(More, please)

-1-

Вечеринки после окончания сезона кажутся Чану невыносимо скучными. Не то чтобы он является законченным интровертом, но ему не нравится тратить время впустую, курсируя по залу с бокалом шампанского в руках, улыбаясь всем подряд и заводя разговоры ни о чём с игроками и руководством других клубов. Тем не менее он покорно переживает официальную часть, утешая себя тем, что дальше, когда все разбредутся по группам, болтая, обмениваясь шутками, подколками и сплетнями так непринуждённо, словно ещё недавно не выбивали друг из друга дух на катке, для Чана начнётся самое интересное. Почему он в этом так уверен? Чан улыбается, ловя на себе пристальный взгляд тёмных глаз человека на другом конце зала. Высокий, худощавый, в таком же строгом костюме, что и остальные, тот одним глотком допивает шампанское, не глядя отставляет бокал куда-то в сторону и со скучающим лицом направляется к выходу из зала. Своё шампанское, нетронутое и уже тёплое, Чан вручает проходящему мимо официанту, благодарно ему кивая. — Хэй, Бан! — летит ему в спину, пока Чан пересекает зал, огибая людей в толпе с такой же лёгкостью, как обходит защиту соперников во время матча. — Давай к нам, тут… — Да-да, сейчас приду! Но Чану не до очередного витка бессмысленных разговоров. Ему срочно нужно в туалет. Там, к его радости, нет никого — ну, почти. Именно поэтому Чан позволяет себе с шумом выдохнуть, когда его практически сразу ловят и вдавливают в кафельную стенку. Руки сами собой проникают под полы уже распахнутого пиджака, так удобно ложатся на изящную талию, скрытую тонкой рубашкой. — Соскучился по мне, Сынмин-и? — Не льсти себе, — хмыкнув, высокомерно отвечает Сынмин. — Просто ты менее скучный, чем остальные. — Да-да, — соглашается Чан насмешливо и, не дав Сынмину даже возразить, целует его. Незачем тратить время на прелюдии. Пальцы Сынмина скользят по его предплечьям вверх, к шее, пока он послушно позволяет практически вылизывать свой рот. Никакой нежности — только жар, голод, желание, которое охватывает Чана всякий раз, когда он оказывается рядом с этим человеком. Ким Сынмин. Менеджер команды Lotte Giants Jindos — давних и непримиримых соперников клуба Daemyung Wolfs, контракт с которым Чан подписал несколько лет назад. Самая сексуальная язва в мире. Его номинальный враг, который так просто сейчас опускается перед Чаном на колени прямо в туалете, подрагивающими от нетерпения пальцами расстёгивая ремень и молнию на брюках Чана. — Куда-то торопишься? — спрашивает тот игриво, скользя пальцами по уложенным тёмным волосам. Сынмин бросает на него косой взгляд, в котором явно читается сомнение в умственных способностях Чана. — Хочешь, чтобы тебя застали посреди туалета со спущенными штанами? — Если при этом мой член будет в твоём рту, то почему нет? — Заткнись. И Чан послушно затыкается, потому что Сынмин ведёт языком по тонкой ткани его боксеров, обводит кончиком контур головки, неторопливо, вопреки своим же словам, будто растягивая удовольствие. Возбуждение, тлевшее внутри весь вечер, от этой простой ласки вспыхивает бурным пламенем. Если бы не проклятая вечеринка, если бы не то, что в любой момент их могут застукать, Чан бы сейчас тоже медлил: медленно прижал бы голову Сынмина к своему паху, к члену, не давая отстраниться, медленно сжал бы мягкие волосы, чтобы было удобнее толкаться в его рот, медленно гладил бы другой рукой оттопыренную его членом щёку — о, как возмущённо Сынмин от этого начинает сверкать глазами! Но сейчас им нужно торопиться, поэтому Чан лишь хрипит короткое: — Давай уже, ну, Ким Сынмин… Кажется, Сынмина это заводит: он порывисто стягивает боксеры Чана ниже на бёдра и ведёт языком влажную дорожку от основания члена вверх, слизывает выступившие на головке капли предэякулята, обхватывает её губами. Ладонь скользит по члену, оглаживая ствол, размазывает остатки слюны, сжимается, вырывая из Чана сдавленный стон. Сынмин хмыкает довольно, а потом одним долгим движением пропускает член глубже в рот, втягивает щёки, ещё раз и ещё. Не удержавшись, Чан всё же толкается вперёд, подхватывая заданный ритм. Длинные пальцы впиваются в его бёдра, будто предостерегая, и Сынмин сглатывает слюну, щекочет кончиком языка нежное местечко под головкой. То, как мягко и размеренно он двигает головой, как втягивает щёки, каждый раз распаляет Чана так, будто он подросток какой-то. Дело ли в том, что именно один из его соперников сейчас отсасывает ему прямо в туалете — чёрт, они даже в кабинке не закрылись, их может увидеть любой! — или что это именно Ким Сынмин, который каждый раз при встрече смотрит на него снисходительно и чуть насмешливо? Сейчас Чану на это откровенно плевать, он вцепляется пальцами в ткань пиджака Сынмина и всё-таки стонет, прихлопнув свободной рукой рот. Но наружу всё равно рвётся бесстыдное и горячее: — Да, вот так, да… Сынмин бросает на него взгляд исподлобья — глаза влажно поблёскивают в свете тусклых ламп, — и чуть отстраняется, оставляя