямился, не выпуская её руки. Его большой палец едва заметно, дразняще погладил её костяшки. Он прекрасно слышал, как изменился её пульс, и хищная, собственническая тень снова мелькнула на его лице. — Спокойной ночи, Химе, — прошептал он, вкладывая ручку кофра в её ладонь. — До вторника. И не забудь: мы перешли на «ты». Он выпустил её руку, отступил на шаг и, не дожидаясь ответа, сел обратно в свой спорткар. Утахиме стояла у подъезда с тяжелой коробкой в руках, глядя, как красные габаритные огни машины скрываются за поворотом, и всё ещё чувствуя на своей коже фантомный, ледяной ожог его губ. Черный спорткар с глухим рычанием сорвался с места, растворяясь в лабиринте ночных токийских улиц. Мощный двигатель спорткара глухо рычал, пожирая километры мокрого асфальта ночного Токио, но Сатору едва ли замечал мелькающие за тонированными стеклами неоновые огни. Он вел машину на чистых рефлексах, одной рукой небрежно придерживая руль, в то время как вторая — та самая, что всего несколько минут назад сжимала тонкое, живое запястье Утахиме, — сейчас покоилась на подлокотнике. На его холодных губах всё ещё горел фантомный, пульсирующий ожог её кожи. Сатору прикрыл глаза на долю секунды, втягивая воздух через нос. Салон автомобиля был пропитан её запахом. Тонкий аромат жасмина, старой бумажной пыли, древесной мастики и чего-то еще — сладкого, теплого, одуряюще живого. Он помнил, как дрогнули её пальцы в его руке. Помнил, как резко, почти в два раза, подскочил её пульс, когда он склонился к её ладони. Он был так близко, что сквозь тонкую полупрозрачную кожу видел, как темная, горячая кровь толчками бежит по венам, неся кислород к её бешено бьющемуся сердцу. Ему стоило колоссальных, нечеловеческих усилий не выпустить клыки в тот самый момент и не разорвать тонкое запястье, чтобы припасть к этому источнику жизни. Воспоминание об этой близости ударило по нервам с такой силой, что хищник внутри него взвыл. Голод проснулся мгновенно, не как легкая жажда, а как первобытная, скручивающая внутренности агония. Горло обожгло так, словно он проглотил горсть битого стекла. Зрачки за темными стеклами очков расширились, полностью поглотив радужку, а десны заныли от непреодолимого желания вонзить удлинившиеся клыки в плоть. Сатору глухо зарычал, до хруста сжимая оплетку руля. Ему нужно было утолить эту жажду. Срочно. Иначе инстинкты окончательно возьмут верх над рассудком. В былые времена — несколько столетий назад, когда он только познал проклятие вечной ночи и кровь диктовала ему свои условия — он бы не задумываясь свернул с трассы. Он бы помчался за город, в густые леса Окутамы, или спустился бы в самые грязные трущобы Эдо, чтобы выследить заплутавшего, ночного бродягу или случайного путника. Он помнил это упоение дикой охотой, помнил вкус ужаса и хруст ломающихся шей. Но сейчас сама мысль об этом вызывала у него лишь брезгливость. Рвать случайных людей в подворотнях или в лесу, оставляя после себя изуродованные трупы для утренних криминальных сводок? Это было убого. Варварство, недостойное его нынешнего статуса. Оставим дешевую резню тем низшим тварям и упырям, о которых сейчас кричат в каждом выпуске новостей. Сатору Годжо давно перерос эту стадию эволюции. Он был гурманом, атеистом среди монстров, выстроившим для себя идеальную, стерильную систему питания. К тому же, после запаха Утахиме кровь любого случайного прохожего казалась ему не более чем грязной водой из лужи. Он резко вывернул руль, меняя маршрут. Спорткар взвизгнул шинами на повороте, устремляясь к закрытому медицинскому сектору в районе Синдзюку. Через пятнадцать минут он уже спускался на цокольный этаж неприметной частной клиники. Охранная система пискнула, распознав его отпечаток пальца. Сатору толкнул тяжелую металлическую дверь и шагнул в ярко освещенное, стерильно-белое помещение морга, совмещенного с закрытой лабораторией. Воздух здесь пах формалином, спиртом и озоном. Сёко Иэйри сидела за металлическим столом, закинув ноги в белых кроссовках на край столешницы. На ней был помятый медицинский халат, а в зубах неизменно тлела сигарета, дым от которой сизой лентой тянулся к мощной вытяжке. Она оторвала взгляд от медицинской карты, которую лениво листала, и посмотрела на вошедшего. Ей не нужно было задавать вопросов. Достаточно было увидеть сведенные судорогой челюсти Годжо, его бледную до синевы кожу и то, как он тяжело, прерывисто дышит, словно загнанный зверь. — Выглядишь паршиво, Сатору, — меланхолично констатировала Сёко, выпуская струйку дыма. Она не испугалась. За годы их взаимовыгодного сотрудничества она видела его и не в таком