Тринадцатое - это к счастливой судьбе

13 января 1953

Паша родился тринадцатого. Мама всегда говорила, что это к счастливой судьбе — число вроде и нехорошее, а ей почему-то кажется, что хорошее. Паша не спорил. Он вообще редко спорил с мамой, а потом и мамы не стало, и вообще никого… И не с кем было спорить или просто обсуждать ту невероятную историю, в которую он попал. Историю звали Николай Сидорович Власик. В тот вечер они сидели на кухне его генеральского коттеджа, скромного, но весьма уютного. Паша притащил торт, который всеми правдами и неправдами доставать пришлось через начальницу санаторной столовой, бутылку хорошего коньяка и дурацкую идею отметить его день рождения ночью, чтобы сразу и тринадцатое, и старый Новый год. Власик ворчал, что не только год старый, но и сам он тоже — для таких глупостей, но стол тем не менее накрыл подобающий празднику: с селедкой, бутербродами с сырокопченой колбасой и горькой настойкой на клюкве, ягоды на которую они с Костей собирали в окрестных болотах. Паша сидел напротив, красный от выпитого и от того, что сидел напротив. На улице мело. В доме было тепло. — За тебя, — Коля уже в который раз поднял рюмку. — Расти большой, не будь лапшой. Двадцать семь уже, надо же… Они чокнулись, выпили, закусили колбасой, занюхали хлебом. — Да-а-а… — протянул Власик, ничего конкретного не имея в виду, и вытянул ноги под столом, касаясь голенищем сапога Пашиной ноги. Поймал его быстрый, ясный взгляд под чёрными ресницами, уже не такой стеснительный, уже много чего обещающий. Он любил эти посиделки. Любил, когда Паша вот так сидел напротив, красный, желанный, и не знал, куда девать глаза. Любил, когда они оставались вдвоём и можно было не играть ролей — не генерала и лейтенанта, не начальника и подчинённого. Просто Коля и Паша. — Ну, давай, — сказал он. — Рассказывай, как живётся. — Хорошо живётся, — Паша отставил рюмку, взял вилку, поковырял селедку. — С тобой… хорошо. Коля смотрел на него. На эти руки, которые уже не дрожали от напряжения под весом оружия. На эти глаза, которые перестали быть голодными. На этого парня, которого он когда-то привёз из Казахстана — тощего, испуганного, молчаливого, с глазами старика на юном лице. Не повезло Паше с юностью, как и миллионам других советских подростков — на войну их юность выпала. В сорок первом ушёл на фронт Пашин отец, добровольцем. Паша тоже рвался — пятнадцатилетний. Не пустили, конечно. Потом матери стал на хлебозаводе помогать. Город кормить надо было… А потом блокада. Мать Пашу — на вокзал и в Казахстан, к какой-то дальней родственнице отца… Эта родственница спустя три года и написала Власику, когда не было в живых уже ни Пашиного папы, ни мамы. Вспомнила, что Пашин отец не с простым сотрудником службы безопасности дружбу водил. Сначала Коля устроил Пашу в военное училище — там и общага была, и кормили неплохо. За несколько лет парень отъелся, возмужал, привык к армейскому быту. Потом в офицерский корпус пошёл и весьма успешно закончил. А потом уже Коля его в службу безопасности к себе устроил, по блату — не бросать же его теперь, когда он на ноги встал. На отца своего, Яшу, Колиного приятеля, он был совсем не похож. И глазами и фигурой был в мать. Да, стыдно было признаться, Коля даже имени её не помнил. Помнил только, что когда-то давно, сто лет назад, ухлестывал за гибкой как лань брюнеткой с небесно-голубыми глазами наперегонки с Яшкой. Глупые