ты же тоже

Скарамучча ненавидел, когда в его номер стучали целых одиннадцать раз. Сердце предательски ёкало, по спине бежали предвкушающие мурашки. Ненавидел открывать дверь с волнением и трепетом. Для справки, волнение было лишь от того, что их мог кто-то увидеть, а не из-за того, что это был тот самый человек. Он ненавидел рыжего русского засранца с его идеально-кривой, белоснежной и заигрывающей улыбкой. Каждый раз, когда открывалась дверь, он опирался плечом о боковую стену, скрещивал руки и смотрел сверху вниз. Смотрел своими светло-синими, глубокими как океан глазами. В них сверкали игривые блики. И фигурист безоговорочно вёлся, хватая этого высокого парня за футболку с логотипом его команды, а после затаскивая внутрь номера. Начиналось всё не с приветственных жестов, не со слов «Мы не виделись с тобой уже полгода, вау», и даже не с того самого «Я скучал и думал о тебе почти каждый грёбанный вечер. А ещё я не трахался на протяжении всех этих шести месяцев, потому что ждал встречи с тобой». Нет, точно нет. Они не в тех отношениях, чтобы произносить подобные слова и говорить о том, что между ними нечто большее, чем простое сексуальное влечение. Скарамучча был почти уверен, что Тарталья за весь этот (ещё не закончившийся) сезон уже перетрахал множество девушек в совершенно разных городах. А Тарталья, в свою очередь, не признается, что переспал только с двумя азиатками, ужасно похожими на парня перед ним. Дверь с номером «116» закрылась. Из Райдэна вырвался довольный стон, как только он почувствовал его губы на своих. Руки хаотично блуждали по уже совершенно родному телу, пока язык брюнета сталкивался с чужим. Аякс совершенно точно соврёт, если скажет, что не соскучился по этому горячему рту, по этим порывистым движениям хрупких ладоней на своём мускулистом теле. И он, конечно же, не соскучился по тому, как Скарамучча хватался за его плечи, вставал на носочки и пылал от прикосновений. Низ живота предвкушающе заныл; русский с чёртовой силой воли отстранился от сладких губ, всё ещё чувствуя на языке вкус мяты. Неровное дыхание. Затуманенный долгожданной встречей взгляд цеплялся за уже полюбившиеся черты хоккеиста: за сияющие при ярком освещении катка веснушки, за ровную и острую линию челюсти, за переливающиеся охрой рыжие волосы, находящиеся в вечном беспорядке с хаотично завитыми кончиками. Стоило только почувствовать, что ноги не касаются пола, как Райдэн обхватил бёдрами чужую талию. Это и было их «Привет». Это было их «Я ждал этой встречи». Это было то самое «Я соскучился», которое они никогда не произнесут друг другу. Воронцов сел на край кровати, усаживая Скарамуччу на колени. Стоило ему заглянуть в сине-фиолетовые глаза, увидеть в них ту же страсть, то самое влечение, вырывавшееся из него самого... Он вновь столкнулся с ним губами. Это был грубый, влажный, полный доминирования с обеих сторон поцелуй. И ни один из них не хотел уступать. Тарталья толкался языком в чужой рот, жадно проходился по ровной линии зубов, затрагивал нёбо и сплетался с языком японца. Ни у одного в головах не было хоть единой приличной мысли. Только животное желание и жаркая близость. — У меня один час. — отстранившись, Тарталья уткнулся носом в чужую шею, вдыхая уже родной аромат, о котором он так часто вспоминал. Это освежающая мята и сладко-горький дуб. Аромат, хоккеист готов был поклясться перед Богом, который вызывал в нём самые тёплые и самые страстные чувства. — Целый час. — воодушевлённо и тихо произнёс он, хватая ртом воздух от щекочащего носа на своей шее. — В прошлый раз всего сорок минут. Я почувствовал себя долбаным скорострелом. — М-м, парни хотели сходить в клуб. Если бы я не пошёл с ними, то они бы перевернули весь отель. — с губ Тартальи сорвался смешок, после чего он отстранился, вновь заглядывая в чужие глаза. — А мне казалось, что ты просто хотел быстрее улизнуть и скорее потрахаться с той блондинкой, с которой тебя сфоткали уже... второй