состоянии. — Опять играл с едой и забыл пообедать? — Заткнись, Сёко, и дай мне то, за чем я пришел. Три пакета. Четвертая отрицательная, — прохрипел Сатору, сбрасывая кашемировое пальто на ближайший стул. Его голос вибрировал от сдерживаемой ярости и голода. Иэйри философски вздохнула, затушила сигарету о край металлической пепельницы и, не торопясь, подошла к огромному промышленному холодильнику с кодовым замком. Введя комбинацию, она достала три тяжелых, ледяных пакета с донорской кровью, высшего качества, без антикоагулянтов и примесей — специально подготовленные для её самого сложного и щедрого «пациента». Она бросила их на стол перед Сатору. Он даже не стал переливать содержимое в стакан или подогревать его, как делал обычно, изображая цивилизованность. Инстинкты вопили слишком громко. Сатору сорвал клыками пластиковый клапан первого пакета и жадно припал к нему. Густая, холодная жидкость хлынула в пересохшее горло, принося долгожданное, почти наркотическое облегчение. Он выпил первый пакет за несколько секунд, смяв пластик в кулаке и тут же потянувшись ко второму. Кровь была стерильной, правильной, питательной. Она успокаивала жжение в горле и заставляла светящиеся глаза постепенно возвращаться к нормальному человеческому виду. Но на вкус она была как пепел. Стирая тыльной стороной ладони красную каплю с подбородка, Сатору смотрел в пустую белую стену клиники. Донорская кровь могла поддерживать в нем жизнь, могла заглушить зверя, но она не могла утолить тот специфический, извращенный голод, который пробудила в нем Утахиме. Ему нужна была не просто плазма и эритроциты. Ему нужен был её страх, её сопротивление, её сбивающийся пульс и её сдавленный стон, когда он прокусит её теплую, бархатистую кожу. — Нашел кого-то особенного? — тихо спросила Сёко, наблюдая за тем, как он методично, но уже без прежней животной спешки, опустошает третий пакет. Она слишком хорошо знала этот взгляд. Взгляд одержимого хищника, который нашел свою идеальную жертву. Сатору выбросил пустую пластиковую тару в контейнер для биологических отходов. Он медленно вытер губы бумажным полотенцем, нацепил обратно свои темные очки и обернулся к Сёко. На его лицо вернулась привычная, высокомерная и ленивая ухмылка. Но в этой улыбке было столько мрачного, собственнического предвкушения, что даже у Сёко по спине пробежал неприятный холодок. — Я нашел шедевр, Сёко, — тихо, почти благоговейно произнес Сатору. — И я собираюсь наслаждаться им очень, очень медленно. Сёко скептически выгнула бровь, снова закурив сигарету. Выпуская изо рта густое облако сизого дыма. Она отложила медицинскую карту и смерила Сатору долгим, проницательным взглядом. В её мешках под глазами читалась хроника бесконечных ночных смен, а в циничной ухмылке — опыт человека, который слишком давно работает с нежитью и лишен каких-либо романтических иллюзий на их счет. — Шедевр, значит? — хмыкнула она, стряхивая пепел в металлическую раковину, её голос звучал сухо и буднично. — Знаешь, Сатору, я, конечно, не эксперт в вашей извращенной вампирской психологии. Моя работа — штопать людей, не задавая лишних вопросов, и доставать тебе качественный донорский материал, чтобы ты не слетел с катушек и не устроил резню в центре Токио. Но я помню твои истории. И я смотрю новости. Она кивнула в сторону небольшого телевизора, висящего под потолком клиники. Звук был выключен, но бегущая строка внизу экрана настойчиво мигала красным, сообщая всё те же детали о найденных в лесопарке Окутамы растерзанных телах. — Эти ублюдки за городом тоже, наверное, думали, что нашли что-то особенное, пока не выпили своих жертв досуха и не разорвали на куски, — холодно продолжила Сёко, скрестив руки на груди. — Ты уверен, что твой «шедевр» не окажется завтра в утренней криминальной сводке? Ты столетиями ни за кем не бегал. Тебе всегда приносили всё на блюдечке. А сейчас ты врываешься ко мне посреди ночи, трясешься от голода и выглядишь так, будто готов перегрызть глотку первому встречному. Это совершенно не похоже на твой хваленый абсолютный контроль. Воздух в морге мгновенно заледенел. Температура рухнула так резко, что на металлических каталках и хирургических лампах выступила тонкая, блестящая корка инея. Дыхание Сёко превратилось в белые облачка пара. Сатору медленно повернул к ней голову. Черные стекла очков не могли скрыть того факта, что пространство вокруг него начало искажаться, уплотняться от чистой, неконтролируемой ярости. — Не смей, — его голос упал до потустороннего, вибрирующего шепота, от которого мелко задрожало стекло в медицинских шкафах. — Не смей сравнивать меня с этой