были оба. Молодые. Правда, вот у него, у Власика, ума с возрастом не сильно прибавилось… А Паша — он просто был. Сидел тут напротив него, лениво ковырялся вилкой в закуске. Уже не набрасывался на еду, как… А, впрочем, почему как?.. Он и был ведь блокадный. — А снится что? — спросил вдруг Коля. — Всё ещё блокада? Или тот поезд? Паша покачал головой. — Нет. Уже нет. — Он помолчал. — Хотя, поезд иногда бывает… Родители чаще снятся. Мама. Отец. — Я помню твоего отца, — Коля налил ещё. — Хороший был мужик. Мы с ним под Царицыном… — Он махнул рукой, мол, что вспоминать. — Расскажи, — попросил Паша. — Про тот год. Про Царицын. — Да что рассказывать, — Коля откинулся на стуле. — Воевали. Пили. Баб любили. — Он усмехнулся. — Твой отец, кстати, мастер был по этой части. Пока мы, дураки молодые, только смотрели, он уже… — А ты? — перебил Паша и вдруг покраснел ещё сильнее. — Ну, в смысле… — А что я? Я тоже не отставал. — Он размял плечи, будто примеряя на себя старый костюм. — Я тогда вообще… хоть куда был. Стройный, молодой, красивый. Не то что сейчас. Бабы сами вешались… Одно не пойму — что ты теперь нашел во мне, — пробубнил он уже себе под нос, как бы и не к Паше обращаясь, а просто вопрошая мироздание: нет, вы это видели? Паша слушал, не отрывая глаз. И вдруг сказал: — Я не теперь нашел. А тогда. Коля нахмурился: — Когда — тогда? — Тогда. В тридцать шестом. — В тридцать шестом? — Коля прищурился, вспоминая. — А ты где был в тридцать шестом? Тебе же… — Десять лет было, — кивнул Паша. — Мы на даче жили. Ну, под Москвой ещё, до Ленинграда, помнишь?.. Ты к отцу приезжал. Летом. Шашлыки жарили. Коля наморщил лоб. Картинка всплывала медленно, кусками — жара, дым от мангала, водка, разговоры о былом… — А, ну да, — сказал он. — Припоминаю. Мы с твоим отцом… — Он запнулся. — Подожди. Ты был? Я что-то не помню тебя. — Я был, — Паша улыбнулся — робко, смущённо. — Мелкий, тощий… в рост никак не шёл… за столом с краю сидел. Мне тогда взрослые казались великанами. А ты… ты самый главный великан был. Коля рассмеялся — искренне, от души. — Великан! Ну надо же. И что же я делал? Паша помолчал, собираясь с духом. Потом заговорил, и голос его стал тише, будто он рассказывал тайну: — Ты дрова колол. Вечером женщины посуду мыли, а ты вышел во двор, рубаху снял, взял топор и давай… — Он замолчал, вспоминая картинку, которая вдруг всплыла перед глазами с фотографической чёткостью. — Солнце было золотое, с багряным отливом. Ты весь мокрый от пота, блестишь. И мышцы… такие… — Он провёл руками по воздуху, пытаясь изобразить. Коля смотрел на него, и лицо его медленно менялось. Смех уходил, уступая место чему-то другому — непониманию, удивлению, осторожности. — Паш, — сказал он тихо. — Ты чего это вспомнил? — Я не знаю, — честно ответил Паша. — Оно само. Как будто… всю жизнь где-то было, а тут выплыло. — Что выплыло? Паша посмотрел на него. Прямо. Впервые за весь вечер — прямо, не отводя глаз. — Ты тогда маме моей хвастался. Кричал: «Смотри, Аришка, какие бицепсы!» А она смеялась, отмахивалась, говорила: «Найди себе кого помоложе, Коля, я замужем!» А ты ржал и ещё сильнее дрова колол. Щепки во все стороны летели. Коля молчал. Водка в рюмке стояла нетронутая. Точно, Арина её звали. — А я сидел на крыльце, — продолжал Паша, и голос его звучал ровно, но внутри у него всё дрожало. — Сидел и думал: какой же ты красивый, дядя Коля. Самый красивый на свете. Сильнее