Из отвергнутого

      «Оскорблённая невинность превращается в демона» —

Джеймс Гротштейн.

Все дни недели до воскресенья ощущались как один, но очень затянувшийся понедельник. Одинаково пустые, они — вязкий комок в горле, который ни сглотнуть, ни сплюнуть. Но Чонгук был готов проживать вереницу ничем не отличающихся друг от друга дней вечно, лишь бы больше никогда не оказываться в тот самом дне, когда правоверные католики шли на мессу. День, когда старуха Линда из соседнего дома, кряхтя, выбиралась на молитву общины, собранной Иисусом Христом на евхаристическую трапезу, означал, что Ад совсем близко. Уже утром восьмилетний Чон ощущал его зловещее дыхание своим затылком, ожидая возвращения отца с ночной смены. Пустота его никогда не пугала, не была гнетущей, а убаюкивала. Она, в отличие от понимания, чего стоит ждать, никогда не завершалась болью, которую писатели в бульварных романах — единственное, что оставила мать Чонгука после себя, — описывают как «нечеловеческую». Пустота просто не завершалась, приняв перманентный характер. Чонгук перечитывал знакомые страницы, некоторые с изогнутыми уголками, пожалуй, в сотый раз. Он увлекся литературой матери в шесть лет, пытаясь понять, почему тогдашним летом, вернувшись домой в то самое время суток, когда небо окрашивается в ярко-красный, он обнаружил её под потолком. Она висела на поясе от халата в гостиной, пока одна из пустых стеклянных пивных бутылок на полу отбрасывала на её бледную щеку солнечного зайчика. Отец, вернувшись, ничего не сказал. Ничего, кроме:«Воняет дерьмом». Он не рыдал на похоронах, как полагается любящему мужу и уж точно не собирался нести траур. Все вокруг почему-то приняли это как само собой разумеющееся, и только мальчику, которому как будто спешили напомнить, что у него её глаза, ничего не было понятно. Перечитав книги матери несколько раз, Чонгук понял одно: Все они были о любви. Страстной, необузданной, влекущей разрушение. Карен не была умной женщиной. И что уж точно можно было понять по её предпочтениям в жанрах, никогда не стремилась к многообразию. Спустя год Чонгук уже не преследовал цели понять эту женщину, но продолжил погружаться в её сладострастные миры уже по привычке. Импульсивные поступки, совершенные героями в гормональном угаре, помогали ему забыться, не думать о том, что уже вечером священного для правоверных католиков дня отец вновь займется его воспитанием. Он начал воспитывать его — так это тогда называл Чонгук, — своим собственным методом спустя месяц после самоубийства своей жены, матери его сына. Этот метод был Чонгуку непонятен, но он точно знал, что не хочет участвовать в процессе его воспитания. Что ж, этой причины было достаточно для ребёнка, но, как оказалось, недостаточно для взрослого человека. Когда Чонгуку исполнилось десять, в дом стали ходить другие мужчины, ровесники отца, в основном всегда картёжники. Если в карманах у отца было пусто, главной ставкой автоматически становился Чонгук. «Не нужно воспитывать меня снова!» — именно это кричал Чонгук каждый вечер воскресенья, когда они находили его под столом, диваном или в шкафу с его старыми детскими вещами. Спустя ужасающее множество проигрышных и удачных для отца партий, Чонгук понял простую истину игры, хотя и не знал комбинаций: если отец проиграет, он будет страдать, потому что трое или пятеро мужчин будут воспитывать его вместо отца. И наоброт: если отец победит, он купит себе пива, ему сладостей и не будет трогать его, потому что покинет дом на пару часов и вернется уже с новой женщиной. Женщины у отца никогда не повторялись, но все, как одна, сочувствовали мальчику, когда видели, как он расчёсывает себе руки в кровь или лежит на старом матрасе, покачиваясь, чтобы уснуть как можно быстрее. В двенадцать лет все чувства Чонгука выключились. Вместе с ними умер стыд, который прежде давил ему на горло, когда он хотел рассказать обо всём хотя бы одной живой душе и попросить о помощи. Поэтому в одну из ночей, когда отец крепко спал в объятиях алкогольного опьянения, мальчик подобрался к нему на носочках и, с пугающе поглощающей пустотой в глазах, накрыл его лицо прокуренной подушкой, разящей мочой. Стоя напротив горящего дома, в котором он прожил двенадцать лет своей жизни, Чонгук наполнял свои легкие запахом гари, глубоко дыша. В его чёрных глазах, таких похожих — со слов людей на похоронах его матери, — на глаза Карен, отражались языки пламени и искры, витающие в чистом небе. В ту же ночь он убежал к Хосоку — ученику старших классов и по совместительству его другу на протяжении трёх лет. И было всё равно на мысли о возможном позоре или пожизненном клейме, если Хосок вдруг не сможет больше дружить с ним после того как узнает всю правду о его жизни. Что синяки на его теле появлялись не от драк с мальчиками во дворе, что выглядит он настолько болезненно не потому, что часто болеет. Они познакомились с Хосоком на школьном мероприятии по баскетболу, когда тот случайно попал в него мячом, и с тех пор дружат. Правда, лучший ученик, пример для подражания, старшеклассник, мечта всех девочек в его окружении, практически ничего не знал о его жизни. К счастью, Хосок родился в хорошей семье, а Чонгуку просто посчастливилось подружиться с Хосоком, поэтому в тот же день двенадцатилетний Чон оказался в больнице. Тогда он не понимал, почему мать Хосока тихо плакала на плече мужа, а добрые медсёстры приёмного покоя старались прикасаться к нему очень осторожно. Многочисленные внутренние повреждения, мышечная дистрофия, обезвоживание, вши, гельминтоз. Для главного врача настоящим потрясением было то, что мальчик вообще выжил. Восстановление заняло у Чонгука не меньше года. На его теле не осталось никаких признаков многолетних истязаний, но глаза ребенка вторили: Ад на земле существует. Уже утром по всем новостным каналам была озвучена официальная версия произошедшего:«Возгорание возникло из-за того, что Филипп Чон уснул с сигаретой в постели». И, глядя на состояние Чонгука, ни у кого не возникло подозрений в правдивости его слов. Хорошие знакомые родителей Хосока, которые долгое время очень хотели детей, но не могли завести собственных по ряду причин, смогли взять подростка с взглядом взрослого человека под опеку через полгода. Постепенно воспоминания Чонгука о детстве становились всё более размытыми, теряли свои краски, а вскоре и вовсе превратились в обрывки, сомнительно повествующих о его разных жизненных этапах. Он знал, что с ним происходило, помнил ощущения, но стремительно теряющие краски картинки в голове окончательно смешались и расплылись, как картины после дождя, написанные акварелью. С ним всё будет в порядке. Когда-нибудь. Пусть не сейчас, не сегодня, не завтра, возможно даже не в этом и не в следующем году — он будет в порядке. Потому что, если в этом мире и есть бесспорная истина, то только одна: Всё проходит.