Искусство реставрации

Пятница, которую Утахиме ждала со странной, пугающей её саму смесью тревоги и предвкушения, превратилась в пытку тишиной. Ровно в 14:55 она поймала себя на том, что то и дело поглядывает на дверь, ожидая резкого звона колокольчика. В 15:00 ничего не произошло. В 15:15 в мастерской по-прежнему пахло только древесной мастикой и химикатами. Никакого морозного озона. Никакого запаха жженой карамели. Никакого Сатору Годжо в безупречном костюме, нагло переступающего красную линию. В 16:00 она сдалась и достала телефон. Под её вчерашним вопросом об ужине всё так же издевательски горела серая галочка «Прочитано». Он не пришел. Не позвонил. Не прислал отменяющее сообщение, не заказал курьера с дурацкой запиской. Он просто вычеркнул её из своего расписания, наказывая тотальным, глухим игнорированием. И самое обидное заключалось в том, что этот инфантильный, казалось бы, метод работал безупречно — к вечеру Утахиме чувствовала себя так, словно из неё выкачали весь кислород. Ожидание ужина, на который она вчера так не хотела идти, обернулось болезненной пустотой. Чтобы не сойти с ума от постоянного желания проверить мессенджер, Утахиме с головой ушла в работу. Она достала из камеры гидратации старинную флейту. Дерево, напитавшись влагой, ожило, его цвет стал глубже и насыщеннее. Утахиме открыла подаренный Сатору черный футляр, с легким трепетом достала один из швейцарских микро-скальпелей с эбеновой рукояткой и включила яркую кольцевую лампу. Нужно было очистить мундштук инструмента. Склонившись над бинокуляром, она аккуратно провела лезвием по внутренней кромке отверстия. На кончике скальпеля осталась странная, темная субстанция. Это была не обычная пыль или грязь, скопившаяся за столетия. Вещество имело непонятную, почти железистую консистенцию, которая от влажности камеры слегка размякла, превратившись в бурую, вязкую крошку. Утахиме принюхалась. В нос ударил резкий, отчетливый металлический запах. Запах ржавчины. Запах старого железа. — Кровь? — удивленно пробормотала она в тишину мастерской. Она нахмурилась, осторожно счищая субстанцию на ватный диск. Это действительно выглядело как очень, очень старая засохшая кровь, въевшаяся в микротрещины лака. «Ну, мало ли что там в древности случилось, — рационально рассудила Утахиме, отгоняя неприятный холодок, пробежавший по спине. — Эпоха Эдо была суровым временем. Может, музыкант поранил губу. Или участвовал в стычке, не выпуская инструмент из рук. Это всего лишь история». Она продолжила методично и скрупулезно очищать мундштук, слой за слоем удаляя следы чужого прошлого. За этой ювелирной, требующей абсолютной концентрации работой время потеряло свои границы. Мысли о высокомерном миллиардере и его обидах постепенно растворились в успокаивающей профессиональной рутине. Когда Утахиме наконец выключила лампу и разогнула затекшую спину, на часах светились красные цифры: 00:15. Она пораженно выдохнула. Засидеться до полуночи в пятницу, когда все нормальные люди отдыхают в барах или... ужинают в дорогих ресторанах на крышах небоскребов. Она снова вспомнила Сатору, зло мотнула головой и пошла собираться. Ночь выдалась на удивление теплой. Небо было ясным, ветер окончательно прогнал сырость последних дней. Вызвать такси на такое короткое расстояние казалось бессмысленным, к тому же после многочасового сидения в подвале ей жизненно необходимо было размять ноги. Утахиме решила пойти пешком. Токио в этом спальном районе уже спал. В отличие от сияющих неоном туристических кварталов, здесь улицы были пустынны. Только ровный, желтоватый свет фонарей и тихий шелест молодой листвы. Ни машин, ни случайных прохожих. Сначала эта пустота казалась умиротворяющей. Утахиме шла неторопливо, вдыхая свежий воздух и наслаждаясь тишиной. Но чем дальше она отдалялась от освещенного проспекта, углубляясь в лабиринт узких улочек, ведущих к её дому, тем сильнее становилось чувство смутной, нарастающей тревоги. Тени от зданий казались слишком длинными. Звук её собственных шагов эхом отскакивал от кирпичных стен, звуча неестественно громко. В памяти, как назло, всплыл рассказ Сугуру. «Бледный, как мертвец. Абсолютно, нечеловечески красные глаза. Бросился на меня из темноты». Утахиме поежилась, хотя на улице было тепло. Она ускорила шаг, плотнее запахивая легкое пальто. Оставалось пройти всего два квартала и один темный переулок, который существенно срезал путь до её подъезда. Она свернула в этот переулок. Фонарь здесь мигал, бросая на асфальт рваные, дерганые блики. И тут раздался звук. Впереди, метрах в пятнадцати от неё, в самом темном кармане между зданиями, где стояли мусорные контейнеры, громыхнуло так, словно на землю с высоты рухнуло что-то тяжелое и металлическое. За этим последовал глухой удар — будто мешок с костями с силой впечатали в кирпичную стену. И тихий, неестественный, булькающий хрип. Утахиме замерла как вкопанная. Сердце совершило кульбит и забилось где-то в горле с бешеной скоростью. Дыхание перехватило. Обычный