папы. Смешнее всех. И добрый. Потому что ты мне тогда подмигнул. Помнишь? Коля не помнил. — Ты посмотрел на меня, — сказал Паша. — Я маленький, худой, с острыми коленками. А ты посмотрел и подмигнул. Как своему. Как взрослому. И я… — Он сглотнул. — Я потом долго не мог заснуть. Всё думал: дядя Коля мне подмигнул. Вот бы ещё раз его увидеть. Тишина в комнате стала густой, как кисель. Коля сидел неподвижно, только грудь тяжело вздымалась. — А потом, — Паша говорил теперь быстро, будто боялся, что его остановят, — потом война. Блокада. Мама умерла от голода, прямо на работе. Папа где-то в Карелии погиб. Я в Казахстане, тощий, грязный, с лишаëм и вшами, на швейной фабрике у станка форму шью… Потом война кончилась, а возвращаться некуда… И не к кому, понимаешь? А мне Казахстан этот с его степями — уже по горло. И тётка со своей семьёй — тоже. И вдруг — ты. Приезжаешь. Генерал. В машине. Забираешь меня. И я думаю: вот он. Дядя Коля. Тот самый. Подмигнул мне тогда, а теперь приехал спасать. — Он замолчал, перевёл дыхание. — Я тогда не понимал. Думал: просто рад, что нашёлся друг отца. Что не бросили. А сейчас… сейчас я думаю, что, наверное, всё это время… — Он не договорил. Коля долго молчал. Потом поднял рюмку, опрокинул в себя одним глотком. Поставил. Снова налил. — Паша, — сказал он хрипло. — Ты понимаешь, что говоришь? — Понимаю. — Я старый, — Коля развёл руками. — Толстый. Морда красная. Волосы седые. Ты на меня посмотри — на кого я похож? — На дядю Колю, — просто ответил Паша. — Который дрова колол. Который подмигнул. Который меня спас. Коля смотрел на него, и в глазах его, обычно таких суровых, начальственных, вдруг заблестело что-то мокрое. — Дурак ты, Паша, — сказал он тихо. — Молодой дурак. — Может быть, — согласился Паша. Он встал из-за стола, обошёл его, остановился рядом с Колиным стулом. Протянул руку, несмело, и коснулся его плеча. — Я не прошу ничего, — сказал он. — Я просто… хотел, чтобы ты знал. Что ты для меня — не просто генерал. Не просто друг отца. Ты — не просто… — Он сглотнул. — Ты — всё. Коля поднял на него глаза. И вдруг рывком притянул к себе, усадил верхом на колени, обхватил руками, прижал к груди. — Дурак, — прошептал он в его шею, покрывая её быстрыми, влажными поцелуями. — Дурак ты, Паша. И я дурак. Паша не ответил. Он откинул голову назад, подставляя под колючие от щетины поцелуи беззащитное горло. Его бедра качнулись на коленях Власика, притираясь, утверждая своё неумолимо растущее желание сблизиться ещё больше. Коля помог, сгребая его мягкие ягодицы ручищами, вминая в себя, чувствуя животом упругую твёрдость — и оба застонали. — Коля… — выдохнул Паша, запрокидывая голову ещё дальше, открываясь целиком, без остатка. — Коля, я… — Молчи, — Коля прижался губами к его кадыку, к ямочке под ним, к ключице, которая выступала под расстегнувшимся воротом рубашки. — Молчи, Паша. Потом скажешь. Он подхватил его под колени, встал, не разжимая объятий, полуосознанно отмечая, что голодные годы сыграли свою роль — в свои двадцать семь Паша едва тянул на подростка. Паша обхватил его ногами, вцепился в плечи, боясь упасть — и не боясь совсем, потому что эти руки держали крепко, надёжно, как держат самое дорогое. Два шага до кровати. Всего два шага, а кажется — вечность. Коля опустил его на постель осторожно, будто боялся разбить. Навис сверху, тяжёлый, горячий, пахнущий водкой и потом и чем-то ещё — тем