Искусство реставрации

Прошло четыре дня. Четыре долгих, тягучих дня, насквозь пропахших антисептиком, крепким чаем и тишиной. Утахиме почти не выходила из квартиры. Она взяла больничный, отменила все встречи с клиентами и заперлась в своем безопасном коконе, позволяя телу и разуму прийти в себя. Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала. Она вставала перед зеркалом в ванной, включала яркий свет и смотрела на свое отражение. Сёко оказалась выдающимся врачом — швы были наложены ювелирно, отек быстро спадал, но факт оставался фактом. Тонкая, пока еще ярко-красная линия шрама пересекала её правую щеку и переносицу, навсегда разделив жизнь Утахиме на «до» и «после». Это было не просто увечье. Это была печать совершенно иного, темного мира, в который она случайно шагнула. А сам Сатору... исчез. Телефон Утахиме, который раньше разрывался от его наглых сообщений, дурацких исторических мемов и безапелляционных приказов, теперь молчал. Ни единого звонка. Ни одного курьера с цветами или антиквариатом. Годжо дал ей то самое пространство и время, о которых она просила своим тихим «не сегодня». Он отступил в тень, позволив ей самой решать, что делать с обрушившейся на неё правдой. И, к своему собственному раздражению, Утахиме поняла, что эта идеальная, уважительная тишина сводит её с ума гораздо сильнее, чем его назойливость. Она сидела на полу в гостиной, обхватив колени руками, и раз за разом прокручивала в голове события той ночи. «Я вампир, Утахиме». Звучало как бред сумасшедшего. Как сценарий для дешевого фильма ужасов. Но шрам на её лице горел вполне реальной болью, а память услужливо подкидывала образ того, как Сатору голыми руками расчленяет монстра, спасая ей жизнь. Он был чудовищем. Древним, безжалостным хищником, для которого человеческая жизнь не стоила и ломаного гроша. «Но он встал передо мной на колени», — шептал упрямый внутренний голос. Он мог стереть ей память (если вампиры это умеют). Мог запереть в своем пентхаусе. Мог просто выпить её, когда она потеряла сознание в его руках, ведь она сама истекала кровью прямо ему на рубашку. Но он с отчаянием рвал на себе одежду, чтобы остановить кровотечение, и смотрел на неё с такой пронзительной, человеческой болью, что у Утахиме до сих пор щемило сердце. Он признался, что изначально пришел за её кровью, но в итоге захотел просто быть рядом. Она глубоко вздохнула и потерла здоровой рукой виски. Прятаться вечно было нельзя. Иори Утахиме никогда не была трусихой. Рано или поздно ей придется выйти на улицу, вернуться в мастерскую, продолжить жить. И она абсолютно точно знала: она не хочет, чтобы Сатору Годжо навсегда остался лишь жутким воспоминанием из того переулка. Ей нужны были ответы. Ей нужно было посмотреть ему в глаза при свете дня. Она дотянулась до телефона, лежащего на журнальном столике. Открыла мессенджер. Контакт всё еще был записан как «Годжо (Не брать)». Утахиме усмехнулась абсурдности этой подписи, удалила приписку в скобках, оставив просто «Сатору», и открыла чат. Её пальцы на секунду зависли над клавиатурой. Сердце забилось чаще, разгоняя по венам адреналин. Она делает первый шаг. Она сама приглашает хищника на встречу. «Мне лучше. Швы заживают,» — набрала она и отправила. Галочки мгновенно окрасились в синий цвет. Он не просто прочитал сразу — он, казалось, гипнотизировал этот чат все эти четыре дня. Утахиме не стала дожидаться его ответа и быстро набрала следующее сообщение, устанавливая свои жесткие правила игры: «Нам нужно поговорить. Встретимся завтра в час дня. На нейтральной территории, где много людей и светло.» Она на секунду задумалась о месте. Кофейня Сугуру отпадала сразу — сталкивать лбами баристу, который чудом избежал смерти от лап упыря, и Сатору, который этого упыря уничтожил, было