раз за прошлый год. — Прищурившись, Скарамучча глянул на него тем самым «брызгающим ядом» взглядом, который так и кричал: «Я запомнил, что грёбаный клуб был для тебя дороже, чем встреча со мной». Но он не произнесёт этого вслух. Райдэн будет лишь тихо, язвительно говорить о том, что запоминает чужие проколы. И никогда не признается, что, увидев утром фотографию целующегося Воронцова с той тупой блондинкой в ленте соцсетей, почувствовал ужасный укол в самое сердце. Просто потому... Ну разве секс с ней мог сравниться с тем, что они вытворяли друг с другом? Как сводили с ума каждым вызывающим действием. А может, это всё казалось только самому японцу. И не было никаких «друг друга». Только один Скарамучча в своём номере после этих свиданий утыкался в подушку и прокручивал в голове то несбыточное счастливое будущее. А потом думал, что напишет «Алисе» сообщение о том, что это был их последний вечер вместе и они прекращают любое взаимодействие друг с другом. Тарталья уловил его намёки, после чего рассмеялся, заваливаясь вместе с брюнетом на кровать. Перевернув его на спину и повиснув над ним, рыжик стянул эту безвкусную серую футболку с чужого тела. Ладони прошлись от рёбер, очертили талию и спустились к резинке его шорт. — Не будь таким унылым, умоляю. Это была последняя ночь, которую я с ней провёл. И речь сейчас вообще не о ней. И не о том, что я свалил тогда через сорок минут. Просто, Скара, блядь. Давай не будем ебать друг другу мозги, да? — игривая, но всё такая же до бабочек в животе кривая улыбка озарила лицо хоккеиста. Он пытался отбросить всю вину, которую чувствовал в тот самый день, отбросить навязчивые и мешающие сосредоточиться мысли о том, что его постоянная пассия вдруг заревновала к другим, которых он бросал после первой же ночи. Воронцов был ловеласом. Был. А теперь что-то изменилось. И он не хотел думать о том, что это «что-то» связано с парнем под ним, который умоляюще смотрел на его руки, уже спускающие его нижнее бельё. Скарамучча не ответил. Просто прикусил язык от собственной слабости. И, взяв себя в руки, ухватился за края чужой футболки, помогая её снять вслед за своей одеждой. Они не должны парить друг другу мозги. Они вообще ничего друг другу не должны. Потому этот укол в сторону русского был просто бессмыслицей. Ладонь фигуриста огладила уже вставший член в чужих джинсах. Твёрдый, явно изголодавшийся по их запретным играм. Дрожащий вздох сорвался с губ Воронцова. В глазах засверкал азарт, а на лице — очередная улыбка. Эти шаги они уже проходили сотню раз. Не нужны были слова, они действовали, понимая друг друга и так. Пока Райдэн доставал лубрикант, Тарталья по-быстрому стягивал с себя джинсы и трусы, выпуская член из этого грёбаного плена. У него уже так давно не было секса, что сейчас всё казалось очередной фантазией, на которую в свободное время он мастурбировал. Чёрт, ему бы очень хотелось, чтобы они провели вместе больше одного часа. Зажимая ребристый край упаковки между зубами, хоккеист потянул её в сторону. Игривый взгляд смотрел на лежащего перед ним фигуриста. Он проводил эти махинации мучительно медленно. Знал, что ему понравится. Знал, что тот возбудится лишь сильнее. — Сука, Воронцов! — застонал жалобно Скарамучча, не отрывая глаз с этой картины. Это, типа... Что вообще было? Конечно, Райдэн всегда знал, что этот самовлюблённый, не без причины, засранец очень сексуальный. А сейчас это было настолько круто, что японец готов был кончить прям вот так. И он уже забыл, что им нужно поторопиться. Из головы вылетело абсолютно всё. Расправляя презерватив по всей длине, Тарталья забрал лубрикант из чужих рук, выдавливая содержимое флакона между ягодиц Скарамуччи. Длинные пальцы упираются в колечко мышц, слегка давят, дразнят. От этого у японца дёргается член, сам он дышит тяжело, глаза становятся тёмными. Весь в предвкушении. В любой другой ситуации, где им не нужно было бы торопиться, Воронцов с удовольствием