бродячий кот не мог издать такого грохота. Пьяный прохожий не хрипел бы так жутко. Темнота переулка была непроглядной, и она не видела, что именно там происходит, но первобытный инстинкт самосохранения кричал ей бежать. Бежать без оглядки обратно на освещенную улицу. Её рука медленно, стараясь не делать резких движений, скользнула в карман пальто и судорожно, до побелевших костяшек сжала холодный корпус смартфона. Большой палец нащупал кнопку блокировки, готовясь экстренно набрать номер полиции. Или... другой номер, который она так и не удалила. Из мрака, куда не доставал свет мигающего фонаря, раздался тихий, влажный звук разрываемой ткани. А затем во тьме вспыхнули два тусклых, красных огонька. Они медленно повернулись в её сторону. Два тусклых красных огонька во тьме переулка не моргали. Они смотрели прямо на нее, и этот взгляд парализовал, словно яд, впрыснутый прямо в вены. Инстинкт выживания, дремавший где-то на генетическом уровне, внезапно взревел, перекрывая голос разума. Утахиме резко развернулась на каблуках. Сердце колотилось о ребра с такой силой, что отдавалось болью в висках. Она заставила себя сделать шаг, затем второй, переходя на быстрый, почти срывающийся на бег шаг. Ей нужно было выбраться на освещенную улицу. Туда, где есть машины, витрины круглосуточных магазинов, случайные припозднившиеся прохожие. Туда, где безопасно. Но Токио, этот гигантский, никогда не спящий мегаполис, словно вымер. Узкие улицы спального района были абсолютно, пугающе пустынны. Ни света фар, ни голосов — только гулкое, ритмичное цоканье её собственных туфель по асфальту, которое сейчас казалось ей оглушительным, как удары колокола, выдающим её местоположение. Дрожащими пальцами она нырнула в карман пальто и вытащила смартфон. Экран ослепительно вспыхнул в темноте. Большой палец завис над иконкой экстренного вызова полиции, но мозг, работающий на чистом адреналине, выдал совершенно нелогичный, но пугающе четкий расчет. Полиция будет задавать вопросы. Полиция будет ехать минут десять, а то и все пятнадцать. Диспетчеру придется объяснять, что именно она увидела — красные глаза? рычание во тьме? Её примут за сумасшедшую. А Сатору Годжо не будет задавать вопросов. В этой иррациональной, кошмарной ситуации он был единственным, кто казался соразмерным надвигающейся угрозе. Она открыла контакты и нажала на «Годжо (Не брать)». Гудок. Второй. Третий. Каждая секунда казалась вязкой, растянутой до бесконечности. Утахиме шла, почти срываясь на бег, постоянно оглядываясь через плечо. Темный переулок остался позади, но чувство чужого, тяжелого взгляда в спину никуда не исчезло. Оно липло к коже, заставляя волоски на затылке вставать дыбом. Свободной рукой она лихорадочно расстегнула молнию на сумочке, висящей на плече. Пальцы слепо зашарили по дну, расталкивая пудреницу, ключи и кошелек, пока не наткнулись на гладкую деревянную рукоятку реставрационного шила. Она крепко сжала её, чувствуя тяжесть холодной стали, и немного вытащила инструмент, чтобы в любую секунду пустить его в ход. На пятом гудке связь щелкнула. — Я слушаю, — голос Сатору прозвучал сухо, холодно и отстраненно. Он всё еще играл в свою игру уязвленного эго. — Сатору... — голос Утахиме дрогнул, выдавая её с головой. Она тяжело, прерывисто дышала, глотая слова. — Сатору, пожалуйста. Я... я шла из мастерской. В переулке за улицей Минами... там кто-то есть. Я слышала грохот и... глаза. У него красные глаза, Годжо. Как у того типа утром. Мне страшно. Ледяная отстраненность на том конце провода испарилась за долю секунды. На фоне послышался резкий грохот — словно тяжелое кресло отшвырнули в стену, — и звон разбитого стекла. — Где ты сейчас? Точно. Улицу, Химе. — Его голос упал до низкого, вибрирующего рыка, от которого у любого смертного кровь застыла бы в жилах. Но для Утахиме этот абсолютный, нечеловеческий контроль сейчас был спасением. — Я... я развернулась. Я иду обратно к мастерской, там крепкая дверь и свет. До неё минут пять. Пожалуйста, Сатору... —Не останавливайся. Иди на свет, Химе, и не смей бросать трубку, — приказал он. Шум на фоне исчез, сменившись свистом ветра — невозможным, оглушительным свистом, будто он находился не в пентхаусе, а уже летел сквозь ночной город. Утахиме крепко сжала телефон плечом, не выпуская рукоятку шила из руки. Она обернулась. Пусто. Улица позади неё была освещена желтыми фонарями, и на ней не было ни единой души. Ни сгорбленной фигуры, ни красных глаз. Только легкий ветерок гнал по асфальту пустой бумажный стаканчик. Она судорожно выдохнула, чувствуя, как напряжение немного отпускает сжатые судорогой мышцы. Показалось? У страха глаза велики, а она переутомилась, работая с въевшейся в старое дерево кровью. Тот бродяга в переулке мог быть просто наркоманом. — Вроде... вроде за мной никого нет, — сбивчиво проговорила она в трубку, опуская телефон. — Я почти дошла. Вижу вывеску соседнего кафе. Утахиме опустила телефон в карман, не сбрасывая вызов, и ускорила шаг. До спасительной