бы катастрофой. К тому же, Сатору там снова начнет вести себя как ревнивый собственник. Ей нужно было место, где он будет чувствовать себя не в своей тарелке, а она — в безопасности. «Кафе 'Светлый Лист' в торговом центре на Сибуе. Столик у окна. И только мы вдвоем. Без твоих фокусов и без попыток всё за меня оплатить.» Она нажала «Отправить» и бросила телефон на диван, словно он мог обжечь ей руки. Утахиме знала, что делает. Час дня. Самое яркое солнце. Огромные панорамные окна торгового центра. Она прекрасно помнила, как он отказался гулять с ней в парке, сославшись на «совет директоров». Она тестировала его. Если он действительно хочет быть с ней честным и готов играть по её правилам, он придет, несмотря на свою светобоязнь. Телефон на диване коротко завибрировал. Утахиме сглотнула и потянулась к экрану. От ответа Сатору веяло тем самым безоговорочным, пугающим подчинением, которое он продемонстрировал в клинике Сёко: «Я буду там ровно в час. Спасибо, Химе.» Никаких споров. Никаких шуток. Никаких попыток перенести встречу на вечер или в свой личный закрытый ресторан. Утахиме откинулась на спинку дивана и медленно выдохнула, глядя в потолок. Завтра ей предстоит пить чай с вампиром посреди шумного торгового центра. Жизнь определенно сделала слишком крутой поворот, но почему-то прямо сейчас страха больше не было. Было лишь острое, пульсирующее предвкушение. Кафе «Светлый Лист» находилось на одном из верхних этажей торгового центра в Сибуе. Как и обещало название, место было залито ослепительным светом. Огромные панорамные окна выходили на оживленный перекресток, стекло многократно отражало весенние солнечные лучи, а вокруг гудела абсолютно нормальная, человеческая жизнь: звенели чашки, переговаривались студенты, пахло выпечкой и жареными кофейными зернами. Утахиме приехала за двадцать минут до назначенного времени. Она заняла столик у самого окна, заказала себе зеленый чай и стала ждать. Волосы она оставила распущенными, чтобы они слегка прикрывали правую сторону лица. На свежий шрам был наклеен аккуратный медицинский пластырь. Утахиме нервно крутила в руках теплую чашку, глядя на залитую солнцем улицу. Погода, как назло, выдалась невероятно ясной. На небе не было ни единого облачка. На часах пробило 13:00. Сатору не появился. Утахиме нахмурилась. Неужели древний, всесильный вампир всё-таки струсил перед обычным ультрафиолетом? Но ровно в 13:05 стеклянные двери кафе раздвинулись, и внутрь вошел он. Сатору Годжо всегда привлекал к себе внимание, но сегодня взгляды посетителей были прикованы к нему по другой причине. В руках он держал закрытый массивный черный зонт-трость — абсолютно абсурдный аксессуар для такого безоблачного дня. На нем были привычные черные очки, темные брюки и легкая рубашка, но вся его сверхъестественная, текучая грация куда-то испарилась. Движения казались чуть более тяжелыми, словно на его плечи давил невидимый груз. Он безошибочно нашел взглядом Утахиме, подошел к столику, повесил зонт на спинку стула и медленно опустился на сиденье напротив неё. Прямо под прямые солнечные лучи, бьющие из окна. — Привет, Химе, — произнес он. Он попытался улыбнуться своей фирменной, самодовольной улыбкой, но вышло жалко. Улыбка получилась натянутой, болезненной и слабой. Утахиме присмотрелась к нему сквозь заливающий стол свет и ахнула. Его обычно идеальная, мраморная кожа сейчас имела нездоровый, почти пепельный оттенок. На лбу и висках блестела мелкая испарина. Грудь под рубашкой вздымалась чуть чаще обычного, а губы были совершенно бескровными. — Господи, Сатору... что с тобой? Ты болеешь? — слова вырвались у неё раньше, чем она успела вспомнить, кто сидит перед ней. Ей вдруг стало невыносимо неловко. Она специально выбрала это светлое, залитое солнцем место, чтобы