поигрался бы с ним. Может, ввёл бы два пальца, поискал чувствительную точку, поводил бы где-нибудь рядышком, заставил бы фигуриста ещё парочку раз поёрзать. Но он слишком сильно соскучился по этой дырке и стонам Райдэн. А потому не стал затягивать, мучить друг друга в томном ожидании. Разведя два пальца внутри лишь парочку раз и убедившись, что смазано хорошо, Тарталья подставил головку. И тогда всё стало совершенно иначе. Он вошёл лишь на половину. Медленно, растягивая аккуратно, всякий раз взглядом убеждаясь, что со Скарамуччей всё хорошо. Руки японца потянулись к нему, обхватили шею. Губы столкнулись с чужими, поцелуй углубился: из аккуратного перерос в настоящую бурю. И Аякс терпеть больше не стал, вошёл одним резким движением до самого основания. Райдэн вскрикнул прямо в поцелуе, прижался к чужому телу, почувствовал прохладу висящего на груди Тартальи крестика. Одна рука рыжеволосого сжимала бедро, притягивала ближе к себе, пока пальцы второй перебирали тёмные прядки на голове Скарамуччи. Он делает ещё толчок, рычит во влажные губы, смотрит на лицо фигуриста потемневшими от страсти глазами. Сверкающими. Это была его добыча. Его чёртов человек, в которого вдалбливаться он любил больше, чем в других. И ни одна девушка на ночь не сравнится даже с одним единственным стоном, который издавал Скарамучча. — Блядь, Воронцов... Сука, не медли,— он шепчет эти ругательства, откидывая голову назад, сжимая волосы на чужом затылке, ногтями впиваясь в его плечо и оставляя розовые полумесяцы. Они не были неженками. Им не нужны долгие прелюдии, не нужно со временем наращивать темп, чтобы Скарамучча привык. И Тарталья, зная это, слушаясь этого мелкого язвительного парня, начал сразу. Двигался быстро, старался входить как можно глубже, задевая простату. Придерживал его за поясницу, жадно целуя шею и вдыхая его аромат. Это сводило его с ума. Становилось жарко и хорошо. Мышцы напрягались, словно они были на тренировке. Этого словами было не передать. Он игрался с затвердевшими сосками, сжимал их между пальцами, аккуратно проводил языком после того, как кусал. — Ты пиздецки ахуенный, Райдэн,— прошептал он прямо на ухо, облизывая мочку и изводя его всеми способами. Знал, как добиться от него дрожащего стона, как заставить царапать свою спину. Ему нравилось, как Скарамучча хватался за него, словно за последнюю соломинку в этом мире, которая его спасёт. Они синхронно стонут друг другу в рты от каждого касания, от каждого толчка. Это были разряды в самое сердце. Долгожданные и желанные. На губах смазалась слюна, слёзы смешивались с потом каждый раз, когда Аякс входил по самое основание. Хоккеист погружался в него и шептал имя. Имя, он шептал его имя. Не фамилию, как обычно. Это было намного интимнее того, чем они сейчас занимались. И с каждой минутой, проведённой в этих жарких объятиях, Скарамучча отбрасывал те самые мысли о том, что им пора прекратить. Надо больше. Он хочет ещё. И стонет, шепчет ему об этом, просит быть жёстче. А Тарталье повторять не надо. — Ты сведёшь меня с ума... — шепчет ему в ответ Воронцов, прижимается ко лбу Скары своим, а после отстраняется. Останавливается на секунду, закидывает его ногу на своё плечо. Проводит рукой по его члену от основания до головки, поднимается выше по подтянутому животу и проходит по грудной клетке. И останавливает руку на шее. Они смотрят друг другу в глаза. Взгляд Скарамуччи умоляющий, он кивает и жалобно стонет. Просит. Вымаливает. А кто такой Аякс, чтобы не послушаться этого податливого фигуриста? Рука на чужой шее слегка сжимается, движения возобновляются. Скарамучча, как может, честное слово, сдерживает все громкие, кричащие восхищённые стоны в горле. Он кусает губы, хватается руками за подушки и простынь. Ловит самую настоящую эйфорию; каждой клеточкой тела наслаждается быстрым темпом и рукой (на неё он готов был уже молиться, честное слово), сжимающей его шею. Голова становится тяжёлой, а мыслей нет. Райдэн