на языке только головку. Его пальцы сжимаются на члене, и он принимается надрачивать, так что кончить ему в рот прямо сейчас хочется невыносимо. «Блядь» — проносится в мыслях. — Блядь, — выдыхает Чан. — Сынмин… Сынмин издаёт неопределённое мычание, которое смешивается с влажными хлюпающими звуками. Колени слабеют, и если бы Чан не опирался о стену, то уже опустился бы на пол, но сейчас он отчаянно вжимается спиной в прохладный кафель, чуть шире расставляя ноги, и надеется только, что не сползёт вниз — слишком уж отчаянно хочется кончить. Он всё же толкается бёдрами вновь, в кулак Сынмина, отчаянные вздохи рвутся из груди сами собой, особенно когда мокрый от слюны язык ласкает головку члена. — Однажды, — сипит Чан кое-как, отчаянно жмурясь, — я кончу тебе на лицо. — Слизывать это будешь сам, — бросает Сынмин, отстранившись на секунду, и голос у него в конце срывается на хрип. — С удовольствием. Сынмин не отвечает — словами, по крайней мере. Вместо этого он смаргивает быстро слёзы и принимается сосать вновь, вцепившись пальцами в бёдра Чана. Наверное, там проступят синяки, но Чану плевать, потому что вот сейчас… сейчас… Хриплый рык всё же рвётся сквозь пальцы, когда он кончает в рот Сынмина, который вздрагивает, но не отстраняется, помня о костюме. Морщась, он сглатывает, слёзы снова выступают у него на глазах, и Чан, едва помня себя, всё же находит в себе силы смахнуть их пальцем. Член дёргается в последний раз, обмякая, и Сынмин облизывает его, очищая от остатков спермы. Кое-как поднявшись, он на неверных ногах устремляется к раковине, сплёвывает туда и включает воду, полощет рот. Пальцы дрожат, когда Чан заправляется, колени подрагивают, и он облизывает пересохшие губы, глядя, как Сынмин умывается. — У тебя губы красные. — Кто бы мог подумать. От брошенного в его сторону через зеркало взгляда Чан улыбается. Подойдя к другой раковине, он включает воду тоже и, не удержавшись, косится вниз и вбок — брюки Сынмина не скрывают, что у того до сих пор стоит. — Есть идея, — начинает Чан светским тоном, вспенивая в руках жидкое мыло. — Мы находим предлог, чтобы свалить, а потом едем ко мне. — И? — И я трахну тебя. Как захочешь. — Романтика, — бормочет Сынмин, поворачивая кран, и стряхивает капли с рук. — И как я могу устоять? Чан ухмыляется, и ухмылка его становится лишь шире, когда он слышит: — Через десять минут у заднего выхода. Дверь за спиной Сынмина закрывается с мягким хлопком.

-2-

Педали велотренажёра приходится прожимать с усилием, но Чану это даже нравится. Он выдыхает медленно, размеренно, чувствуя, как слабо гудят напряжённые мышцы. Капелька пота щекотно стекает по шее, Чан, не выбиваясь из ритма, досадливо смахивает её, а потом вновь опускает голову, бездумно разглядывая расслабленно лежащие на ручках тренажёра предплечья. На левом виден желтоватый синяк, и на нём-то Чан и концентрируется. В таком подобии транса он продолжает крутить педали, пока не слышит, как на скамью рядом звучно шлёпается полотенце. Покосившись вбок, Чан видит, что на велотренажёре по соседству устраивается какой-то человек. Почему-то он кажется Чану смутно знакомым, хотя гораздо больше внимания, если честно, к себе приковывают его ноги, а не лицо. Чан видит обтянутые спортивными штанами бёдра и на мгновение представляет их под своими руками, губами, зубами… Сдавленно откашлявшись, он вновь переводит взгляд на собственные руки, но всё равно косится на человека рядом. Под серой тканью вырисовываются худые колени, и Чан с такой лёгкостью представляет их обнажёнными, что губы пересыхают. — Там что-то написано? — ровным, почти отстранённым тоном спрашивает человек рядом. — Где? — На моих ногах. Иначе я ничем не могу объяснить то, как вы на них пялитесь. Чан хмыкает, позабавленный подобной прямолинейностью. — Может быть, они мне просто понравились? — отвечает он так же открыто. — И многие на такое ведутся? — чужой голос окрашивается нотками веселья. — Ммм… Считая вас? Да, Чан прекрасно знает, что ему нужно быть осторожнее, но пока что разговор не выходит дальше лёгкого, шутливого флирта, и это позволяет прощупать границы человека рядом, который, кажется, совершенно не против того, что за этим флиртом кроется. — Зависит от того, господин Бан, — это обращение звучит почти насмешливо, — часто ли вы клеитесь к незнакомцам в спортзале отеля в час ночи. Теперь голос кажется смутно знакомым, и Чан наконец переводит взгляд выше ног. Футболка в чёрно-алых цветах и с логотипом Lotte Giants Jindos, изогнутые в ухмылке губы, внимательные тёмные глаза… Это не кто-то из команды — больно уж тощий для хоккеиста, пусть и достаточно широкоплечий, но Чан точно его видел. Теперь, когда мозг наконец справляется с осознанием, он понимает, что и голос слышал раньше. Вроде бы, именно этот человек отчитывал вчера перед матчем кого-то из команды соперников, кажется, Со Чанбина, яростно тыча пальцем в его грудь. — Мы можем познакомиться. Чан снижает темп, а потом и вовсе