проверить его, чтобы доказать самой себе, что контролирует ситуацию. А он сейчас сидел перед ней и буквально сгорал заживо. И хотя логика твердила, что её собственный шрам на лице — это частично его вина, видеть, как этот могущественный хищник добровольно терпит мучения из-за её упрямства, было тяжело. Сатору коротко, хрипло усмехнулся и откинулся на спинку стула, стараясь выглядеть расслабленным. — Нет, не болею. Просто... солнце, — он повел плечами, словно пытаясь сбросить озноб. — Для меня это работает как тяжелая лихорадка. Кровь закипает, температура подскакивает под сорок, жуткая мигрень. Ничего смертельного. Просто чертовски неприятно. — И ты всё равно пришел? Пришел пешком под солнцем, раз притащил зонт? — Утахиме недоверчиво покачала головой. — Ты мог бы сказать мне. Мы могли бы пересесть вглубь зала, где есть тень! — Ты выбрала это место и это время, Химе, — Сатору посмотрел на неё сквозь темные стекла, и в его голосе прозвучала тихая, но абсолютная непреклонность. — Я сказал, что буду играть по твоим правилам. Значит, я буду сидеть здесь и жариться, если тебе так спокойнее. К тому же, я заслужил это после того, как не смог уберечь твое лицо. Утахиме инстинктивно коснулась пластыря на щеке. Вся её заготовленная броня, все колючие вопросы, которые она репетировала дома, начали трещать по швам. Он не пытался давить на жалость, он просто констатировал факт: он принимает наказание. Она тяжело вздохнула, отодвинула свой чай и посмотрела ему прямо в глаза. Вокруг них смеялись люди, звенела посуда, а за их столиком разворачивалась драма, немыслимая для этого светлого, обыденного мира. — Хорошо. Раз уж мы здесь... я хочу знать всё, Сатору. Без твоих шуток, без увиливаний и без исторических мемов. Уголок его губ снова дрогнул в слабой улыбке. — Спрашивай. Я не собираюсь тебе лгать. В этом больше нет никакого смысла. — Как это произошло? — Утахиме подалась вперед, понизив голос, чтобы их не услышали за соседними столиками. — Как ты стал... таким? Ты родился вампиром? Или тебя кто-то укусил, как в кино? Сатору прикрыл глаза, пережидая очередную волну накатившей слабости от солнечного света, бьющего прямо в лицо. — В кино слишком много романтики, Утахиме. Я не родился таким. Я был человеком. Очень, очень давно. Эпоха Эдо, если тебе нужны точные даты, — его голос звучал ровно, почти монотонно. — Я был наследником могущественного клана Годжо. Меня готовили к власти, к управлению ресурсами и людьми. А потом... политические интриги. Предательство. Меня отравили собственные родственники, когда мне было чуть больше двадцати. Утахиме затаила дыхание, не перебивая. — Я умирал в страшных муках. Но глава враждебного теневого синдиката, с которым моя семья вела войну, решил, что смерть — это слишком легкий выход для наследника Годжо. Он был первородным. Он пришел ко мне, когда я уже не мог дышать, и предложил сделку. Жизнь в обмен на вечное служение его целям. Он обратил меня. Напоил своей кровью, пока в моих венах стыла моя собственная. Сатору открыл глаза. — Но он просчитался, Химе. Обращение не сделало меня его рабом. Оно многократно усилило то, кем я был при жизни. Я выжил, осознал свою новую силу и в первую же ночь уничтожил и его, и тех, кто меня отравил. С тех пор я... сам по себе. Бессмертный монстр с безлимитным банковским счетом и абсолютной скукой внутри. Утахиме слушала эту жуткую, кровавую исповедь, сидя в залитом солнцем кафе, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Это не было похоже на сказку. Это была история насилия, одиночества и выживания. — А как же солнце? Чеснок? Осиновые колья? Кресты? — она начала задавать вопросы, которые мучили её все эти дни, цепляясь за поп-культурные стереотипы, чтобы хоть как-то осмыслить происходящее. Сатору слабо