самым, родным, от чего у Паши подгибались колени. — Ну что, всё ещё нравлюсь? — хрипло усмехнулся Власик, прекрасно осознавая, как выглядит в этой позе — с налитым кровью лицом. — Очень, — коротко подтвердил Паша, ëрзая под ним в нетерпении. Коля усмехнулся — криво, по-своему, по-власиковски — и наклонился для поцелуя. Целовался он жадно, по-медвежьи, сминая губы, вбирая в себя каждый Пашин выдох, превращая его во что-то большее. Паша отвечал — суматошно, отчаянно, вцепившись в его плечи, в его седые вихры, в эту шею, которую столько лет боялся коснуться даже взглядом. Руки Коли шарили по его телу — по груди, по животу, по ремню, который никак не хотел расстёгиваться. Паша помог — дёрнул пряжку, расстегнул пуговицу, стянул брюки вместе с бельём, открываясь, не стесняясь, не думая. — Какой же ты… — Коля замер, глядя на него сверху. — Какой же ты красивый, Паша. Паша коротко белозубо улыбнулся. О, этот паршивец точно знал, как он красив — особенно с ним. Потому что Коля не забывал каждую их близость напоминать об этом. Власик опустился перед ним на колени, задрал его рубашку, коснулся губами живота — там, где кожа была особенно тонкой, нежной и почти безволосой. Паша выгнулся, застонал, вцепился пальцами в простыню. — Коля… — Здесь? — Да… — А здесь? — Да… везде… везде… Коля целовал его везде. Впадинки у тазовых костей, внутреннюю сторону бёдер, пах. Он раздевал его губами, языком, дыханием. Вбирал в рот живую, пульсирующую плоть, и Паша таял под ним, растекался, терял себя в этом потоке нежности. — Коля, я сейчас… — выдохнул он, чувствуя, как внутри уже нарастает то самое, огромное, неудержимое. — Не смей, — Коля поднял голову, посмотрел на него тяжёлым, пьяным взглядом. — Без меня не смей. Понял? Ноги расставь. Паша кивнул, закусив губу до крови, и подтянул ноги, согнутые в коленях, на край кровати. Коля потянулся к тумбочке, нашарил там какую-то баночку — то ли крем для рук, то ли ещё что — и Паша уже не думал, что именно. Он думал только о том, как пальцы Коли, грубые, мозолистые, касаются его там, где так сильно хотелось. — Больно? — спросил Коля, заметив, как Паша зашипел сквозь зубы от первого прикосновения. — Нет… холодно… не важно… пожалуйста, не останавливайся… Коля не останавливался, только движения стали осторожными. С ним он вообще был осторожен, как не был осторожен ни с кем и никогда в жизни — ни на войне, ни в работе, ни в любви. Каждое движение — медленное, тягучее, бесконечно нежное. А потом Паша почувствовал его внутри себя. Целиком. Всего. И мир остановился. Они лежали так какое-то время — Коля сверху, тяжёлый, горячий, дрожащий от напряжения; Паша снизу, мокрый, счастливый, заполненный до предела. — Паша… — выдохнул Коля ему в губы. — Паша, милый… — Да, — ответил Паша. — Да, Коля. Да. Коля начал двигаться. Медленно, потом быстрее, потом совсем быстро, сбиваясь с ритма, теряя контроль, вжимая Пашу в постель всем своим большим, сильным, родным телом. Паша кричал. Не от боли — от счастья. От того, что наконец-то, после стольких лет, после блокады, после голода, после одиночества — он здесь. Он нужен. Он любим. — Коля! — выдохнул он, когда волна накрыла его с головой. — Коля, я… — Давай, — прохрипел Коля. — Давай со мной. Вместе. И они кончили почти одновременно — Паша первым, выгибаясь дугой и разбрызгивая себя по их животам; Коля следом, глубоко внутри, с рыком, от которого, казалось, задрожали стёкла. Потом была