перестаёт крутить педали, чтобы можно было повернуться к незнакомцу всем телом. То, каким оценивающим взглядом его окидывают, определённо внушает надежду. — Ким Сынмин. Менеджер Lotte Giants Jindos. — Крис Бан. Бан Чан. Нападающий Daemyung Wolfs. Теперь мы достаточно близки? Ким Сынмин хмыкает, вытирает пот с лица, а потом вновь осматривает Чана, медленно, задумчиво, и едва заметно кивает. — Думаю, да. А ещё, пожалуй, я хотел бы в душ. — И я тоже, — соглашается Чан. — Как хорошо, что он тут есть, правда? «Надеюсь, он понимает намёки» Спустившись с тренажёра, Чан подхватывает со скамьи бутылку с водой, делает пару жадных глотков и уже на ходу закрывает крышку. За спиной раздаётся тихий скрип тренажёра. «Понимает, ха» Оказавшись в душевой, Чан бегло осматривает её — конечно, в час ночи вряд ли тут будет кто-то ещё, но лучше перестраховаться, — а потом срывает с себя пропотевшую футболку, вытряхивается из шортов и включает воду. Она с шумом падает сверху, скрадывая звуки, и поэтому Чан не слышит шаги за спиной, зато прекрасно ощущает прижавшееся к нему горячее тело. Мокрые волосы прилипают к лицу, Чан откидывает их назад и довольно ухмыляется, когда ощущает скользящие по коже губы. Жалящий поцелуй приходится у линии роста волос, другой — у выступающего позвонка. — Эй, никаких засосов, — предостерегающе бормочет Чан. — Нигде или только на шее? — горячо выдыхает Ким Сынмин ему на ухо. — Посмотрим… — Стон рвётся с губ сам собой, когда пальцы обвивают полувставший член, сжимаются в кольцо. Чан бесстыдно толкается в кулак, вздыхая тихо и удовлетворённо, закрывает глаза, откинув голову назад. Возбуждение разливается внутри, становится лишь ярче, когда Ким Сынмин толкает его вперёд, заставляя прижаться лбом к стене. — Упрись рукой, — командует он отрывисто, и Чан почему-то подчиняется. Впрочем, за это он сразу же оказывается вознаграждён, потому что Ким Сынмин оглаживает свободной рукой его грудь, не переставая надрачивать член, сжимает сосок, легко пощипывает, по телу прокатывается горячая волна возбуждения. Рука на его члене движется в уверенном, размеренном ритме — Ким Сынмин совершенно точно знает, что делает. — Ещё, ммх… — остаток фразы Чан практически проглатывает, жмурится отчаянно и, чувствуя, что практически на грани, ловит ладонь Ким Сынмина своей. — Уже всё? — раздаётся над ухом лукаво-насмешливое. — Нет, — отдышавшись, отзывается Чан и разворачивается, меняя их местами. — Просто хочется трахнуть «Джиндос» не только на катке. — Кто сказал, что я позволю? — спрашивает Ким Сынмин нарочито спокойно, но в глазах его отчётливо читается желание. — Я, — горячо выдыхает Чан и притирается своими бёдрами к его. Полувставшие члены соприкасаются, Чан втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Ким Сынмин жмурится, но говорит упрямо: — В душе я с тобой трахаться не буду. — А в моём номере? — Всё зависит… Закончить он не успевает, потому что Чан обхватывает оба их члена и принимается дрочить сразу им обоим. Собственная ладонь, чуть шершавая от бесчисленных тренировок даже несмотря на перчатки, ощущается привычно и знакомо, но вот для Ким Сынмина, судя по тому, как он цепляется за плечи Чана, это в новинку — и очень возбуждает. — Нравится?.. В ответ раздаётся лишь сдавленный стон, и Чан ухмыляется. Неясно, почему происходящее так ему нравится: потому что их в любой момент могут застать; потому что у него давно не было даже дрочки; потому что показавшийся ему сначала столь отстранённым человек сейчас тяжело дышит, хватая ртом воздух. Правда, одной руки кажется мало, и Ким Сынмин, выдохнув особенно отчаянно, обхватывает их и своей ладонью тоже, и именно этого, оказывается, Чану и не хватало, чтобы кончить. Он даже не думает о том, насколько это было быстро — лишь смотрит, не отводя глаз, как его сперма смешивается с водой и капает на пол, просачиваясь между этих проклятых пальцев. — Чёрт, — отчаянно шипит Ким Сынмин, и Чан, будто опомнившись, опускается на колени. Губы касаются головки, скользят по стволу, растягиваясь вокруг члена, и ещё один стон тонет в шуме воды. Чан стонет тоже, вновь принимается надрачивать чужой ствол, чувствуя, как с каждым движением головы губы касаются собственных пальцев, втягивает щёки. Этого оказывается достаточно, потому что Ким Сынмин отталкивает его от себя почти панически, голова его запрокидывается, рот приоткрывается, и Чан видит быстро тающие белёсые потёки на своей покрасневшей от горячей воды груди. Красиво. Чан не отказывает себе в удовольствии, поднявшись, прижаться губами к выступающему кадыку, прихватить кожу зубами. Ким Сынмин бормочет что-то, похожее на ругань, отталкивая Чана, промаргивается — его волосы от воды слиплись смешными иголками, которые неожиданно остро хочется прочесать пальцами. — Если хочешь продолжить, — говорит Чан с сытым удовлетворением, — то я живу в номере 1403. — Я подумаю, — отвечает Ким Сынмин после паузы. — И, возможно, даже приду. Чан улыбается. Он уже ждёт.