тяжелой двери её подвала оставалось пройти всего один квартал. Она уже мысленно представляла, как повернет ключ в замке, как включит все лампы разом и заварит себе крепкий, сладкий чай, ожидая, пока Сатору ворвется внутрь. До мастерской оставалось метров пятьдесят. Утахиме завернула за угол здания, где свет уличного фонаря был особенно ярким, и резко затормозила. Прямо посреди тротуара, преграждая ей путь к спасительной двери, стоял мужчина. Он не был похож на того грязного, обезумевшего бродягу, с которым она столкнулась на прошлой неделе. На нем был дорогой, хотя и слегка помятый темный костюм. Волосы были аккуратно зачесаны назад. На первый взгляд он выглядел как обычный клерк, возвращающийся с корпоратива. Если бы не его лицо. Кожа мужчины имела нездоровый, пепельно-серый оттенок, словно её припудрили цементом. А когда он поднял голову и посмотрел на Утахиме, её легкие будто сжало железным обручем. Белки его глаз были полностью залиты кровью, а радужки полыхали в полумраке тем самым инфернальным, неестественным рубиновым светом. Он тяжело втянул воздух носом, и его губы растянулись в жуткой, ломаной ухмылке, обнажая нечеловечески длинные, заостренные клыки. В нос Утахиме ударил тошнотворный, сладковатый запах гниения, смешанный с ароматом дорогого парфюма. Всё внутри неё оборвалось. Рациональные объяснения сгорели в прах. Городские легенды Сугуру оказались реальностью, и эта реальность прямо сейчас стояла перед ней, скалясь от предвкушения. — Отойди! — голос Утахиме сорвался на крик, истеричный и громкий, эхом разнесшийся по спящей улице. Вороненая сталь тускло блеснула в свете фонаря. Она выставила инструмент перед собой, сжимая деревянную рукоятку обеими руками так сильно, что костяшки побелели. Ноги предательски дрожали, но она заставила себя встать в устойчивую позу. — Я сказала, отойди от меня! Полиция уже едет! — крикнула она, отступая на шаг назад. — Они будут здесь с минуты на минуту! Вампир не вздрогнул. Он лишь слегка склонил голову набок, разглядывая её с таким откровенным, гастрономическим интересом, что Утахиме затошнило. Его ухмылка стала еще шире. — Ага. Едет, — его голос звучал как скрежет ржавого металла по стеклу, влажный и булькающий. — Человеческие свиньи в форме всегда так медленно едут. К тому времени, как они приедут, от тебя останется только пустая, обескровленная оболочка, сладкая моя. Он сделал шаг вперед. Медленно. Вальяжно. Специально растягивая удовольствие, наслаждаясь густым ароматом её ужаса, который сейчас был для него лучшим аперитивом. — Не подходи! Я проткну тебя! — Утахиме выставила шило еще выше, целясь ему в лицо. — Какая кусачая еда, — монстр издал низкий, утробный смешок и сделал еще один неторопливый шаг в её сторону. Расстояние между ними сократилось до нескольких метров. — Твоя кровь пахнет так... чисто. Никаких наркотиков, никакого алкоголя. Только сладкий, чистый адреналин. И еще чем-то... Внезапно вампир замер. Его ноздри снова расширились. Он втянул воздух более глубоко, и его рубиновые глаза вдруг сузились. Ухмылка дрогнула, сменяясь секундным замешательством. — Знакомый запах... — прошипел упырь, и в его голосе впервые промелькнула неуверенность. Но голод, сжигающий его изнутри, был слишком силен. Он отмахнулся от инстинкта самосохранения, сфокусировавшись на пульсирующей венке на шее Утахиме. —Брось эту зубочистку, девочка. Я выпью тебя так быстро, что ты даже не успеешь почувствовать боль. Он чуть присел, словно дикая кошка перед прыжком, готовясь одним рывком преодолеть оставшееся расстояние и выбить жалкое оружие из её трясущихся рук. Вампир напрягся, его мышцы под тканью дорогого костюма сжались, как тугая стальная пружина. Он готовился к прыжку, уверенный в своем абсолютном превосходстве над слабой, дрожащей человеческой жертвой. Но он совершил роковую ошибку. Он недооценил Иори Утахиме. Она не собиралась покорно ждать, пока ей перегрызут горло. Адреналин, затопивший кровь, и то самое железобетонное упрямство, которое так бесило и восхищало Сатору, вырвались наружу. В тот самый миг, когда упырь оторвал ноги от асфальта, Утахиме с диким, отчаянным криком шагнула ему навстречу и изо всех сил всадила реставрационное шило прямо в его грудь. Вороненая высокоуглеродистая сталь с мерзким хрустом пробила ребра монстра. Вампир захрипел, сбитый с толку этой внезапной атакой. Удар не был для него смертельным, но он нарушил его координацию и подарил Утахиме ту самую драгоценную секунду на спасение. Она выпустила деревянную рукоятку, развернулась и бросилась бежать. Но секунды оказалось недостаточно. Взвыв от ярости и оскорбленного самолюбия, упырь дико взмахнул рукой. Его грязные, удлинившиеся когти со свистом рассекли воздух и настигли её. Утахиме почувствовала обжигающий удар. Острые как бритва когти располосовали её лицо, пройдясь от правой щеки прямо через переносицу. Боль была ослепительной, словно кожу щедро плеснули кислотой. Она вскрикнула, споткнулась на неровном асфальте и тяжело рухнула на