усмехнулся, потирая висок ледяными пальцами. — Чеснок я просто не люблю, он портит вкус крови. Кресты — кусок дерева или металла, мне на них плевать, я не демон из преисподней, это биологическая мутация, а не мистика. Осиновый кол убьет меня ровно так же, как и любого человека, если воткнуть его прямо в сердце. Разрушение мозга или обезглавливание тоже сработают. А солнце... — он поморщился, когда яркий луч мазнул по его руке. — Солнце запускает в моих клетках ускоренную регенерацию, которая сжигает энергию в сто раз быстрее. Это вызывает лихорадку и истощение. Я не сгорю, но если просижу здесь еще пару часов — могу потерять сознание. Утахиме смотрела на его бледное лицо, на капельки пота на висках. Он сидел здесь, отвечая на её вопросы, позволяя ей препарировать свою природу, и не пытался защищаться. В нем не было ни капли той угрозы, которую она видела в переулке. — И часто ты... пьешь кровь? — наконец, Утахиме задала самый страшный для неё вопрос. Сатору посмотрел на неё очень внимательно. — Раз в несколько недель. Я покупаю запасы у Сёко или плачу огромные деньги добровольцам, которые подписывают договоры о неразглашении. Это сделка, Химе. Я не нападаю на людей. Но... Он замялся. И это мимолетное замешательство хищника поразило её больше всего. — Но когда я встретил тебя... — он тяжело сглотнул, — твой запах был другим. Он пробудил во мне те инстинкты, которые я считал давно мертвыми. Я хотел тебя. Всю, без остатка. Утахиме вздрогнула, но не отвела взгляд. — А сейчас? — тихо спросила она. — Чего ты хочешь сейчас, Сатору? Вопрос повис в залитом солнцем воздухе, смешиваясь с гулом кофейных машин и чужими разговорами. Сатору замер. Ответить на этот, казалось бы, простой вопрос для существа, прожившего сотни лет, оказалось невыносимо сложно. Древний вампир, привыкший оперировать категориями голода, контроля и власти, сейчас отчаянно барахтался в совершенно незнакомом ему океане. Эти липкие, неудобные, сугубо человеческие чувства, которые Утахиме пробудила в нем с первой их встречи, поначалу его жутко бесили. Они делали его уязвимым. Заставляли совершать глупости, ревновать к баристе, сидеть под палящим солнцем и рвать на себе одежду в приступе паники. Но именно сейчас, глядя на неё сквозь болезненную пелену солнечной лихорадки, он вдруг с кристальной ясностью осознал: эти бесящие чувства — единственное, что заставило его снова почувствовать себя живым. Он медленно, словно пробуя слова на вкус, нарушил тишину: — Я хочу... быть рядом с тобой, Утахиме. Сатору запнулся. Это прозвучало слишком просто, слишком обнаженно для него. Он наклонил голову, пряча глаза за темными стеклами очков, и вдруг издал тихий, глухой смешок. Его плечи едва заметно дрогнули. Он смеялся сам над собой — над всесильным монстром, который столетиями наводил ужас на теневой Токио, а теперь сидел в торговом центре, потел от солнца и краснел внутри, как школьник, наконец-то признавая правду перед самим собой. Утахиме нахмурилась. Пластырь на её щеке чуть натянулся. — Что смешного, Сатору? — строго, но без агрессии спросила она. Он медленно поднял голову. Улыбка на его бескровных губах стала мягкой, лишенной всякой иронии и высокомерия. Сатору протянул свою длинную, бледную руку через стол к её руке, лежащей у чашки с чаем. Но он не дотронулся до неё. Его пальцы замерли буквально в сантиметре от её кожи, строго соблюдая ту невидимую границу, которую она установила. Обостренными чувствами он физически ощущал тепло, исходящее от её ладони. — Смешно то, во что я превратился, Химе, — тихо, почти шепотом произнес он, не сводя взгляда с их рук. — Ты мне нравишься. Очень. И, наверное... то, что я сейчас чувствую — это и есть та самая любовь? Он снова коротко, нервно прыснул в кулак свободной руки и отвел взгляд в окно, словно