-3-

Чанми: Что насчёт зависнуть вместе сегодня? Мина: У меня дела. Чанми: И я не смогу тебя переубедить? Мина: Нет. Чанми: *вложение* Чанми: А так? :) Отложив телефон в сторону, Чан ухмыляется. В фотографии, что сейчас улетела в чат, на первый взгляд нет ничего такого: виднеющийся в кадре край чёрной футболки, чёрные же шорты, лицо обрезано. Только вот футболка эта задрана так, чтобы обнажить грудь и подтянутый живот, шорты чуть приспущены, чтобы видно было напряжённые мышцы… Ничего особенного, но Чан знает, что это сработает. Мина: Ты что делаешь?! Чанми: Переубеждаю :) Чанми: *вложение* На следующей фотографии футболки уже нет, да и под резинкой шортов скрывается рука. Фото движения не передаёт, но любому ясно, что именно обхватывают скрытые тканью пальцы. Мина: Я тебя ненавижу Чан смеётся в голос. Чанми: Жду тебя к девяти, щеночек Сынмин не отвечает, но Чан практически видит, как тот закатывает глаза. Отбросив телефон на кровать рядом, он с наслаждением потягивается, чувствуя, как приятно ноют мышцы после тренировки, и поднимается. Нужно сходить в душ. Ровно в девять в дверь действительно звонят. Сынмин влетает внутрь сразу же, как только щёлкает замок, захлопывает дверь за собой и обвиняюще тычет в Чана пальцем. — Не смей больше отправлять мне такое! — рычит он. — Тебе не понравилось? — Нет! — Тогда в следующий раз скину что-нибудь погорячее, — со смешком говорит Чан и едва успевает перехватить ринувшегося в его сторону Сынмина. Нет, бить тот, конечно, не собирается; вместо этого он подаётся вперёд, чувствительно прикусывает нижнюю губу Чана и яростно шипит: — Не вздумай! — Тебе нравится, — проведя кончиком языка по пострадавшей губе, даже не спрашивает, а утверждает Чан. — И ты злишься на меня именно поэтому. Или дело в том, что у тебя ещё и встал?.. Судя по тому, как вспыхивают щёки Сынмина, злится он и впрямь из-за этого. Господи, Чан его обожает. Запустив руки под командный бомбер «Джиндос», он скользит ими дальше, под футболку, чувствуя, как от его прикосновений по чужой тёплой коже рассыпаются мурашки. — Так и знал, — бормочет Чан нежно. — Бедняжка. Ещё и не удалось спрятаться от всех, чтобы себя погладить?.. — Я таким на работе не занимаюсь, — отвечает Сынмин категорично. Они сейчас стоят так близко друг к другу, что Чан ощущает его дыхание на своих губах. — А не на работе, м? — Что? — Покажи мне, как ты себя удовлетворяешь, когда один, Ким Сынмин. А я посмотрю. Или… тебе слабо? Сынмин закатывает глаза — совсем так, как представлялось Чану раньше — и высвобождается из полуобъятий, на ходу сбрасывая с плеч бомбер. — Я ещё подумаю, заслужил ли ты вообще такое видеть, — говорит он, привычно направляясь в спальню. Судя по тому, что он принимается снимать и футболку тоже, Чан всё-таки заслужил. Джинсы Сынмина падают на пол уже у кровати, затем носки и последними — трусы. Удобнее подбив у изголовья подушки, он устраивается на них и разводит ноги, сгибает их в коленях — медленно, почти показательно. Чан замирает у порога спальни, прислонившись плечом к косяку, скрещивает руки на груди. — Так и будешь стоять? — вздёрнув бровь, спрашивает Сынмин и ведёт кончиками пальцев по шее, обводя кадык, спускается к впадинкам ключиц. Чан, будто выйдя из транса, кивает. Голосу своему он отчего-то не доверяет совершенно. — Хм-м, ладно. Длинные пальцы устремляются от ключиц ниже, к соскам, потом поднимаются вверх, к губам. Сынмин лижет подушечки, погружает пальцы в рот, с хлюпающими звуками посасывает, покрывая их слюной. Они влажно поблёскивают, когда Сынмин мягко сжимает тёмный сосок, мгновенно твердеющий от грубоватой ласки. На коже остаётся быстро высыхающая влажная дорожка, когда пальцы движутся к другому соску, и с губ Сынмина срывается тихий выдох, когда он коротко царапает его, обводит вершину. Ох, как же Чану хочется, чтобы сейчас это был его язык, но ему всё ещё нужно держаться, потому что это была его идея. Самая ужасная и одновременно прекрасная идея в его жизни. Жалобно хныкнув, Сынмин откидывает голову назад, его бёдра сами собой раздвигаются шире, когда ладони движутся вниз, по животу к ногам, специально обходя пах. Обделённый вниманием член дёргается, постепенно твердея, когда Сынмин щипает кожу на внутренней стороне бедра в пародии на засос, которыми обычно усыпает его кожу Чан. Даже сейчас там виднеется несколько сходящих синяков, и какая жалость, что сегодня к ним добавятся новые. Конечно же, на самом деле Чану ни капли не жаль. — Нравится то, что ты видишь, а, Бан Чан? — Сынмин ловит его взгляд своим, когда обхватывает наконец член. Чан кивает вновь. Сынмин улыбается ему и закрывает глаза. Длинные пальцы сжимают ствол у основания, гладят яички, головку, размазывают выступившие капли предэякулята — и каждое, каждое, блядь, движение сопровождается сдавленным полустоном, или шумным выдохом, или отчаянным скулежом, в котором угадывается имя Чана. Кажется, только что у него появилось новое любимое воспоминание для утренней дрочки. Кровь с шумом бьётся в ушах, когда Чан наконец находит в себе силы сдвинуться с места и пересечь комнату. Он останавливается у подножья кровати, не сводя глаза с Сынмина, и с отчаянной поспешностью раздевается, по-глупому запутавшись в вороте футболки. Возбуждённый член тяжело покачивается, когда Чан становится коленями на кровать, а потом нависает над Сынмином, утягивая того в жадный поцелуй. Промелькнувшая было на губах Сынмина насмешливая ухмылка тает, когда их языки сплетаются. Чан ловит взметнувшиеся было вверх запястья, пригвождает их к постели своими руками, практически накрыв Сынмина собой, и трётся о него, имитируя толчки. Сынмин с шумом втягивает носом воздух, пытаясь вырвать руки, но кто же ему позволит, если он уже оказался во власти Чана?.. — Всё-таки не понравилось представление? Чан прихватывает зубами кожу на его шее — как и всегда, чтобы не оставалось следов, но так, чтобы Сынмин под ним выдохнул, прогибаясь в спине. — Ничего лучше не видел, — опомнившись, отвечает он, а потом добавляет полушёпотом: — Но у меня есть ещё идея. Сначала я буду отсасывать тебе до тех пор, пока ты не начнёшь стонать и тянуть меня за волосы, чтобы я остановился. Так и быть, я остановлюсь, но потом оттрахаю тебя пальцами, потому что знаю, как тебе это нравится. И только после того, как ты начнёшь хныкать — только тогда я тебя выебу, так, чтобы потом у тебя колени дрожали. Как тебе план, нравится? Сынмин смотрит на него, и Чан чувствует, как волна возбуждения прокатывается по телу от того, как у него расширены зрачки, как приоткрыт рот, как ползут по шее ниже, к груди, красные пятна смущённого румянца. А ещё Чан чувствует, как крепко у Сынмина стоит, и больше всего ему хочется опуститься на его член ртом. — Нравится, — наконец справившись с собой, выдыхает Сынмин, и голос у него чуть подрагивает. Чан улыбается ему. — Тогда начнём. Стон Сынмина, когда Чан обхватывает головку губами, пачкая их в предэякуляте, звучит музыкой для его ушей.