колени, инстинктивно прижимая ладонь к лицу. Сквозь пальцы тут же хлынула горячая, липкая кровь, заливая подбородок и воротник светлого пальто. Свежий, густой запах её крови ударил в воздух. Для упыря это стало последней каплей, сорвавшей все тормоза. Потеряв остатки рассудка от голода, он выдернул шило из своей груди, отшвырнул его в сторону и с кровожадным ревом бросился на стоящую на коленях Утахиме. Его разинутая пасть с обнаженными клыками находилась всего в нескольких миллиметрах от её беззащитной шеи. Утахиме зажмурилась, готовясь к смерти. Воздух в переулке разорвался с оглушительным, сверхзвуковым хлопком. Ударная волна была такой силы, что стекла в ближайшем фонаре со звоном разлетелись вдребезги. Утахиме отбросило назад потоком ледяного урагана, пахнущего озоном и жженой карамелью. Она распахнула глаза, тяжело дыша сквозь пронзительную боль в рассеченном лице, и замерла, парализованная увиденным. Монстр не долетел до неё. Его перехватили прямо в воздухе. Сатору Годжо, словно соткавшись из самой тьмы, возвышался посреди улицы. Его рука в черной перчатке намертво сомкнулась на горле упыря, остановив его прыжок так легко, будто это была брошенная тряпичная кукла. Сатору не был в кашемировом пальто — на нем была лишь расстегнутая рубашка, волосы растрепались от нечеловеческой скорости, а темные очки исчезли, открывая два пылающих, смертоносных голубых солнца. Он медленно повернул голову и посмотрел на Утахиме. Его взгляд скользнул по её стоящей на коленях фигуре, по прижатой к лицу руке и густой крови, капающей на асфальт. В этот момент Утахиме увидела, как ломается последняя человеческая маска. Лицо Сатору исказилось. В его сияющих глазах вспыхнула такая черная, первобытная, апокалиптическая ярость, что даже сам воздух вокруг него начал искажаться и дрожать. — Ты... — голос Сатору был тихим, но он вибрировал так, что под ногами Утахиме задрожала земля. Он медленно повернул упыря к себе лицом. — Ты посмел пролить её кровь. Ты испортил её лицо. Вампир в его руке захрипел, судорожно скребя когтями по стальной хватке Годжо. Животный ужас полностью вытеснил голод. Он понял, чья именно это была женщина. То, что произошло дальше, навсегда врезалось в память Утахиме кровавым клеймом. Сатору не собирался просто убивать его. Он собирался его уничтожить. Резким, безжалостным движением Сатору швырнул упыря в кирпичную стену здания. Удар был настолько чудовищным, что кирпичная кладка прогнулась внутрь, осыпаясь крошкой и пылью. Не дав монстру даже сползти на землю, Годжо оказался рядом с ним. Он схватил упыря за левую руку и с тошнотворным хрустом, словно отрывая крыло насекомому, вырвал её из сустава. Монстр издал булькающий, нечеловеческий вопль, который тут же оборвался — Сатору впечатал свой ботинок прямо ему в грудную клетку, ломая ребра в труху. Утахиме сидела на асфальте, прижимая окровавленную ладонь к лицу, и не могла отвести взгляд. Её колотило от шока. Изысканный, высокомерный миллиардер, который приносил ей кофе и шутил про исторические мемы, прямо на её глазах разрывал человекоподобное существо на куски с холодной, методичной жестокостью абсолютного садиста. Кровь и серая пыль летели во все стороны. Сатору схватил изувеченного монстра за волосы, заставляя поднять голову, и его глаза вспыхнули ярче неона. — Никто. Не смеет. К ней. Прикасаться, — процедил Сатору каждое слово, и одним коротким, неуловимым движением свернул упырю шею, почти отрывая голову. Обезображенное тело рухнуло на асфальт и начало стремительно рассыпаться в грязный серый пепел, смешиваясь с кровью. Сатору тяжело дышал. Его грудь быстро вздымалась, а кулаки были сжаты так, что кожа на костяшках натянулась до предела. Он стоял спиной к Утахиме посреди оседающей пыли, окруженный аурой неконтролируемой, разрушительной силы. Повисла мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Утахиме. Сатору медленно, словно сбрасывая с себя этот морок ярости, разжал кулаки. Он развернулся и сделал шаг к ней. Его светящиеся глаза были прикованы к глубокому, страшному порезу, пересекающему её щеку и переносицу. Серый пепел, оставшийся от растерзанного монстра, медленно оседал на влажный асфальт, смешиваясь с кровью. Сатору медленно, словно пробуждаясь от тяжелого, кровавого транса, развернулся к Утахиме. Его грудь тяжело вздымалась, а глаза пылали во тьме переулка пугающим, сверхновым голубым светом. Он сделал один тихий шаг в её сторону. Утахиме, всё еще стоящая на коленях и зажимающая изуродованное лицо ладонью, в ужасе отшатнулась. Она попыталась отползти назад, скребя свободными пальцами по асфальту. Страх, сковавший её сейчас, был иной природы. Упырь был мерзким животным, движимым голодом, но то, с какой расчетливой, абсолютной и садистской жестокостью Сатору только что расчленил его на её глазах... Это было за гранью человеческого понимания. Прямо сейчас перед ней стоял не высокомерный клиент и не странный ухажер. Перед ней был бог смерти, окутанный запахом озона и чужой крови. — Не... не