ища там спасения от собственной неловкости. — Прости. Звучит как цитата из дешевой мыльной оперы, которую крутят по телевизору для домохозяек. Ты, должно быть, думаешь, что я окончательно спятил от ультрафиолета. Но Утахиме не смеялась. Она смотрела на его дрожащие, побелевшие от слабости пальцы, замершие в сантиметре от её руки. Смотрела на этого пугающего хищника, который прямо сейчас добровольно сдавал ей всё свое оружие, пытаясь облечь в слова то, что не умел выражать. Вся её броня, выстраиваемая годами одиночества и профессиональной отстраненности, дала окончательную трещину. Она перевела взгляд с его руки на его лицо, покрытое испариной. А затем сделала то, чего он совершенно не ожидал. Утахиме плавно подалась вперед и сама накрыла его холодную, мраморную ладонь своей теплой рукой. Она переплела их пальцы, крепко сжимая его кисть. Сатору резко вздрогнул, словно через него пропустили разряд тока. Он изумленно распахнул глаза под очками, уставившись на их сцепленные руки. Древний вампир, способный предвидеть движения врага за долю секунды, был абсолютно, тотально шокирован этим простым, человеческим жестом с её стороны. Он затаил дыхание, боясь спугнуть этот момент. Утахиме почувствовала, какой он холодный, несмотря на солнечный жар вокруг. Слова давались ей ничуть не легче, чем ему. Она была реставратором, привыкшим работать с безмолвным деревом, а не говорить о высоких материях. — Ты... ты придурок, Годжо, — её голос немного дрожал, и она говорила слегка сбивчиво, путаясь в формулировках. Она опустила взгляд на их руки, чувствуя, как горят её собственные щеки. — И всё это звучит как полный бред. Ты вампир, я реставратор, ты меня пугаешь до дрожи, а я... я вообще не планировала никаких отношений. Но... Она крепче сжала его ледяные пальцы и заставила себя посмотреть прямо в черные стекла его очков. — Но когда ты пропал на эти дни, мне казалось, что стало слишком тихо. До тошноты тихо. Я... я чувствую почти то же самое, Сатору. Это всё дико странно и запутано, но я... я бы не хотела, чтобы ты пропадал из моей жизни. Понимаешь? Не исчезай. Сатору сидел неподвижно. Лихорадка, бившая его последние полчаса, словно отступила на второй план. Тепло её руки, её сбивчивые, неидеальные, но такие невероятно искренние слова прошили его насквозь. Он медленно перевернул свою ладонь, чтобы ответить на её пожатие, и его большой палец осторожно, почти невесомо погладил её костяшки. — Не исчезну, — хрипло, но с абсолютной, железобетонной уверенностью пообещал он. — Никогда. Только если ты сама меня не прогонишь. Но их хрупкий момент единения был грубо прерван физиологией. Не успел Сатору договорить свое обещание, как его пальцы, сжимающие руку Утахиме, внезапно ослабли. Он резко, судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы и с силой зажмурился. Ослепительный солнечный луч, пробившийся сквозь панорамное окно, ударил ему прямо в лицо. Пепельная бледность его кожи сменилась нездоровым, лихорадочным румянцем, а на лбу выступили крупные капли пота. Древний организм, сжигающий колоссальные объемы энергии на мгновенную регенерацию клеток под ультрафиолетом, начал давать сбой. Сатору тяжело оперся локтем о стол, пряча лицо в ладони, и глухо, болезненно выдохнул. Утахиме мгновенно отпустила его руку и подскочила со своего места. Вся её неловкость испарилась, уступив место холодному, прагматичному контролю. Она не знала, как именно работает вампирская анатомия, но инстинкт самосохранения и здравый смысл кричали: ему срочно нужно укрытие. И, возможно, еда. От мысли о его «еде» по спине пробежал неприятный холодок. «К себе я его точно не повезу, — пронеслась в голове паническая, но твердая мысль. — Я только-только согласилась, что он мне нравится, подставлять шею в мои планы на сегодня