тишина. Только дыхание — частое, сбивчивое, постепенно успокаивающееся. Коля отстранился, с трудом поднялся с колен, небрежно обтер их носовым платком. Потом лёг рядом, притянул к себе, уткнулся носом в Пашину макушку. — Коля, мы торт не попробовали, — донеслось из объятий. Они синхронно приподнялись и скосили глаза на стол, где и правда лежал нетронутым добытый через столовское начальство торт: жирный, с кремовыми розочками. — Завтра, — Власик уронил голову обратно. — Испортится, — вздохнул Паша. — Погоди, я его в сени вынесу… — Вот же дался тебе этот торт… — начал было Коля, но Паша уже шлепал босыми ногами в сторону входной двери, как был: голый по пояс, только снизу. — Жопу отморозишь, а она у тебя — м-м-м… Паша вернулся, принеся с собой холод, и, погасив свет, живо забрался к нему под одеяло, прислоняя свои ледяные ступни к его теплым. — Уй, матерь божья!.. Паша!.. Несколько минут стояла тишина, перемежаемая лишь тиканьем часов на стене, да их глубоким дыханием, как Паша вдруг спросил: — Коля, а ты почему с женой не живёшь? Вы разошлись? Коля глубоко вздохнул. Это было даже похоже больше на стон, чем на дыхание. Он повернулся на спину, закинул руку, зажатую между ними, себе за голову и уставился в темноту деревянного потолка. — Ну и вопросы у тебя. Даже сон отбило. — Я не просто от скуки спрашиваю. Я — чтобы понять, где моё место? Коля не смотрел на него, но видел боковым зрением, что Паша повернулся к нему и внимательно смотрит прямо в глаза. — Я просто любовник или я замена жене? Или что-то третье? Власик ещё раз вздохнул, окончательно проснувшись, и наконец посмотрел на него. Он решил начать с простого: — Маша устала терпеть мои измены, — сказал он честно. — Я никогда не был ей верен. Всю нашу супружескую жизнь, с того самого момента, как мы поняли, что детей у нас быть не может — а это, скорее всего, из-за меня, потому что ни одна любовница от меня не понесла… Так вот, с этого самого момента в меня будто бес вселился. Женщины шли вереницей через мою койку. Разные. И постарше, и ровесницы, и помоложе, и совсем юные… Бедные, богатые, худые, полные, известные и никому не нужные… Словом, я был плохим мужем. Маша знала про мои похождения. Не про все, но… И того, что знала, было достаточно. Однажды я даже сказал ей, что она тоже может… ну… Наладить жизнь. Может, даже забеременеет — я тогда скажу, что ребёнок мой. А она только посмотрела на меня, как на идиота, и сказала: «Дурак ты, Коля. Я же люблю тебя.» Власик замолчал, отвернувшись в сторону. — Ну, а я — что? Я каким был, таким и остался. Пока она меня беззаветно любила, я продолжал… Не сказала же: перестань, а то на развод подам. Да и кто бы ей дал этот развод?.. Хозяин, вон, за всех в своё время решал, кому жениться, а кому разводиться. — Коля махнул рукой примерно в ту сторону, где у воды стоял главный коттедж. Потом сел, дотянулся до папирос, закурил. — В общем, даже Машино терпение оказалось не безграничным. Уехала она как-то к родственникам в Беларусь, да так там и осталась. Сначала оправдывалась, что дел много, тётка её совсем плоха… — Коля затянулся, выдохнул густой дым. Усмехнулся. — Конечно, в девяносто с хреном лет! А потом и оправдания кончились. Письма стали скупыми, как доклады. Перечисление мест, событий, погодных условий и стандартный вопрос «ну, а у тебя как?» Нет, пару раз она приезжала, конечно. Для вида. Чтобы не подумали, будто мы действительно