подходи, — выдавила она, всхлипнув от ослепительной боли в рассеченном лице. Сатору мгновенно замер. Её панический, загнанный взгляд резанул его по живому. Он поднял руки на уровень груди в примирительном жесте. — Химе... это я, — его голос, еще секунду назад вибрирующий рыком, теперь звучал мягко, почти умоляюще. Он медленно опустился перед ней на одно колено, стараясь не делать резких движений. — Я тебя не трону. Обещаю. Успокойся. Но стоило ему оказаться так близко, как по его обонянию ударил густой, одуряющий запах её свежей крови, сочащейся сквозь её пальцы. Сатору словно ударило током. Его зрачки мгновенно расширились, поглотив светящуюся радужку. Дыхание сорвалось. Запах был настолько сладким, настолько чистым, что древний хищник внутри него взвыл, круша остатки самообладания. Инстинкты вопили лишь об одном: схватить её, прижать к себе, впиться клыками в эту пульсирующую венку на шее, слизать каждую каплю с её разбитого лица и пить, пить, пока она не станет принадлежать ему полностью. Его руки мелко задрожали. Сатору опустил взгляд на свои ладони, обтянутые черной кожей, и медленно, стянул перчатки, отбрасывая их в сторону. Его бледные, мраморные пальцы хищно изогнулись, готовые потянуться к её лицу. Утахиме зажмурилась, чувствуя, как его ледяная аура накрывает её с головой. Она ждала укуса. Но вместо того чтобы поддаться безумному, сжигающему его изнутри голоду, Сатору издал глухой, болезненный рык. Он схватился за ворот своей дорогой, сшитой на заказ черной рубашки и с яростным треском разорвал плотную ткань. — Убери руку, — хрипло приказал он, перехватывая её тонкое запястье своей обнаженной, ледяной кистью. Утахиме не могла сопротивляться. Он мягко отвел её окровавленную ладонь в сторону и тут же плотно прижал скомканный кусок ткани от своей рубашки к глубокой ране, пересекающей её щеку и переносицу. Вспышка агонии от давления на разрезанные ткани оказалась невыносимой. Мир перед глазами Утахиме резко накренился. Боль пронзила её до самого затылка, оглушая. — Сатору... — слабо выдохнула она, чувствуя, как тьма стремительно затапливает сознание. Её глаза закатились, и она безвольно обмякла, потеряв сознание от болевого шока прямо в его руки. Сатору мгновенно подхватил её. Одной рукой он прижимал импровизированную повязку к её лицу, а другой крепко прижал её обмякшее тело к своей груди. На секунду он зарылся носом в её волосы, судорожно вдыхая запах жасмина, чтобы хоть как-то перебить сводящий с ума аромат крови. Затем он поднялся. Времени на машины не было. Земля под его ботинками жалобно хрустнула. Сатору сорвался с места на скорости, недоступной человеческому глазу. Ночной Токио превратился в смазанную, неоновую полосу. Он мчался по крышам и темным переулкам, словно призрак, прижимая к себе самое ценное, что у него было в этой бесконечной жизни.

***

Металлические двери частной клиники в Синдзюку распахнулись с таким грохотом, что слетели с петель. Сёко Иэйри, сидевшая за столом с привычной сигаретой в зубах, вздрогнула. Сигарета выпала изо рта, прожегши маленькую дырку на медицинском халате. На пороге стоял Сатору Годжо. Его рубашка была разорвана на груди, глаза безумно полыхали, а на руках он держал девушку, чье лицо было залито кровью. — На стол. Быстро! — рявкнула Сёко, мгновенно приходя в себя и отбрасывая в сторону все вопросы. Она была профессионалом, и вид разорванной плоти её не пугал. Сатору бережно положил Утахиме на холодную нержавеющую сталь операционного стола. Он медленно убрал пропитанную кровью ткань от её лица. Увидев характер раны, Сёко мрачно поджала губы. — Когти низшего. Глубоко, — констатировала она, уже надевая стерильные перчатки и щелкая мощной хирургической лампой. — Отойди, Годжо. Не мешай мне работать. Сатору словно во сне отступил на несколько шагов. Он опустился на металлический стул напротив стола. Пока Сёко быстро и методично обрабатывала рану, вкалывала обезболивающее и накладывала ювелирные швы, в морге стояла тяжелая, липкая тишина. Сатору сидел, ссутулившись. Его взгляд был лихорадочным, стеклянным. Он медленно поднял свои руки на уровень лица. Его бледные, длинные пальцы были полностью испачканы в крови Утахиме. Не отрывая безумного, потемневшего взгляда от лица девушки, лежащей под бестеневыми лампами, Сатору поднес окровавленные пальцы к губам. Он высунул язык и медленно, с каким-то благоговейным, извращенным трепетом слизал её кровь со своей кожи. Вкус был божественным. Он взрывался на языке искрами чистой жизни, смешанной с адреналином и её упрямством. Это приносило облегчение его сгорающему от жажды горлу, но одновременно сводило с ума еще больше, распаляя голод. Он слизывал каплю за каплей, находясь в глубоком, собственническом трансе, пока его руки не стали абсолютно чистыми. Спустя сорок минут Сёко выключила верхний свет и стянула окровавленные перчатки. Она устало вздохнула, бросив их в урну. Врач повернулась к углу, где сидел Сатору, и брезгливо поморщилась, увидев, чем именно он был занят. Его руки