-4-

Чан не сразу понимает, что Ким Сынмин со временем становится для него кем-то большим, чем просто связью на одну ночь. Да, их секс в отеле был не просто хорошим, а охуенным, но у Чана всё равно есть карьера, он должен помнить о ней и быть осмотрительным, однако все эти разумные мысли напрочь вылетают из головы, когда «Волки» встречаются с «Джиндос» в четвертьфинале сезона — и Чан, проносясь по льду мимо тренерского штаба соперников, ловит на себе непроницаемый взгляд тёмных глаз. В тот день Чан выигрывает даже дважды — и на катке, когда забивает в ворота соперников победную шайбу, и после него, когда Ким Сынмин, яростно сжимающий в руках папку, сквозь зубы говорит, что придёт в отель, адрес которого ему назвал Чан. И на следующее утро сокомандники по-волчьи свистят, когда видят засосы, оставшиеся после ночи с Сынмином — тем ещё мстительным засранцем, как оказалось. Чан же лишь отшучивается в ответ на все подколки, довольно потягиваясь, и думает, что на этом их встречи закончатся. Но они встречаются вновь: после матчей, после вечеринок ЮКХЛ, да даже после тренировок, когда в ком-то из них кипит ярость, которую не унять ничем, кроме хорошего секса. Правда, одну тему они, не сговариваясь, игнорируют: хоккейные тактики обеих команд. Чану нужны честные победы, Сынмин слишком предан своему клубу. Правда, это не мешает Чану дразнить Сынмина, потому что его раздражение слишком уж вкусное, чтобы от него отказаться. Именно поэтому в один из дней, когда Сынмин, оказавшись в его квартире, просит какую-то одежду на смену, Чан, лукаво ухмыльнувшись, вытаскивает с верхней полки шкафа своё старое тренировочное джерси с номером и фамилией на спине. — Прости, больше ничего нет. Сынмин косится на него так выразительно, что сразу становится ясно: он Чану ни капли не верит. Впрочем, джерси он всё равно берёт, встряхивает, принюхивается зачем-то, будто подозревая, что ему дали грязную вещь, а потом рассматривает принт. — Шестьдесят один, значит. Это дань уважения твоему возрасту? — приторно улыбается он, вскинув голову, и с лёгкостью уворачивается от бросившегося в его сторону Чана. — Ким Сынмин, ты нарываешься! — Смех рвётся из груди сам собой. — Разве? — улыбка Сынмина становится ещё ласковее, ещё сиропнее. — Меня воспитывали в уважении к старшим. — Язва, — хмыкает Чан. Впрочем, всё веселье покидает его, едва лишь Сынмин переодевается. Видимо, в наказание за какие-то Чановы грехи он надевает на голое тело одно только джерси, которое пусть и широко ему в плечах, зато совершенно не скрывает бёдра, перед которыми Чану обычно хочется лишь опуститься на колени, чтобы было удобнее зарыться в них лицом. — Мне идёт красно-синий, как думаешь? Чан бесшумно сглатывает. — Да. Сынмин приглаживает растрепавшиеся волосы, расправляет какие-то невидимые складки, но выглядит это так, словно он гладит себя — и Чан совершенно точно не пялится на то, как тонкая ткань обрисовывает затвердевшие небольшие соски. — Или ты просто хотел увидеть меня в твоей форме, м? Насмешливый взгляд обжигает, будто огнём, но Чан предпочитает ответить без слов. Повинуясь его мягкому толчку, Сынмин опускается на диван, расставляет ноги, тянется, отчего край джерси задирается вверх, и руки Чана сами собой опускаются на его оголившиеся ноги. Он ласково щекочет худые коленки, вовремя перехватив их, когда Сынмин начинает возиться, пытаясь уйти от прикосновений, и повторяет движения пальцев губами. Над головой раздаётся тихий, довольный выдох, и Чан удовлетворённо трётся щекой об обнажённое бедро. Зубы смыкаются на коже, прямо поверх едва сошедшего желтоватого засоса, потом ещё раз, ещё… — Собака, — ворчит Сынмин, запустив пальцы в его волосы. — Волк. — Волк не стал бы меня постоянно жрать. — Да. Он бы тебя вылизал. Глаза Сынмина темнеют. — Ты серьёзно? — Естественно, — ухмыляется Чан, показательно проводя языком по нижней губе. — Покажешь мне себя? Сынмин тяжело вздыхает, жмурится, будто пытаясь до конца осмыслить предложение Чана, а потом приподнимается, тянет джерси вверх… — О нет, это мы оставим, — вполголоса приказывает Чан тихо и низко. Этот его голос всегда лишает Сынмина желания язвить. Вот и сейчас он неожиданно послушно спускает вниз по бёдрам чёрные боксеры и становится на колени, упираясь ладонями в спинку дивана. — Береги коленки, — возвращает ему его же подколку Чан и задирает край джерси вверх, обнажая ямочки на пояснице. Под ласкающими движениями его языка Сынмин прогибается в спине, с его губ слетает звук, крайне похожий на стон. Чан прижимается носом к его коже, втягивая её тёплый запах, и его руки движутся ниже, разводя ягодицы в стороны. На левой Чан, не удержавшись, оставляет поцелуй — ровно там, где виднеется крошечная тёмная родинка. Сынмин вздрагивает, вздыхает вновь. Чан удовлетворённо урчит что-то невнятное, очень похожее на «Умница», и ведёт языком влажную полоску к уже голодно сжимающимся мышцам входа, обводит их, расслабляя. От предвкушения во рту скапливается слюна, оставляющая влажные следы на коже, и каждое движение языка сопровождается бесстыдно громким хлюпаньем, от которого Сынмин звучит всё более отчаянно. Чан сжимает его бёдра, удерживая на месте, не давая ёрзать, и отстраняется от его задницы