хватает ртом воздух, а Тарталья уже готов кончить от этой картины. Обычно красиво уложенные волосы Скарамуччи растрепались, прилипли к мокрым от пота и слёз щекам. На льду японец такой недосягаемый, холодный, а здесь, в постели с Воронцовым, он пиздец какой хороший. Слушается, хнычет его имя и кайфует от чувства наполненности. — Ещё немного,— стонет рыжеволосый, сжимая чужую шею сильнее. Движения становятся менее быстрыми, но размашистыми. Опуская ногу Скарамуччи со своего плеча, Аякс берёт в свободную руку его член. Слегка сдавливает головку, проводит сверху вниз в темп своих толчков. Наваливается на фигуриста, жадно целуя в губы. Мышцы максимально напрягаются, прежде чем Тарталья кончает. Они стонут друг другу в губы, когда Райдэн весь сжимается, доходит до пика. Жмурится до звёздочек, кончает на живот, жадно глотая воздух. Это было самое настоящее цунами, накрывшее их обоих. Воронцов убирает руку с его шеи, проводит губами по лицу, целует аккуратно, как-то нежно. Глаза фигуриста мокрые, слипаются. Уже тяжелеют. Но он их открывает. Ладони разглаживают широкую спину, хватаются за неё. Перед глазами словно осязаемая пелена, губы сталкиваются с чужими. Это всё. Уже пора. Волна облегчения, удовольствия и яркой эйфории сходит. Нежный поцелуй прерывается, Тарталья ладонью оглаживает его щёку, а после отстраняется. Выходит из него, поправляя спавшие на глаза пряди рыжих волос. А Скарамучча приподнимается, рассматривает его распятие на груди, поджимает губы. И в голову лезут мысли, которые не беспокоили во время этого грёбаного секса. Может, прямо сейчас сказать Воронцову, что это их последний секс? И что больше они не должны видеться? И пусть он удалит его номер навсегда и больше никогда не пишет? — Это было просто ахуительно, Райдэн,— подводит итог Тарталья, собирая с пола свои вещи и начиная одеваться. Скарамучча только кивает, оглядывается по сторонам. Да, это было ахуительно. Но это ахуительно закончилось слишком быстро, а где-то в области сердца снова заныло. Противно так. Тягуче. И больно. Он натягивает футболку, вытирает глаза, пытается привести в порядок свои растрепавшиеся волосы. Слегка разминается, пытается отвлечься этими «бытовыми» делами после секса с Аяксом. Разум уже вовсю начинает отговаривать тоску, те страшные мысли, заставляющие сжиматься его по ночам. Не говорить «Может, ты останешься сегодня на ночь?». И разум у Скарамуччи всё-таки сильнее. Он всё-таки молчит, потому что знает: если откроется его рот, то он выдаст что-нибудь этакое. — Ну... Ты здесь надолго? — застёгивая ширинку джинсов, спрашивает Тарталья, мельком глядя на Райдэна. Тот задумывается, вспоминает график. — Ещё два дня и еду в Москву. Фёдоровна до сих пор настаивает, что мне надо подыскать пару,— говорит Скарамучча с неприязнью в голосе. Он одиночка. И в паре он отказался танцевать ещё подростком, как бы не настаивала Анастасия Фёдоровна. Но в прошлом месяце он всё-таки позволил ей объявить о подборе кандидаток для парного катания. — Но ты же одиночник, разве нет? — Я ей это на протяжении нескольких лет говорю. Остаётся только надеяться, что она откажется от своей идеи, когда увидит меня на катке с теми бедняжками. — Ясно. Ну давай тогда, до встречи,— Тарталья уже стоит у двери. Перед ним Скарамучча. И у обоих сомнения в глазах. Но словно по щелчку пальца, они принимают равнодушное выражение лица. Смотрят друг на друга и понимают, что сегодня, как и раньше, вместе не останутся. — Пока,— кивает ему Райдэн, закрывая за Воронцовым дверь. Всё. Отстрелялся. Только на душе всё равно паршиво. И стоя в душе, позволяя тёплой воде смыть с себя остатки этой ночи, Скарамучча тяжело вздыхает. У него есть сила воли, чтобы тренироваться каждый день. Но именно сейчас, когда надо прекратить эту опасную связь, он не может решиться. Не знает. Нет ни воли, ни... желания. Только какая-то глупая надежда на то, что Тарталья сегодня не будет снова трахаться с той тупой блондинкой.