были абсолютно чистыми, а на бледных губах остался лишь едва заметный розоватый след. Глаза Годжо всё еще горели лихорадочным, нездоровым огнем. — Ты больной ублюдок, Годжо, знаешь об этом? — Она посмотрела на его руки и физиономию — Я зашила всё, что могла. Мышцы лица не задеты, нервные окончания целы — устало, но без особого удивления констатировала Сёко, вытирая лоб тыльной стороной руки. Врач нахмурилась и достала новую сигарету. — Она будет в порядке, Сатору. Но когти упырей оставляют специфические некротические следы. Я использовала лучшие препараты, но... — Сёко чиркнула зажигалкой, осветив свое уставшее лицо. — Шрам через лицо останется навсегда. Я ничего не смогу с этим сделать. Сатору медленно поднялся. Его лихорадочный взгляд потух, сменившись ледяной, пугающей решимостью. Он подошел к операционному столу и посмотрел на бледное, умиротворенное лицо Утахиме, перечеркнутое теперь белой линией медицинских пластырей. — Мне плевать на шрам, Сёко, — тихо, но твердо произнес Сатору, осторожно, стараясь не разбудить, погладив здоровой части её щеки тыльной стороной ладони. — Она будет жива. А тот, кто посмел её коснуться... уже превратился в прах. И я лично превращу в пепел любого, кто осмелится хотя бы посмотреть на этот шрам косо. Тишина в подвальной клинике Сёко была тяжелой, стерильной и вязкой. Сатору так и не покинул своего места. Он сидел на жестком металлическом стуле, опустив голову и сцепив пальцы в замок. Его порванная на груди рубашка открывала бледную, идеальную кожу, а капли чужой крови на одежде уже успели потемнеть. Впервые за несколько столетий абсолютной власти и непоколебимого контроля он чувствовал себя... уязвимым. Дверь тихо скрипнула. Вошла Сёко. Она не стала ничего говорить, лишь положила на край соседней кушетки аккуратную стопку чистой одежды — мягкие спортивные штаны и объемную толстовку, чтобы Утахиме могла переодеться, когда очнется. Её собственная блузка и пальто были безнадежно испорчены кровью. Сёко бросила на Сатору короткий, многозначительный взгляд и так же бесшумно вышла, оставляя их наедине. Прошло еще около часа, прежде чем дыхание Утахиме изменилось. Из ровного и глубокого оно стало прерывистым. Ресницы дрогнули. Она медленно открыла глаза. Белый, слепящий свет хирургических ламп резанул по сетчатке. В нос ударил резкий запах спирта и медикаментов. Лицо, стянутое тугой повязкой, пульсировало глухой, ноющей болью, приглушенной сильными анальгетиками. Память обрушилась на неё лавиной, не дав даже шанса на спасительное отрицание. Красные глаза во тьме переулка. Скрежет когтей, разрывающих её кожу. Оглушительный хлопок. И Сатору... Сатору, голыми руками отрывающий голову чудовищу, пока его собственные глаза полыхают инфернальным светом, а лицо искажено нечеловеческой яростью. Утахиме резко дернулась, попытавшись сесть. Мониторы аппаратуры тихо запищали, реагируя на скачок её пульса. Она повернула голову и увидела его. Сатору сидел в паре метров от неё. Растерзанный, пугающий, невозможный. Животный ужас парализовал Утахиме. Она судорожно вжалась спиной в холодную спинку кушетки, подтягивая к себе колени и натягивая тонкую медицинскую простыню до самого подбородка, словно этот клочок ткани мог защитить её от бога смерти. Её широко распахнутые глаза смотрели на него с нескрываемой паникой. Сатору мгновенно считал её реакцию. Каждое её дрожащее движение било его наотмашь. Он привык к страху в глазах людей, но страх Утахиме причинял почти физическую боль. — Химе... — тихо, хрипло начал он, делая движение, чтобы встать. Утахиме сжалась еще сильнее, издав сдавленный, панический вздох. Сатору замер. Он понял, что любая его попытка нависнуть над ней сейчас окончательно сломает её психику. Древний, высокомерный хищник, который заставлял целые кланы падать перед ним ниц, принял единственно верное решение. Он медленно сполз со стула и опустился на колени прямо на холодный кафельный пол клиники рядом с ее постелью. Это было абсолютно капитулирующее движение. Он опустился так низко, что теперь Утахиме смотрела на него сверху вниз. Он держал руки на виду, оперев их о край кушетки, не делая ни малейшей попытки к ней прикоснуться. Он даже снял свои темные очки, бросив их на пол рядом с собой, чтобы между ними не было никаких барьеров. — Не вставай. Лежи, пожалуйста, — его голос звучал до боли мягко, обволакивающе, без капли привычного приказа. — Тебе наложили швы и вкололи сильные обезболивающие. Резкие движения могут открыть кровотечение. Ты в полной безопасности. Утахиме тяжело, прерывисто дышала. Её пальцы побелели от того, с какой силой она сжимала простыню. Взгляд метался по его разорванной рубашке, по его рукам, которые еще недавно были по локоть в крови того монстра. — Что... что это было? — её голос дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать. По щеке, не тронутой повязкой, скатилась одинокая слеза. — Кто ты такой, Сатору? Что ты такое? Сатору смотрел ей прямо в глаза своими светящимися, невозможными глазами. Время