только лишь затем, чтобы выдохнуть: — Подрочи себе. Сынмин издаёт невнятный протестующий звук и дёргается, когда Чан отвешивает ему лёгкий шлепок — не в наказание, а в качестве предупреждения. — Сынмин. И он слушается. Чан целует то место, куда раньше пришлась ладонь, когда Сынмин обхватывает член и принимается дрочить себе, сначала медленно, но потом всё ускоряя темп. Довольные вздохи льются с его губ уже непрерывно и переходят в стоны, когда Чан прижимается губами к пульсирующим мышцам, обводит их языком, а затем принимается трахать им Сынмина. Это делает с тем нечто невообразимое — он хнычет, пытаясь потереться о язык Чана, насадиться на него, ёрзает и всё отчаяннее двигает рукой, будто гонящийся за разрядкой подросток. С каждым влажным всхлипом с его губ всё отчётливее срывается имя Чана, звучащее и как проклятие, и как просьба. — Пожалуйста… — жалобно выстанывает он наконец. — Чан, а-ах… Ноги у него подкашиваются, и Чан придерживает дрожащие бёдра, не переставая трахать его, пока наконец Сынмин не обрывает себя на очередном полустоне и не кончает с негромким возгласом, от которого по телу Чана прокатывается волна неудовлетворённого желания. Капли спермы стекают на диванную обивку, Сынмин хнычет от чрезмерной стимуляции и дёргается, когда Чан ласково оглаживает его задницу. — Умница. — Ненавижу тебя, — хрипло бормочет Сынмин. — О, правда? — с интересом спрашивает Чан, разминая ноющую челюсть. — А мне вот ты нравишься. — Я заметил, — устроившись на краю дивана (и при этом старательно избегая пятен подсыхающей спермы), Сынмин косится на его стоящий член и невольно сглатывает. — Нравится то, что ты видишь? — Дай мне пару минут, а потом спроси меня ещё раз. Чан окидывает его взглядом — взъерошенные волосы, сползающий под воротник красно-синей джерси пятнистый румянец, начинающие проявляться на бёдрах следы пальцев. Член дёргается вновь. — Я засекаю время.

-5-

Иногда при виде Сынмина голодное желание внутри Чана заменяется чем-то, очень уж похожим на нежность. Нет, конечно, возбуждение никуда не пропадает, но в такие моменты перед тем, как вжать Сынмина в первую попавшуюся поверхность, неважно, горизонтальную или вертикальную, Чану хочется гладить широкие плечи. Вести языком по впадинке между лопатками. По-звериному тереться о подтянутый живот. Разминать изящные голени. Целовать его до и после секса. И во время тоже. Всё это и впрямь похоже на нежность, но это не для их отношений. Они — что-то вроде друзьеврагов с привилегиями, которые встречаются исключительно для секса. Поэтому Чан старательно заталкивает эти взявшиеся вдруг из ниоткуда мысли подальше в глубины сознания, но иногда они всё же пробираются наружу. И в такие моменты Чан целует Сынмина, не отстраняясь, пока трахает его медленными, размеренными толчками. Гладит напряжённую спину, когда Сынмин оказывается перед ним в коленно-локтевой позе. Крепко обнимает подрагивающее тело, когда жёстко, почти яростно двигает рукой по влажному от предэякулята и смазки члену. Иногда Чану кажется, что и Сынмин испытывает к нему что-то похожее. Когда, пытаясь уйти от жадного ласкающего рта, запускает пальцы в волосы Чана, но никогда не тянет и не дёргает за них. Когда отсасывает ему в медленном, томительном темпе, чутко следя за каждым тихим стоном Чана. Когда седлает Чана и трётся о него, будто растягивая удовольствие, прежде чем с тихим выдохом опуститься на его член самостоятельно. У Сынмина в целом сложно отследить проявления нежности, но, Чан уверен, это они. Сегодня они, не сговариваясь, решают не зажигать нигде свет. Полумрак окутывает их мягкими тенями, и Чан отчаянно жалеет лишь об одном: что не видит лицо Сынмина. Впрочем, они уже так хорошо знают друг друга, что Чан по памяти может описать, как тот жмурится, принимая в себя член, как округляются его губы в тихом, мягком «О», когда Чан практически выходит из него, оставляя внутри только головку, как закатываются от наслаждения его глаза. Чан прижимается носом к его шее, прихватывает зубами кожу на загривке, целует в плечо, в нежное местечко у ключицы, от прикосновения к которому — он знает — у Сынмина пробегает по спине щекочущий холодок наслаждения. Негромкие стоны, всхлипы, уже не приглушённые подушкой, эхом звенят в ушах Чана, и именно поэтому сегодня ему хочется растянуть удовольствие. Да, он может перевернуть Сынмина, подмять под себя, вжав лицом в кровать, но сейчас ему всё же хочется чего-то другого. — Ещё, — просяще выдыхает Сынмин, — пожалуйста, Чан, жёстче, глубже… Внутри отчего-то вспыхивает разочарование, но быстро тает, погребённое под волной желания. — Тебе мало? — горячо шепчет Чан прямо ему в губы. — Хочешь, чтобы тебя хорошенько оттрахали, м, Ким Сынмин? От его тона по телу Сынмина пробегает дрожь. Он упрямо молчит, и Чан показательно цокает языком, замирая. — Слова, — напоминает ему Чан, старательно игнорируя то, как Сынмин почти отчаянно сжимается вокруг его члена — жадный, жаждущий. Но Чан не для того тренировался в зале и на катке, чтобы его можно было так легко сдвинуть с места. — Пожалуйста, — сдаётся Сынмин, когда у него не получается добиться своего. — Пожалуйста, Чан, трахни меня… И Чан совершенно не может устоять перед жалобными нотками