Шервуд II: Точка невозврата

Апрельская ночь просочилась в замок холодом и запахом мокрого камня, но в подземелье под северной башней, в том забытом Богом «ублиете», времени года не существовало. Здесь была только вечная, гулкая темнота, разрываемая редкими визитами тюремщицы. Робин сидел на полу, прислонившись спиной к влажной стене. Прошел месяц с тех пор, как Нора принесла карту. За это время он изменился. Бездействие, запертое в четырех стенах, разъедало его изнутри, как ржавчина. Мышцы, привыкшие к бесконечному движению войны, ныли от статики. Борода, густая, жесткая и спутанная, скрывала половину лица, превращая его в лесного духа, в дикого лешего, забывшего человеческую речь. Он чувствовал себя грязным. Животным, запертым в клетке собственного бессилия. Лязгнул замок. Тяжело, протяжно, как стон. Нора вошла. Сегодня на ней не было ни бархата, ни шелка, ни символов власти, которые она носила наверху. Простое льняное платье, рукава закатаны до локтей, волосы собраны в тугой узел. Она выглядела почти так же, как в первые дни в Шервуде — уставшая, решительная и пугающе настоящая. За ней тенью скользнул глухонемой слуга, неся деревянную лохань, от которой поднимался густой пар, и корзину с принадлежностями. Слуга поставил всё на пол, низко поклонился спине хозяйки и исчез, заперев дверь снаружи на два оборота. Они остались одни. В тишине, нарушаемой лишь шипением факела и тяжелым дыханием Робина. Робин медленно поднял голову, и его ноздри раздулись, втягивая запах горячей воды и мыла — запах, от которого кружилась голова. — Что это? — спросил он хрипло, и голос его был похож на скрежет камней. — Ты решила сварить меня заживо, леди Шериф? Или это подготовка к погребению? — Я решила, что не могу больше смотреть на тебя в таком виде, — ответила Нора. Она стояла прямо, но в глубине её глаз, обычно холодных и расчетливых, он видел трепет. Страх. Она собиралась нарушить дистанцию, которую сама же и установила. — Ты пахнешь как зверь, Робин. Как волк, который умер в своей норе. — Я и есть зверь, — огрызнулся он, дернувшись вперед. Цепь на лодыжке натянулась со звоном, ударив по нервам. — Ты сама посадила меня в эту клетку. Чего ты ждала? Что я буду благоухать розами и цитировать Сенеку? Ты сделала из меня это. Наслаждайся. — Я ждала, что ты останешься человеком, несмотря ни на что, — её голос был тихим, но твердым. Она подошла к корзине и достала оттуда бритву — острое, сверкающее лезвие с костяной ручкой. Свет факела скользнул по стали, как обещание боли. — Снимай куртку. Робин напрягся всем телом. Он посмотрел на лезвие в её руке, потом на её тонкую шею, где билась голубая жилка. — Ты хочешь побрить меня? Сама? — У меня нет цирюльника, которому я могла бы доверить твое горло и свою самую страшную тайну. — А ты доверяешь себе? — он усмехнулся, и в этой улыбке было что-то хищное, провоцирующее. — Одно движение, Нора. Одно дрожание твоей аристократической руки. Ты можешь избавить себя от проблемы раз и навсегда. Перережь мне сонную артерию. Скажешь, что узник напал, и ты защищалась. Никто не осудит вдову героя. — Если бы я хотела твоей смерти, ты был бы мертв еще тогда в крипте, — спокойно ответила она, делая шаг к нему. — Снимай куртку. И рубашку. Я хочу вымыть тебя. Робин смотрел на неё долгую, бесконечную минуту. Это было унизительно. Позволить женщине, которая предала его, которая казнила своего мужа и заняла его трон, ухаживать за ним, как за беспомощным ребенком или немощным стариком. Его гордость вопила, требуя оттолкнуть её, плюнуть ей в лицо. Но тело... Тело, измученное грязью и холодом, предательски жаждало тепла. Он медленно, демонстративно медленно, не сводя с неё глаз, стянул с себя грязную кожаную куртку, бросив её в угол. Затем — разорванную на локтях, серую от пота льняную рубаху. Нора замерла. Она видела его тело раньше — в лесу, у костра, в редкие моменты близости. Но сейчас, в жестком свете факелов, оно выглядело картой проигранной войны. Новые, уродливые шрамы пересекали грудь и руки. Ребра выпирали — тюремный паек делал свое дело. Но под бледной, почти прозрачной кожей все еще перекатывались стальные мышцы, готовые к прыжку. Она подошла к нему. Намочила грубую тряпку в горячей воде, отжала её, и пар окутал её руки. — Садись на табурет, — скомандовала она почти шепотом. Он повиновался. Цепи позволяли ему дойти до центра камеры. Он сел, широко расставив ноги, и положил руки на колени, открываясь ей. Это была поза покорности, но в ней было столько вызова, что Норе пришлось сделать усилие, чтобы не отступить. Она коснулась его плеча мокрой горячей тканью. Робин вздрогнул, и мышцы под её ладонью окаменели. Тепло обожгло кожу, пробуждая нервные окончания, которые, казалось, давно омертвели. Нора начала мыть его. Её движения были уверенными, сильными, но пальцы едва заметно дрожали. Она смывала грязь, копоть, запекшуюся корку отчаяния. Она проводила тряпкой по его широкой спине, по шее, по шрамам на груди, словно читала шрифт Брайля, изучая историю его боли, которую она сама помогла написать. Робин сидел, закрыв глаза, сжав зубы до скрипа. Это была изощренная пытка. Её близость, тонкий запах лаванды, исходящий от её кожи, тепло её рук — всё это