для полуправды про исторических аристократов закончилось. — Я вампир, Утахиме, — ровно и четко произнес он, не отводя взгляда. — Тот самый монстр из старых сказок, в которые люди перестали верить. А то существо, которое напало на тебя в переулке — это низший, одичавший упырь. Падаль, потерявшая рассудок от голода. Утахиме зажмурилась, словно слова ударили её физически. Рациональный мозг отказывался это принимать, но всё, что она видела и чувствовала за последние недели, наконец-то сложилось в единую, пугающую картину. Морозная аура. Выломанные стальные двери. Идеальный слух и зрение. Она снова открыла глаза, и в них вспыхнул новый приступ паники. — Новости... — прошептала она, сглатывая вязкую слюну. — Те люди за городом. Туристы в лесу Окутамы. Ты... это ты убивал их? Сатору медленно, но твердо покачал головой. — Нет. Я не убиваю людей, Утахиме. Я не делал этого уже несколько столетий. Это варварство, которое мне отвратительно. Те убийства — дело рук таких же одичавших низших тварей, как та, что встретилась тебе сегодня. Я питаюсь иначе. Я пью кровь только у тех, кто сам, в здравом уме и добровольно мне её отдает, либо использую медицинские запасы. Я не охочусь на случайных прохожих. Утахиме смотрела на него, стоящего на коленях, и в её воспаленном, шокированном мозге начала пульсировать другая, еще более страшная мысль. Если он пьет кровь, то почему он оказался в её жизни? Почему он, миллиардер и древнее существо, тратил время на обычного реставратора? — А я? — её голос сорвался, превратившись в жалкий, полный отчаяния шепот. Свободной рукой она инстинктивно прикрыла свою шею. — Ты... ты просто хотел меня сожрать? Ради этого ты терся около моей мастерской? Дарил антиквариат, играл в эти дурацкие игры, возил в рестораны? Ты просто выслеживал еду? Этот вопрос ударил Сатору под дых сильнее, чем кол в сердце. Ему так хотелось солгать. Сказать, что он с самого начала увидел в ней родственную душу. Сказать, что он пришел просто за реставрацией, а влюбился случайно. Это было бы так легко — обмануть её сейчас, чтобы успокоить. Но он смотрел на её изуродованное по его вине лицо и понимал: если они начнут с новой лжи, он потеряет её навсегда. Сатору тяжело вздохнул. Его плечи поникли. — Нет, — тихо начал он, глядя на её дрожащие пальцы. А затем, собрав всю свою волю в кулак, добавил с убийственной честностью: — Точнее... да. Утахиме судорожно всхлипнула, еще сильнее вжимаясь в стену. — Да, Утахиме, — продолжил Сатору, и в его голосе звучала неподдельная горечь. — В самый первый день твой запах свел меня с ума. Я пришел туда как хищник. Я хотел сломать твои барьеры, загнать тебя в угол и заставить добровольно отдать мне то, чего я жаждал. Я был высокомерным ублюдком, который видел в тебе лишь изысканный вызов. Он поднял на неё свой светящийся, но сейчас полный абсолютной, обезоруживающей человеческой тоски взгляд. — Но всё изменилось. Клянусь тебе, всё изменилось в тот момент, когда ты начала со мной спорить. Когда ты смеялась надо мной в машине и называла дедом. Когда ты позволила мне положить руку тебе на лоб, пока у тебя была температура. Я сам не заметил, как перестал хотеть твоей крови и начал хотеть просто... быть рядом. Сатору склонил голову, так что белые пряди упали на глаза, скрывая их. — Я не успел тебя защитить. Я позволил этому ублюдку испортить твое лицо, потому что повел себя как обиженный мальчишка и не пошел за тобой. Прости меня, Химе. Прости, что я такой монстр, и прости, что я так до смерти тебя напугал. Воздух в палате казался настолько густым, что каждый вдох давался Утахиме с трудом. Признание Сатору эхом билось в её голове, перекрывая даже пульсирующую боль в зашитом лице. Вампир. Хищник. Чудовище, которое изначально видело в ней лишь добычу. Она смотрела на него — стоящего на коленях, с опущенной головой, с разорванной рубашкой и следами её собственной крови на бледной коже. В его позе не было ни капли той снисходительной гордости, к которой она привыкла. Только абсолютная, пугающая капитуляция. Но страх, сковавший её тело, никуда не исчез. Слишком много потрясений для одной ночи. — Отойди от меня... пожалуйста, — прошептала Утахиме, всё еще судорожно сжимая в руках медицинскую простыню. Её голос дрожал, но в нем прозвучала отчаянная мольба о личном пространстве. — Просто... сядь обратно. Сатору не проронил ни слова. Он не стал оправдываться или пытаться сократить дистанцию. Древний монстр, привыкший брать всё силой, лишь покорно кивнул. Медленно, чтобы не спровоцировать новый приступ паники, он поднялся с колен, отступил назад и опустился на холодный металлический стул, вновь превратившись в безмолвное изваяние. Оставшись на безопасном расстоянии, Утахиме попыталась выровнять дыхание. Её мозг, натренированный на скрупулезный анализ, начал лихорадочно раскладывать факты по полочкам. Он врал ей о своей природе, да. Он пришел за её кровью. Но... он не стал лгать сейчас, когда это было бы так просто. Он мог бы придумать красивую сказку о