не входит!» — Сатору, вставай. Нам нужно уйти отсюда, — скомандовала она, перекидывая ремешок сумочки через плечо и подхватывая его тяжелый зонт. — Быстро говори адрес. Где ты живешь? — Роппонги... Башня Мори, пентхаус, — едва ворочая языком, прохрипел Годжо. Его координация была нарушена, и, когда он попытался подняться, его слегка качнуло. Утахиме не раздумывая поднырнула под его руку, позволяя ему опереться на свое плечо. Для неё он был невероятно тяжелым — гора литых мышц и плотных костей, — но Сатору, даже находясь в полуобморочном состоянии, титаническим усилием воли старался не переносить на неё весь свой вес, чтобы не раздавить. Она торопливо вывела его из залитого светом торгового центра, на ходу вызывая такси через приложение. К счастью, черная машина с тонированными стеклами подъехала почти мгновенно.

***

Стоило дверям лифта в пентхаусе бесшумно разъехаться, открывая доступ в личные апартаменты Годжо, как Утахиме пораженно замерла. Это было не просто жилье. Это была крепость, погруженная в идеальный, спасительный полумрак. Сверхсовременные смарт-шторы наглухо блокировали любой намек на солнечный свет. Воздух здесь был прохладным, чистым и насквозь пропитанным запахом озона. Но любоваться интерьерами времени не было. Как только за ними захлопнулась входная дверь, остатки контроля окончательно покинули Сатору. Он отстранился от Утахиме, тяжело привалился спиной к прохладной стене прихожей и медленно, бессильно съехал по ней вниз, оказавшись сидящим на полу. Его голова откинулась назад, он тяжело, прерывисто дышал, стянув с лица темные очки и бросив их рядом с собой. Утахиме в панике опустилась перед ним на корточки. — Так, Годжо, не вздумай тут умирать, — нервно бросила она, оглядываясь по сторонам. — Что тебе дать? Где у тебя кровь лежит? В холодильнике? В каком-то специальном сейфе? Красный крест на дверце? Говори, я принесу! Сатору приоткрыл один глаз. Его полыхающая голубая радужка в полумраке казалась еще ярче. Услышав её лихорадочные вопросы, он вдруг фыркнул, и его грудь сотряслась от слабого, хриплого смеха. — Химе... — выдохнул он, чуть повернув к ней голову. Улыбка, хоть и вымученная, снова вернулась на его лицо. — Расслабься. Мне не нужна кровь, чтобы сбить температуру. Мне просто нужно было оказаться в тени. Утахиме застыла, хлопая ресницами. — В тени? — переспросила она. — То есть... мы могли просто пересесть в темный угол в том кафе?! Сатору виновато, но с явным лукавством пожал плечами, не отрывая затылка от стены. — Могли. Но ты так решительно скомандовала поехать ко мне, что спорить с тобой было бы преступлением. К тому же, здесь кондиционер работает лучше. Утахиме медленно закрыла лицо руками и протяжно, страдальчески застонала. Идиотка. Она сама, своими собственными руками притащила себя на территорию древнего хищника, поддавшись панике. Одно дело — держать дистанцию в людном торговом центре, и совершенно другое — сидеть на полу в его темном, огромном пентхаусе, где они были абсолютно одни. Ей было непривычно, неуютно и до одури волнительно. Но Сатору не лгал. Спасительный полумрак и прохлада камня делали свое дело. Буквально на глазах его дыхание выровнялось, испарина исчезла, а кожа приобрела свой привычный, аристократично-бледный оттенок. Спустя десять минут он уже плавно поднялся на ноги, без видимых усилий помог встать Утахиме и проводил её в просторную гостиную, предложив присесть на роскошный кожаный диван. Когда первая неловкость немного улеглась, повисла тишина, требующая продолжения их прерванного разговора. Утахиме забралась на диван с ногами, обняв подушку, словно щит. Сатору сел на противоположный край, повернувшись к ней вполоборота и внимательно изучая её лицо. — Раз уж мы выяснили, что ты не рассыплешься в прах, давай проясним