одичавшей падалью, Сёко. Те безмозглые упыри в лесу — просто животные, рабы своих примитивных инстинктов. Они жрут мясо, теряют рассудок и пачкают руки, потому что не способны на большее. Он сделал медленный, хищный шаг к её столу. В его движениях больше не было ленивой человеческой грации — сейчас это был чистый, первобытный хищник, чье раздутое эго было задето за самое живое. — А она... — Сатору запнулся. Его брови сошлись на переносице. Он мучительно искал правильные слова, чтобы описать то, что творилось у него внутри. Слова, вроде привязанности, заботы, трепета или, не дай бог, любви, даже не рассматривались его высокомерным сознанием. Эти человеческие, слабые концепции вызывали у него лишь презрительную усмешку. Ему нужно было объяснить это иначе. Языком собственника. Языком силы и абсолютного превосходства. — Она — это вызов, — процедил он, опираясь ледяными ладонями на край её рабочего стола. Металл под его пальцами жалобно скрипнул и начал прогибаться, деформируясь от нечеловеческого давления. — Это такое... странное чувство. Она не ведется на гипноз. Она смотрит на меня с искренним раздражением, когда должна падать на колени от страха или обожания. Её пульс идеально ровный, даже когда я стою в дюйме от её шеи. Я не хочу её просто убить или выпить. Сломать куклу слишком легко и невыносимо скучно, Сёко. Я хочу... я хочу разобрать её броню по кусочкам. Я хочу, чтобы она сама предложила мне свою кровь. Чтобы она добровольно, в здравом уме, шагнула в темноту ко мне. Это голод совершенно иного порядка. Он въедается в мысли. Сёко замерла, не донеся сигарету до губ. Она смотрела на побелевшие костяшки пальцев Сатору, оставляющие глубокие вмятины на толстой нержавеющей стали столешницы, и на то, как судорожно, почти болезненно сжаты его челюсти. Впервые за годы их тесного знакомства она почувствовала настоящий, холодный укол первобытного страха. Сатору Годжо, который всегда кичился своим абсолютным хладнокровием, цинизмом и равнодушием к миру смертных, сейчас выглядел одержимым, как безумец. Эта его новая "добыча" затронула в нем такие темные, глубоко спрятанные струны, о существовании которых он, возможно, и сам не подозревал. Он отчаянно отрицал любую сентиментальность, цепляясь за концепцию охоты и спортивного интереса, но интенсивность его подавленных эмоций пугала. Если эта девушка когда-нибудь отвергнет его окончательно или, что еще хуже, пострадает — этот город умоется кровью, и никакая полиция этого не остановит. Сёко медленно, контролируя каждое микродвижение, выдохнула дым прямо вверх. Инстинкт самосохранения истошно кричал ей отодвинуться, спрятаться, но холодный рассудок опытного врача удерживал её на месте. Она знала одно: Сатору её не тронет. Она была его единственным надежным поставщиком, его якорем в цивилизованном мире, человеком, который штопал его после редких, но жестоких стычек с другими кланами и хранил его грязные секреты. Их связывал циничный, но нерушимый прагматизм. — Странное чувство, значит, — спокойно, хотя и с легкой, предательской хрипотцой в голосе, повторила Сёко. Она осторожно затушила окурок о край пепельницы, стараясь не смотреть на изуродованную сталь под его руками. — Смотри только, чтобы это "странное чувство" не сожрало тебя самого изнутри, Годжо. Одержимость делает хищников слепыми и неосторожными. А неосторожные хищники рано или поздно попадают в капканы. Сатору резко отстранился от стола, прерывая тяжелый зрительный контакт. Морозная аура в помещении начала медленно, неохотно рассеиваться, уступая место привычному, резкому запаху формалина и спирта. Он подхватил свое кашемировое пальто, изящным, подчеркнуто небрежным движением перекинул его через предплечье и поправил съехавшие на нос очки. Маска высокомерного, неуязвимого и беспечного плейбоя вернулась на его безупречное лицо так быстро, словно её никто и не срывал. — Капканы ставят на диких зверей, Сёко, — бросил он через плечо, направляясь к тяжелой металлической двери на выход. Его голос снова звучал бархатисто, лениво и снисходительно. — А я сам выбираю, в какие игры мне играть и кто в них будет правилами. Выставь мне счет за эти три пакета в конце месяца, и отправь еще пару штук ко мне домой. Дверь с пневматическим шипением закрылась за ним, отрезая морг от остального мира и оставив Сёко в абсолютном одиночестве. Она поежилась, потерла замерзшие плечи, пытаясь согреться, и перевела долгий, задумчивый взгляд на глубокие вмятины, оставшиеся на толстой стали рабочего стола. — Идиот, — тихо, с горькой усмешкой пробормотала она в пустом помещении. — Ты даже не понимаешь, что уже проиграл.