спасителе-мутанте или генной инженерии. Вместо этого он вывернул перед ней свою самую темную, неприглядную правду. И он спас её. Спас ценой потери своего идеального контроля. Дверь палаты с тихим щелчком открылась, разрушив звенящее напряжение. Внутрь уверенным шагом вошла Сёко, пахнущая кофе и ментолом. Она профессионально проигнорировала тяжелую атмосферу между ними, подошла к кушетке и включила небольшой фонарик, проверяя реакцию зрачков Утахиме. — Шока нет, пульс стабилизируется, — констатировала Сёко, выключая свет. Она бросила короткий взгляд на повязку. — Швы в порядке. Обезболивающее будет действовать еще пару часов. Я выпишу рецепт на антибиотики и мази. В стационаре тебе оставаться нет смысла, восстанавливаться лучше дома, в спокойной обстановке. Сёко отошла к столу, чтобы заполнить бумаги. Сатору глухо прочистил горло. Он смотрел не на Утахиме, а куда-то в пол, словно боясь снова напугать её своим взглядом. — Я могу отвезти тебя домой, — тихо произнес он. — Машины у меня с собой нет, но я возьму ключи у Сёко. Или... если ты не хочешь, чтобы я к тебе прикасался или находился рядом, я вызову и оплачу самое безопасное такси премиум-класса. Выбор за тобой. Утахиме перевела взгляд на аккуратную стопку чистой одежды, оставленную для неё на краю кушетки. Спортивные штаны и толстовка. Она чувствовала себя разбитой, грязной и невероятно уставшей. Перспектива ехать с незнакомым таксистом пугала её сейчас гораздо больше, чем общество сидящего на стуле вампира. К тому же... он дал ей право выбора. — Я поеду с тобой, — её голос всё еще был слабым, но уже чуть более твердым. Она посмотрела на Сатору и добавила: — Но сначала... выйди. Или хотя бы отвернись. Мне нужно переодеться. Сатору мгновенно поднялся со стула. — Я буду ждать в коридоре, — коротко бросил он, подхватил с пола свои темные очки и беззвучно вышел из палаты, плотно прикрыв за собой дверь.

***

Дорога до дома прошла в абсолютной тишине. Сатору одолжил у Сёко её неприметный седан. Он вел машину предельно аккуратно, плавно входя в повороты и избегая любых резких торможений, чтобы не потревожить её раны. Утахиме сидела на пассажирском сиденье, закутавшись в объемную толстовку, и невидящим взглядом смотрела на проносящиеся мимо огни ночного Токио. Она искоса наблюдала за его профилем. Очки снова скрывали эти пугающие, светящиеся глаза. Сейчас, за рулем обычной машины, он снова казался просто человеком. Немного эксцентричным, невероятно красивым, но человеком. Контраст между этим образом и монстром из переулка ломал ей психику. Машина мягко затормозила у её подъезда. Сатору вышел первым, открыл ей дверь и проводил до самого лифта. Он не пытался взять её за руку или поддержать за талию, соблюдая установленную ею дистанцию. Они молча поднялись на её этаж. Утахиме достала ключи, и их металлический звон гулко разнесся по пустой лестничной клетке. Она вставила ключ в замочную скважину, но не спешила поворачивать. Сатору стоял в паре шагов позади неё. Он засунул руки в карманы брюк, всем своим видом стараясь казаться расслабленным, но его плечи были напряжены как струны. — Утахиме, — его бархатистый голос нарушил тишину подъезда. Она чуть повернула голову, но не стала оборачиваться полностью. Сатору тяжело сглотнул. Вопрос, который он собирался задать, давался ему с огромным трудом, потому что ответ мог стать для него приговором. — Тебе страшно оставаться одной после... всего этого? — тихо спросил он. — Ты хочешь, чтобы я остался? Я могу просто посидеть на кухне или в кресле у двери. Буду охранять твой сон. Я не переступлю порог спальни, клянусь. Утахиме закрыла глаза. Его предложение было искренним, пропитанным той самой заботой, от которой она так отчаянно отбивалась всё это время. Сердце предательски дрогнуло. Ей действительно было страшно. Но остаться с ним наедине в закрытой квартире прямо сейчас, когда эмоции скакали от панического ужаса до странной, щемящей нежности, было выше её сил. Ей нужно было время. Она медленно повернула ключ в замке, и дверь с легким щелчком приоткрылась. Утахиме обернулась. Она посмотрела прямо на него — на его разорванную рубашку, на уставшую линию плеч, на темные стекла очков, за которыми прятался хищник, добровольно сдавшийся на её милость. — Не сегодня, Сатору, — ответила она. В этих трех словах не было ненависти. В них не было окончательного, бесповоротного отказа или приказа исчезнуть из её жизни навсегда. Это был лишь тайм-аут. Установка границ. Губы Сатору дрогнули. Он безошибочно уловил эту тонкую грань. Она не прогнала его. Она сказала «не сегодня». — Я понял, — он мягко, почти невидимо улыбнулся и отступил на шаг, освобождая ей проход. — Спокойной ночи, Химе. Утахиме кивнула, переступила порог своей квартиры и тихо закрыла за собой дверь. Щелкнул замок. Сатору остался стоять на лестничной клетке, вслушиваясь в её удаляющиеся шаги, и впервые за эту бесконечную, кровавую ночь почувствовал, как ледяные тиски, сжимавшие его мертвую грудь, начали медленно разжиматься.