главное, — Утахиме перешла в наступление, решив расставить все точки над «i». — Мы договорились не исчезать из жизней друг друга. Но твои... особенности, Сатору. Как это вообще должно работать? Я человек. Ты — вампир. Тебе нужно питаться. И я сразу говорю: я не собираюсь становиться твоим персональным пакетиком с соком по вечерам. Сатору тихо рассмеялся. В его смехе больше не было слабости, только искреннее, глубокое веселье от её прямолинейности. — Я уже говорил тебе, Утахиме: я использую донорские банки, — мягко пояснил он, закидывая ногу на ногу. — Мое питание никак не коснется тебя, если ты сама этого не захочешь. Я никогда не укушу тебя против твоей воли или из-за потери контроля. Моей выдержки хватит на двоих. Твоя безопасность для меня абсолютна. Он сделал паузу. Светящиеся глаза лукаво сузились, а на губах заиграла та самая дразнящая, самодовольная улыбка, по которой Утахиме, как бы она себе в этом ни отказывалась признаваться, уже успела соскучиться. — Но, просто ради исторической справки... — Сатору чуть подался вперед, понизив голос до бархатного, интимного шепота. — Укус первородного вампира не приносит боли, Химе. Слюна содержит особый фермент. Это... невероятно приятно. Настолько, что большинство людей умоляют продолжить. Так что, если когда-нибудь передумаешь... Утахиме закатила глаза так сильно, что они едва не остались под лобной костью. Она схватила маленькую декоративную подушку и несильно швырнула её прямо в его самодовольное лицо. Сатору поймал её одной рукой, даже не моргнув, и рассмеялся в голос. — Мечтай, дед, — фыркнула она, хотя её губы сами собой растянулись в ответной улыбке. — Тебе придется сильно постараться, чтобы я хотя бы пустила тебя на нормальное свидание, не говоря уже о твоих вампирских фокусах. Подушка, отбитая рукой Сатору, мягко приземлилась на ковер. Напряжение, висевшее между ними с той самой страшной ночи в переулке, окончательно растворилось в этом искреннем смехе. Утахиме оглядела просторную, погруженную в приятный полумрак гостиную. Минимализм, дорогое темное дерево, кожа и панорамные окна, надежно закрытые смарт-шторами. — Раз уж я случайно оказалась в логове древнего вампира, — Утахиме с любопытством склонила голову набок, — покажешь мне, как ты живешь? Должны же у тебя быть какие-то мрачные секреты. Гробы в подвале, летучие мыши под потолком? Сатору хмыкнул, поднимаясь с дивана и галантно протягивая ей руку. — Никаких гробов, Химе. У меня ортопедический матрас, спина за столетия, знаешь ли, тоже устает. Пойдем, проведу тебе экскурсию. Они неспешно прошлись по пентхаусу. Квартира казалась стерильно-идеальной, словно с обложки журнала по дизайну, пока они не зашли в дальнюю комнату, служившую Сатору кабинетом. Здесь, среди современных мониторов и стопок документов, на стене висела потрясающей красоты старинная картина, написанная на шелке. На ней был изображен традиционный японский сад с цветущей сакурой и деревянным поместьем. — Это мой родной дом. В Эдо, — тихо пояснил Сатору, проследив за её взглядом. — Точнее, то, что от него оставалось в моей памяти. Я заказал эту картину у одного мастера пару веков назад, чтобы не забыть, как выглядело место, где я вырос. Утахиме подошла ближе, завороженно разглядывая тонкие мазки. В её профессиональном мозгу тут же всплыла деталь, не дававшая ей покоя со вчерашней ночи. — Сатору... — она обернулась к нему. — Та флейта из черного дерева, которую ты принес мне на реставрацию. Я вчера очищала мундштук. И нашла там... — Засохшую кровь, — спокойно, но с заметной тяжестью в голосе закончил он за неё. Сатору подошел ближе и встал рядом, глядя на картину. — На этой флейте играла моя мать. У неё был невероятный талант. Когда меня отравили и обратили, а я в ответ вырезал всех предателей в