в его голосе. Он заставляет Сынмина закинуть руки вверх, перехватывает его запястья ладонью, не давая ему вырваться из хватки, и бормочет: — Ну разве я могу тебе отказать?.. Он двигает бёдрами яростно, жёстко, давая Сынмину то, что он хочет. Ему нужно, чтобы его оттрахали? Хорошо. Сынмин стонет от каждого толчка, и эти стоны наконец сливаются в единое тихое «Аааа», полное откровенного удовлетворения. Его член, нетронутый, оказывается зажатым между их животами, и истекает предэякулятом, пачкая кожу. — Хотел бы я трахнуть тебя без презерватива, — низко шепчет Чан. — Кончить в тебя и потом смотреть, как сперма течёт из твоей задницы. Тебе бы понравилось, как думаешь? — Мерзость, — кое-как выдыхает Сынмин, но насаживается на член Чана с откровенным удовлетворением, которое показывает, насколько ему нравится эта идея. — А если бы ты хорошо себя вёл, — продолжает Чан, чувствуя, что уже на грани от того, как ярко представляет всё сказанное, — я бы собрал эту сперму… Он делает паузу и заканчивает: — Языком. Всхлип Сынмина звучит уже как настоящий плач, он бьётся под Чаном, пытаясь вырвать руки из хватки, и между их животами становится влажно и липко от спермы. Следом за ним срывает и Чана — он прикусывает кожу у ключицы Сынмина и кончает тоже, так сильно, что перед глазами ненадолго темнеет. Его шумное дыхание смешивается с таким же шумным дыханием Сынмина, и оба они не двигаются, чувствуя, как остывают на неожиданно прохладном воздухе разгорячённые тела. — Я тебя прошу, — наконец придя в себя, говорит Сынмин умоляюще, — никогда не повторяй эти слова. Чан тычется носом в его шею, коротко ведёт по ней языком, ощущая солоноватый привкус пота. — А что так? — спрашивает он с насмешкой. — Боишься кончить за минуту? — Боюсь, что больше никогда не встанет, — отвечает Сынмин, пытаясь звучать ровно. Чан думает: знает ли он, что лёгкая дрожь в голосе выдаёт его с головой?.. Охватившие его ранее мысли о глупой, непрошеной нежности он решительно задвигает в сторону. Об этом можно подумать позже. Сынмин уходит от него уже заполночь, перед этим пристально и показательно рассмотрев в зеркале виднеющийся из-под ворота футболки свежий след зубов. Чану за него стыдно не было, но он честно пытался прикинуться, что это не так. И напоследок, уже после того, как Сынмин зашнуровывает кроссовки и выпрямляется, он неожиданно внимательно смотрит на Чана. Повисает тишина, напряжённая и будто бы даже неловкая, похожая на туго натянутую струну, которую только тронь — порвётся. Чан смотрит на Сынмина в ответ, блуждая взглядом по его неожиданно серьёзному лицу, и сам собой тот опускается ниже, на губы. Они приоткрываются, когда Сынмин сглатывает, и Чан более чем уверен, что это уже даже не намёк, а немое приглашение. Но, наверное, он слишком уж медлит, потому что на лице Сынмина мелькает тень разочарования, он невесело улыбается и кивает. — Я пойду. И Чан даже ответить не успевает, как Сынмин уже щёлкает замком и торопливо выходит, почти выбегает на лестничную площадку. Дверь закрывается, приглушая торопливый перестук шагов. Чан прижимается к ней лбом, закрывает на мгновение глаза, а потом тянется к телефону в кармане домашних спортивных штанов, открывает чат с Сынмином. Чанми: Почему ты сбежал? Я хотел бы тебя поцеловать Палец зависает над кнопкой «Отправить», Чан выдыхает, жмурится, раздражённый сам на себя. Вот же трусливый идиот. Сообщение так и остаётся неотправленным.

+1

Из вялой дрёмы Чана вырывает назойливый стук в дверь. Помутнённое лекарствами сознание не сразу понимает, что происходит, и он с минуту пытается проморгаться, сбрасывая с себя сонное отупление. Выходит у него с трудом, но стоит только двинуться, переворачиваясь на бок, и реальность проясняется, потому что сломанная рука, на которую он навалился всем телом, буквально пульсирует от боли. К тому же, вскинувшись, он задевает и расплывшийся на рёбрах синяк, который растёкся, видимо, практически до бедра. Сказать, что это больно, значит не сказать ничего. Со свистом втягивая воздух сквозь сжатые зубы, Чан смаргивает выступившие вдруг слёзы. Пришедший к нему человек всё не успокаивается — размеренный ритмичный стук разносится по квартире. — Да иду я! — рычит Чан сдавленно и всё-таки поднимается. Тяжело прошаркав по коридору, он открывает наконец дверь. Стоящий на пороге Сынмин, помедлив, опускает зависшую в воздухе руку. — Что с тобой? Чан пожимает плечами — точнее, пытается, потому что ушибленный бок противно ноет. — Меня с разгона вбили в бортик во время матча. А я разве не предупреждал, что буду отлёживаться? Если всё-таки хочешь приятно провести время, то извини, — он слабо улыбается, — сегодня меня уже выебали до тебя. — Смешная шутка, — отзывается Сынмин без тени веселья. — Я спрашиваю про твою заторможенность. На его лице привычная сосредоточенная серьёзность, но тёмные глаза цепко шарят по лицу Чана, будто пытаясь что-то там найти. Неясно, правда, что, потому что Чан сейчас опухший и заспанный, хлопающий глазами, как разбуженная днём сова. — Я выпил обезболивающие, а потом лёг спать. — Что сказал врач? — Ушиб рёбер, перелом предплечья. На тренировки ни ногой, пока всё не заживёт. Сынмин понимающе кивает, перекатывается с пятки