разошлись. Но за эти редкие встречи я понял, что между нами теперь пропасть. Теперь она если и вернется, то это будет уже дружеский визит. Хотя… по хорошему, и дружить ей со мною не надо. Испортил я бабе жизнь: ни детей у неё из-за меня, ни счастья. — Он замолчал, смоля папиросу. Паша тоже молчал, внимательно слушая. — Любовь была, — подавленно сказал Коля. — Когда-то давно. Только в основном половая, а не возвышенная. Да, может, и не умею я в возвышенную, Паш. Не всем это дано… Тут Власик замолчал надолго, внутренним взором обращаясь к двум мужчинам в главном коттедже. Взгляд этот был полон зависти. У них, как ему казалось, всё было проще. Даже несмотря на политику и всяких персонажей вроде Берии. Они просто любили друг друга. На этом всё и держалось. Поскольку отвечать на Пашины вопросы о том, кто он для Коли и каково его место в Колиной жизни совершенно не хотелось — потому что Власик сам не знал ответы на них, — Коля по-быстрому докурил, затоптал бычок в пепельнице на столе и, отвернувшись на другой бок, улегся под одеяло. — Ты Машу не бойся, она тебя не тронет, — подытожил он. — Да и не узнает, я надеюсь, никогда. Кому вообще в голову придет подумать про меня такое? Паша задумчиво и глубоко вздохнул, улегся позади, обвил его одной рукой. А потом выдал, как только он умел: — А тебе не приходила мысль, что ты всегда был «таким»? Просто не знал, пока меня не встретил? Коля замер. Вопрос повис в темноте комнаты, тяжёлый, как зимнее одеяло, которым они укрывались. Паша лежал рядом, и Коля чувствовал его дыхание на своей шее — тёплое, ровное, спокойное. Словно он спросил о чём-то обыденном: не передашь ли соль, не холодно ли сегодня. — Чего? — переспросил Коля, хотя прекрасно расслышал. — Того, — Паша приподнялся на локте, заглянул ему в лицо. В темноте глаза его блестели — те самые, небесно-голубые, материнские. — Ты подумай, Коля. Не торопись отмахиваться. Просто подумай. — О чём думать-то? — Коля отвернулся, натянул одеяло до подбородка. — Я всю жизнь за бабами бегал. Какой я тебе… Он не договорил. Не потому, что не мог — потому что слово застряло в горле колючим комом. — А ты вспомни, — Паша не отставал. Голос его был тихим, но настойчивым. — Вспомни, как ты на них смотрел. Не на всех, а на… ну, на тех, с кем был. Ты их видел? По-настоящему видел? Коля молчал. — Я не про постель, — продолжал Паша. — Постель — она и есть постель. Там все одинаковые. Я про другое. Ты в них влюблялся? Ты о них думал, когда их рядом не было? Ты ждал встречи? Ты… — Хватит, — перебил Коля глухо. — Не хватит, — Паша упрямо мотнул головой. — Я почти двадцать лет об этом молчал, Коля. Двадцать лет думал, что я один такой ненормальный. Что это со мной что-то не так. А теперь лежу здесь, с тобой, и понимаю: не только со мной. С тобой тоже не так. Только ты боишься себе в этом признаться. Коля резко сел, сбросил одеяло. В темноте его фигура казалась огромной, почти сказочной — медведь, разбуженный среди зимы. — Ты чего мелешь, Паша? — спросил он зло. — Ты хоть понимаешь, кто я? Кем я работаю? Что со мной будет, если… — Если что? — Паша тоже сел, оказавшись с ним лицом к лицу. — Если кто узнает? Кто узнает-то, Коля? Ты начальник охраны у самого Сталина. Ты сам решаешь, кто что узнает. А если серьёзно — кому какое дело? Ты генерал, тебе шестьдесят почти, ты людей спасал, страну охранял. Неужели кто-то посмеет тебе в глаза сказать хоть слово? Коля молчал. В голове у него было пусто и шумно одновременно. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я правда не знаю, Паша. Я никогда… никогда об этом не думал. — А теперь подумай. Паша взял его руку в свои — тонкие, но сильные, натруженные от многолетней работы с оружием. Поднёс к губам, поцеловал в костяшки. — Я спрашивал, кто я для тебя, — сказал он тихо. — Ты можешь не говорить, если не хочешь. Но тогда я скажу. Ты для меня — всё. Не любовник, не замена жене, не… не знаю кто. Ты — мой дом, Коля. Понимаешь? Я как в Казахстане жил — я не жил. Я существовал. Ждал, когда закончится война, когда кончится голод, когда… когда хоть что-нибудь случится. А случился ты. Приехал, забрал, привёз сюда. И я ожил. Потому что ты рядом. Коля смотрел на него, и в глазах его, обычно таких суровых, стояли слёзы. — Паша… — Я не прошу, чтобы ты отвечал мне тем же, — быстро сказал Паша. — Я не прошу, чтобы ты что-то менял в себе. Я просто хочу, чтобы ты знал: каким бы ты себя ни считал, для меня ты — самый лучший. Самый красивый. Самый сильный. Тот самый, с топором, на закате. Помнишь? Коля кивнул. — Помню, — выдохнул он. И вдруг, неожиданно для самого себя, заплакал. Тихо, без всхлипов, без жалоб — просто слёзы потекли по щекам, капая за ворот рубашки. Паша прижался к нему, обхватил руками, прижал к груди его большую, тяжёлую голову. — Ну тихо, — шептал он, гладя по волосам. — Ну тихо, Коля. Я здесь. Я никуда не денусь. — Дурак ты, — бормотал Коля в его плечо. — Молодой дурак. Привязался к старому пню. — К самому лучшему пню, — поправил Паша. — К самому красивому. К самому родному. Они сидели так долго. За окном выл ветер, заметая следы, заметая прошлое, заметая всё, что было до этой минуты. А в комнате было тепло, и в ней на узкой кровати сидели двое мужчин, нашедших друг друга через двадцать лет, через войну, через смерть, через всё. — Коля, — позвал Паша. — Ммм? — А знаешь, что мама говорила про тринадцатое число? — Что? — Что это к счастливой судьбе. Число вроде и нехорошее, а ей почему-то казалось, что хорошее. Коля отстранился, быстро стёр кулаками слезы с лица. — И как, сбылось? Паша улыбнулся — широко, открыто, счастливо. — Сбылось, — сказал он. — Ещё как сбылось. И поцеловал его в губы — нежно, осторожно, будто впервые. *** Рассвет пробивался сквозь щели в ставнях серыми, неуверенными полосами. Коля лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как Паша дышит ему в плечо — ровно, глубоко, по-детски безмятежно. Руки и ноги молодого мужчины обвивали его тело, будто Паша боялся, что Коля исчезнет, растворится в этом рассвете, стоит только разжать объятия. Коля не спал. Он думал о будущем. Странное дело — за свои почти шестьдесят он редко занимал себя мыслями о будущем. Жизнь была простой и понятной: служба, приказы, охрана. Женщины приходили и уходили, не оставляя следов, кроме, может быть, смутных воспоминаний о запахе духов или цвете помады на воротничке. Сегодня блондинка, завтра брюнетка, послезавтра можно и рыжую. Жизнь легка и удивительна, когда к выбору подходишь с умом. Никаких последствий, никакой ответственности, никаких мыслей о завтрашнем дне. А потом — здравствуйте, приехали. Младший лейтенант Горбунов в ваше распоряжение прибыл. Коля закрыл глаза свободной рукой, тяжело вздохнул. Старый кретин. Пятьдесят шесть лет прожил, а ума не нажил. И как же он этим распорядился? Этим мальчишкой, который смотрит на него так, будто