поместье... я был не в себе. Мои руки были по локоть в крови. Я зашел в её комнаты, взял эту флейту и попытался сыграть мелодию, которую она любила, чтобы успокоить монстра внутри себя. Он опустил взгляд, и его длинные ресницы бросили тени на бледные скулы. — Я испачкал её. Своей первой кровью. С тех пор я ни разу к ней не прикасался. Я принес её тебе, потому что хочу очистить её от этого прошлого. Хочу восстановить её и однажды... просто сыграть снова. Как человек, которым я когда-то был. Утахиме слушала его, затаив дыхание. Сердце сжалось от пронзительной грусти, сквозящей в его словах. За маской всесильного, пугающего хищника скрывался тот, кто столетиями бережно хранил память о матери и цеплялся за хрупкий кусок дерева, как за якорь своей человечности. Она повернула голову и поняла, что Сатору больше не смотрит на картину. Он смотрел на неё. Внимательно, жадно и невероятно нежно. Незаметно для неё самой он сократил расстояние, оказавшись так близко, что она снова почувствовала его прохладный аромат озона и жженой карамели. Темные очки давно остались в коридоре, и сейчас в полумраке кабинета его глаза мерцали глубоким, спокойным океаническим светом. Сатору чуть склонил голову. Его взгляд скользнул по её губам, затем задержался на пластыре, скрывающем шрам, и снова поднялся к её глазам. — А сегодня... — его голос упал до того самого бархатного, вибрирующего шепота, от которого по коже бежали мурашки. — Сегодня тебя можно поцеловать? В его тоне не было давления. Только робкая, почти мальчишеская надежда, так не вяжущаяся с его природой. Утахиме не стала отводить взгляд. Она не стала возводить стены, шутить или выставлять руки вперед, как в тот дождливый вечер в машине. Все страхи остались там, в залитом солнцем кафе и в темном переулке. Она просто сделала полшага вперед, сокращая оставшиеся миллиметры, поднялась на мысочках и сама прижалась губами к его губам. Сатору шумно выдохнул, словно ждал этого момента целую вечность. Он не набросился на неё. Его руки, способные крошить бетон, опустились на её талию так бережно и невесомо, будто она была сделана из тончайшего фарфора. Губы Сатору были прохладными, но поцелуй оказался обжигающе нежным. Глубоко внутри него зверь рычал, требуя выпустить клыки, прикусить её нижнюю губу, пустить хотя бы каплю этой сладкой, сводящей с ума крови. Но человек, которым он снова себя почувствовал рядом с ней, наглухо, бескомпромиссно победил. Желание просто быть с ней, чувствовать её тепло, её доверие и её живое сердцебиение оказалось в тысячу раз сильнее любого вампирского голода. Он растаял в этом поцелуе, отдавая ей всего себя без остатка. Когда Утахиме, задыхаясь от нахлынувших эмоций, нехотя отстранилась, её щеки пылали. Она посмотрела на раскрасневшегося, счастливо улыбающегося Сатору и вдруг замерла. Её взгляд зацепился за его приоткрытые губы. — Годжо... — она моргнула, пытаясь сфокусировать зрение. — У тебя зубы стали больше. Сатору осекся. Инстинкты, разбуженные близостью и её бешеным пульсом, всё-таки дали о себе знать — его клыки непроизвольно удлинились, хищно выглядывая из-под верхней губы. Его глаза расширились от комичного ужаса. Древний вампир, гроза теневого мира, смущенно, как пойманный с поличным подросток, прикрыл рот ладонью. — Прости, — пробормотал он сквозь пальцы, и его уши едва заметно порозовели. — Я... я постараюсь это контролировать. Клянусь. Просто ты слишком хорошо на меня влияешь. Утахиме посмотрела на этого смущенного, могущественного и абсолютно невыносимого мужчину, закрывающего рот рукой. Она тихо рассмеялась, убирая его ладонь от лица, и поняла, что эта странная, пугающая, но невероятная история только начинается. И реставрировать ей придется не только старинную флейту, но и одно очень древнее, замерзшее сердце.