будило в нем чувства, которые он пытался задушить, похоронить под слоями ненависти. Ненависть плавилась, как воск, уступая место чему-то более темному, тягучему, болезненному. Желанию. Желанию схватить её, сломать, присвоить — или просто уткнуться лицом в её живот и забыть, кто они такие. Когда она закончила с телом, вода в лохани стала серой. Нора взяла бритву и чашу с мыльной пеной. — Подними голову. Он открыл глаза и посмотрел на неё снизу вверх. Лезвие блестело в сантиметре от его кадыка. В её глазах он видел свое отражение — дикое, страшное. — Ты знаешь, что делаешь? — спросил он шепотом. — Я помню, как ты учил меня держать кинжал, — ответила она, нанося пену на его щеки. — «Кинжал — это не оружие, это продолжение воли». Бритва — тоже. Она приложила лезвие к его коже. Скр-р-р. Звук срезаемых волос был громким в тишине подземелья. Первая полоса чистой, бледной кожи на щеке. Она работала сосредоточенно, закусив нижнюю губу. Робин чувствовал её дыхание на своем лице — прерывистое, горячее. Она была так близко, что он мог бы рвануться вперед, перекусить ей горло одним движением челюстей... или поцеловать. Граница между этими желаниями стерлась, превратившись в тонкую красную линию. — Почему ты дрожишь? — спросил он тихо, когда лезвие замерло у уголка его рта, там, где бился пульс. — Я не дрожу, — солгала она, не поднимая глаз. — Дрожишь. Ты боишься меня. Ты видишь, кого ты создала. — Я боюсь за тебя, — поправила она, поднимая на него взгляд. В нем была такая бездна вины, что Робин на секунду забыл, как дышать. — Одно неверное движение... — ...и я свободен, — закончил он за неё. Нора остановилась. Она убрала бритву от его лица. В этот момент они не были Шерифом и Узником. Они были мужчиной и женщиной, связанными кровью, ложью и любовью, которая пережила собственную смерть. — Ты не хочешь такой свободы, Робин, — прошептала она. — И я не дам её тебе. Ты нужен мне живым. Она продолжила брить. Когда она дошла до левой стороны лица, её рука замедлилась. Там, под жесткой щетиной, начинался ожог. Уродливая, стянутая, бугристая кожа — след того пожара, в котором сгорела их невинность. Робин напрягся, ожидая отвращения. Ожидая, что она поморщится, отдернет руку, отведет взгляд. Но Нора провела лезвием предельно аккуратно, огибая рубцы с нежностью хирурга. А затем, отложив бритву и вытерев остатки пены, она провела кончиками пальцев по шраму. Нежно. Благоговейно. — Это болит? — спросила она едва слышно. — Только когда вспоминаю, откуда он взялся, — ответил он жестко, глядя ей прямо в душу. — Из огня, который я разжег, чтобы спасти тебя. — Прости меня, — выдохнула она. Слезы наполнили её глаза, делая их похожими на озера. Она наклонилась и, прежде чем он успел осознать, что происходит, прежде чем успел выстроить защиту, коснулась губами шрама. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй-извинение. Поцелуй-жертва. Поцелуй, которым прикладываются к святыне. Робина словно ударило током. Он дернулся, и его рука в тяжелых кандалах метнулась вверх, перехватив её запястье. Он сжал его сильно, до боли, до синяков. — Не смей, — прорычал он, глядя ей в лицо с пугающей безнадежной яростью. — Не смей жалеть меня. Не смей оплакивать свои грехи на моем лице. Ты посадила меня сюда. Ты — мой палач. Не притворяйся святой. — Я не притворяюсь, — Нора не пыталась вырваться, хотя хватка его пальцев дробила ей кости. Она смотрела на его очищенное лицо, на знакомые черты, которые снова проступили из-под маски зверя. — Я люблю тебя, Робин. Даже если ты меня ненавидишь. Я буду мыть тебя, кормить тебя, брить тебя и хранить тебя, пока... — Пока что? — он рывком притянул её руку к своим губам и поцеловал ладонь — грубо, кусая кожу, причиняя боль. — Пока я не сойду с ума в этой норе? Или пока ты не найдешь себе нового фаворита, чтобы согревать твою постель наверху? — Пока мы не найдем выход, — твердо сказала она, не отводя взгляда. — Пока мы не победим их всех. Она мягко, но настойчиво высвободила руку из его пальцев. Собрала принадлежности. Вода в лохани остыла. Робин сидел на табурете, чистый, с гладким лицом, с мокрыми волосами, но в его глазах бушевал шторм. Он чувствовал себя обнаженным. Она сняла с него броню грязи и бороды, и теперь он был уязвим перед ней так, как никогда не был перед врагом с мечом. — В следующий раз, — сказал он ей в спину, когда она подошла к двери, и голос его дрожал от подавленной страсти и гнева. — В следующий раз принеси зеркало, Нора. Я хочу видеть, в кого ты меня превращаешь. Я хочу видеть лицо твоего пленника. Нора обернулась на пороге. На её губах играла грустная, сломленная улыбка. — Я превращаю тебя обратно в Робина из Локсли. Того, кого я полюбила. Спокойной ночи, Робин. Дверь закрылась с тяжелым стуком. Лязгнул замок. Робин остался один. Он медленно провел ладонью по щеке. Кожа горела там, где уродливого шрама касались её губы. Запах мыла и лаванды заполнил камеру, вытесняя запах плесени. Он закрыл глаза и с глухим рыком ударил кулаком по стене, сбивая кожу о камень. Он ненавидел её. И он знал, что будет ждать следующей ночи, считая удары сердца, больше, чем узник ждет рассвета. Потому что только когда она приходила, он чувствовал себя живым.