на носок, словно что-то обдумывая, а потом, чуть ссутулившись, суёт руки в карманы худи. — Выздоравливай, — говорит он негромко. — Напиши мне потом. Или я тебе напишу. Правда, вопреки своим словам он даже не двигается, пытливо глядя на Чана, будто ждёт чего-то. Рёбра у того отчаянно гудят, рука посылает по телу волны боли — не сильной, но ноющей, раздражающей. В груди что-то ноет тоже от мысли, что Сынмин сейчас развернётся и уйдёт, оставив Чана одного. — Останься, — срывается с губ негромкое. — Пожалуйста. Сынмин кивает, лицо у него будто светлеет. Вытащив руки из карманов, он мягко и осторожно подталкивает Чана обратно в квартиру, чутко следя, куда тот ставит ноги. Чан терпеливо ждёт, пока Сынмин закроет дверь, снимет кроссовки, аккуратно ставя их на среднюю полку в обувнице, на всегда пустующее, будто ждущее его прихода, место. Рука цепко обвивается вокруг талии Чана, так, чтобы не задеть рёбра. — Пойдём, уложу тебя. Под контролем Сынмина он уже чуть бодрее пересекает квартиру и со вздохом облегчения осторожно опускается обратно на кровать, устроившись так, чтобы не тревожить левую сторону тела. Сынмин поднимает с пола отброшенное одеяло, встряхивает его и накрывает Чана. — Тебе что-то прописали? — спрашивает он деловито. — Ммм, — тянет Чан задумчиво и сонливо. — Посмотри в сумке у порога, там что-то было. Кивнув, Сынмин уходит, чтобы вернуться с баночкой таблеток и стаканом воды. — Принимать три раза в день. Сколько ты их уже выпил? — Две, ещё до прихода домой. Будто под гипнозом, Чан следит за тем, как длинные пальцы подносят к его лицу таблетку, и послушно открывает рот, повинуясь немому приказу. Обычно, когда они оказываются в постели Чана — голые, распалённые желанием, один из них тоже приказывает, пока другой послушно подчиняется. Но сейчас в действиях Сынмина и желаниях Чана нет абсолютно никакого сексуального подтекста, и это настолько смущающе и ново, что уши почему-то теплеют. Старательно игнорируя захлестнувшие вдруг чувства, Чан запивает таблетку водой и со вздохом откидывается обратно на подушку. — Ненавижу обезболивающие, — говорит он, и собственный голос кажется усталым, почти жалобным. — Меня от них в вялую кашу размазывает. Сынмин хмыкает, отставляя таблетки на тумбочку, открывает рот… — Не вздумай шутить. — Так и быть, сегодня я тебя пощажу. — Мне благодарить тебя на коленях? — Чан расслабленно (боль начинает потихоньку отступать) улыбается. — В каком формате? — Сынмин вздёргивает бровь. — В каком тебе будет угодно. — Мне угодно, — начинает он, склонившись к лицу Чана так близко, что они едва не сталкиваются носами. — Чтобы ты был внимательнее на матчах. В твоём возрасте кости срастаются не так легко, как у молодых. — Ким Сынмин, ты что, за меня переживаешь? Наступает пауза. Сынмин задумчиво смотрит на него в упор, сжимает губы, хмурясь, а потом, будто приняв какое-то решение, наконец расслабляется. — Да, — тихо и пронзительно просто отвечает он спокойным голосом, в котором проскальзывают мягкие нотки. — Я за тебя переживаю. Чан сглатывает подкативший вдруг к горлу ком. Наверное, это из-за действия обезболивающего ему сейчас так сильно хочется сгрести Сынмина в охапку и завалить на кровать, вжимаясь в него всем телом — не для секса, а для того, чтобы щекотать его шею губами и слушать лающий смех над головой. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Видимо, паника всё же проявляется на его лице, потому что Сынмин тычется кончиком носа в нос Чана и отстраняется. — Расслабься, — советует он легко. — Это ни к чему тебя не обязывает. Почему-то Чану кажется, что вся эта лёгкость совершенно напускная, но его сдающийся под напором обезболивающих мозг совершенно не понимает, что с этим делать. Пока что он знает лишь одно — на лице Сынмина больше никогда не должно быть такого пустого выражения, как сейчас, когда он встаёт с края кровати и направляется к выходу из комнаты, вновь ссутулив плечи. — Подожди, ты куда? — вскидывается Чан вслед. — Переодеться. Я не хочу лезть к тебе в кровать в уличной одежде. Он возвращается через пару минут, одетый в тренировочную джерси Чана и — в груди разливается что-то тёплое — Чановы же чёрные пижамные штаны, чуть-чуть ему коротковатые. Смешок сам с собой слетает с губ при виде голых щиколоток. — Мог бы ноги подлиннее отрастить, — бормочет Сынмин беззлобно. Лицо у него вновь спокойное, как и всегда. — Тебе всё равно идёт. — Да-да. А дальше кровать прогибается, и Сынмин устраивается рядом. Повозившись, они в итоге находят удобное положение: Сынмин закидывает на Чана руку и ногу, будто пытаясь обвить его собой, а сам Чан умудряется уткнуться носом в ткань джерси, чувствуя, как совсем рядом с ним колотится сердце Сынмина. От ровного тепла рядом глаза потихоньку закрываются. Только сейчас Чан понимает, что наконец у него ничего не болит. — Хочешь спать? Чан тянет в ответ невнятное «Ммм», уже не в силах ответить что-то связное. На его голову опускается ладонь, гладит раз, другой, и Чан практически урчит от неожиданной ласки. — Спи, Чанни, — в тихом голосе слышится нежность. — Всё будет хорошо. Чан прижимается к Сынмину плотнее, чувствуя лёгкие прикосновения к волосам, успокаивающие, убаюкивающие. Да. Всё будет хорошо.