он, Коля, — центр вселенной? Который почти двадцать лет хранил в сердце образ мускулистого дяди Коли с топором на закате? Который выжил в блокаду, потерял всех, прошёл через голод и холод, через казахстанские степи, через военное училище, через всю эту жизнь — и всё это время, оказывается, ждал. Ждал его. А он, Коля, даже не помнил. В памяти вдруг всплыло лицо. Ясные глаза, чёрная коса, уложенная короной на голове. Арина. Пашина мать. Как же он мог забыть её имя? Как мог забыть, что когда-то, сто лет назад, ухлёстывал за этой женщиной наперегонки с Яшкой? Как мог забыть друга, с которым под Царицыном воевал, водку пил, баб любил? Арина носила свою косу как корону. Гордо, с высоко поднятой головой. Не как все эти модницы двадцатых с их короткими стрижками и кожаными тужурками. Она была другой. Необычной. Может, поэтому они с Яшкой оба в неё влюбились? И может, поэтому Паша сейчас лежит рядом, прижимаясь к нему всем телом? Потому что глаза у него материны. И волосы эти чёрные, чуть вьющиеся, и эта тихая, упрямая гордость… Коля зажмурился, прогоняя видение. Глупость какая. Сравнения эти дурацкие. Не в матери дело. И не в Яшке. Паша — это Паша. Отдельный. Живой. Тёплый. Его. Но мысль уже запустила своё чёрное дело, и остановить её было нельзя. Арина умерла от голода в блокадном Ленинграде. Выпекала хлеб для жителей на хлебозаводе — и умерла от голода. Могла бы подъедаться там втихаря. Но не сочла возможным выжить за чужой счёт. Яша погиб где-то в Карелии, защищая Родину. Как миллионы других мужчин и женщин. А он, Власик, всю войну просидел в Кунцево под Москвой. Охранял одного человека. Важного. Самого важного. Но ведь не на фронте, не под пулями, не в окопах. И даже не вспомнил о них. Не помог. Не искал. Не думал. А потом пришло письмо из Казахстана от какой-то дальней родственницы Яши. И Коля вдруг узнал, что у его лучшего друга, с которым они Царицын брали, остался сын. Сирота. Тощий, грязный, с лишаём и вшами, работающий на швейной фабрике за паëк. Он забрал его. Конечно, забрал. Не потому, что вспомнил о дружбе — просто долг. Сын друга, надо пристроить. Устроил в военное училище — там кормили. Потом к себе пристроил, по блату. Сделал доброе дело, совесть можно было успокоить. А теперь этот «сын друга» лежит рядом, обнимает его во сне, и Коля понимает, что пропал. Что нет у него больше той лёгкой жизни без последствий. Что этот мальчишка — с его небесно-голубыми глазами, с его тихой улыбкой — въелся под кожу, в сердце, в самую душу. И как теперь быть? Он посмотрел на Пашу. Тот спал, уткнувшись носом в его плечо, чуть посапывая. Ресницы чёрные, длинные, чуть подрагивают — наверное, снится что-то. Губы приоткрыты, детские совсем. Беззащитный. Коля осторожно, боясь разбудить, провёл рукой по его волосам — мягким, чуть вьющимся, пахнущим сном и чем-то ещё, своим, Пашиным. — И что мне с тобой делать? — прошептал он в тишину. Паша не ответил. Только прижался крепче во сне. Коля закрыл глаза, прижал Пашу в ответ и вдруг понял, что впервые за много лет думает о завтрашнем дне. Потому что страшно было: что он, старый дурак, не успеет дать Паше столько счастья, сколько тот заслуживает. Что время, отпущенное им, окажется слишком коротким. За окном разгорался рассвет. Паша пошевелился во сне, что-то пробормотал, прижался теснее. Коля поцеловал его в макушку и закрыл глаза. Спать. Всё потом. Всё завтра. А сегодня — просто быть рядом.