По твоим следам

Светящиеся цифры электронных часов на прикроватной тумбочке безжалостно высвечивали три часа ночи, превращая уютную спальню в пыточную камеру для того, чей мозг категорически отказывался погружаться в спасительный спящий режим. Ваня замер на самом краю постели, стараясь дышать через раз, лишь бы случайным вздохом или шорохом не потревожить спящего рядом мужчину. Лазарев, вырвавшийся из сумасшедшего водоворота своих бесконечных гастролей всего на два дня, которые он от рассвета до заката провёл на съёмках, спал тяжело и пугающе крепко, вольно раскинув руки по простыням. Вслушиваясь в его размеренное дыхание, Ваня до боли кусал пересохшие губы: будить любимого человека из-за очередной вспышки собственной дурацкой и ничем не обоснованной тревожности казалось настоящим преступлением — у Серёжи и так оставалась в запасе едва ли пара жалких часов сна перед тем, как снова сорваться в следующий отрезок тура. Отчаянно пытаясь заглушить нарастающий белый шум собственных мыслей, Ваня медленно потянулся за телефоном, привычным жестом вставляя в правое ухо прохладный пластик беспроводного наушника. Мертвенно-холодный свет экрана резким пятном выхватил из темноты комнаты его осунувшееся лицо с глубоко залёгшими под веками тенями — неизменными визитными карточками вновь обострившейся бессонницы. Лента ТикТока послушно мелькала под большим пальцем бессмысленным цветастым потоком, состоящим из кривляющихся под его же песни подростков, эстетичных рецептов быстрых завтраков и коротких нарезок из глупых развлекательных шоу, услужливо предлагая измученному сознанию дешёвую дофаминовую жвачку, которая обычно безотказно помогала отключить роящиеся тревоги. Эта хрупкая, искусственная идиллия цифрового забвения продлилась ровно до того момента, пока бездушный алгоритм социальной сети, словно безошибочно почувствовав чужую уязвимость и страх, не подкинул в ленту видео с кричащим заголовком. Огромные буквы, набранные ядовито-жёлтым шрифтом, грубо перекрывали фотографию с концертной афиши самого Вани — той самой, которую он с таким обмирающим сердцем и надеждой выложил этим днём. Прямо в ухо полился искажённый дешёвыми аудиофильтрами женский голос, который с нарочито презрительной интонацией принялся рассуждать о том, как стремительно и жалко обесценивается российская музыкальная индустрия, раз уж всякие «мальчики-однодневки» нагло замахиваются на главную концертную площадку страны, пытаясь перепрыгнуть через собственную голову исключительно ради дешёвого пиара. От этих хлёстких слов внутри всё мгновенно оборвалось и заледенело, стягивая желудок тугим узлом, а по позвоночнику пробежала предательская дрожь, заставляя парня с силой вцепиться в гладкие грани смартфона. Здравый смысл, истерично мигая красной лампочкой где-то на отдалённых задворках сознания, отчаянно требовал смахнуть этот токсичный цифровой мусор прочь, навсегда заблокировать желчного автора и убрать проклятый телефон подальше, однако непослушные пальцы, ведомые каким-то извращённым мазохизмом, уже сами собой обречённо ткнули в раздел комментариев. Чёрные строчки чужого яда стремительно поползли по экрану, безжалостно впиваясь в обнажённые нервы, словно отравленные дротики: «Какие ему лужники алло? 😂 не дорос еще, позорище)))». «Смешно смотреть на эти понты, там же половина трибун закрыта к продаже, решил выебнуться половинкой лужников? смешно ахахах». «Да он там даже живого звука не вытянет, чисто под фанеру попрыгает, вот и все лужники 😂😂😂». Половина стадиона… Пустой стадион… Оглушительный, неминуемый провал… Эти безжалостные слова, жестоко помноженные на накопившуюся усталость и колоссальное давление ответственности перед грядущим августом, в одно мгновение перестали быть просто безликими пикселями на дисплее, вдруг обретая вполне осязаемый физический вес. Ваня всем телом ощутил, как эта невидимая бетонная плита чужой ненависти с размаху обрушивается прямо на его грудь, безжалостно выдавливая из сжавшихся лёгких драгоценные остатки кислорода. Дыхание болезненно перехватило спазмом, а по позвоночнику, пробивая неконтролируемым ознобом до самых костей, медленно пополз парализующий волю холод. Сердце, ещё минуту назад бившееся в относительно спокойном ритме, в панике сорвалось в безумный галоп, так отчаянно и гулко ударяясь о рёбра, что парню на секунду показалось — этот сумасшедший грохот в груди сейчас перебудит весь спящий дом. Тяжёлый смартфон выскользнул из ослабевших, внезапно ставших невыносимо ледяными и влажными от пота пальцев, почти беззвучно опустившись на одеяло. Ваня судорожно сглотнул вязкую слюну, слепо пытаясь протолкнуть в намертво сжавшееся горло хотя бы крошечную каплю спасительного воздуха, но вместо полноценного вдоха издал лишь надломленный, полузадушенный всхлип. Словно сквозь толщу тёмной воды услышав этот жалобный звук, спящий рядом Сергей недовольно нахмурился сквозь пелену сна, тяжело перевернулся на другой бок и, инстинктивно ища сквозь сон утраченное тепло, подтянул к себе краешек Ваниной подушки. Мужчина уткнулся в неё лицом, продолжая всё так же ровно дышать и даже не подозревая о том, что буквально в считанных сантиметрах от него самый родной человек задыхается в тисках собственных мыслей. Паника — вязкая и безжалостно лишающая последних остатков рационального мышления — окончательно затопила сознание, стягивая шею стальным обручем. Отчётливо понимая, что если он останется лежать в этой постели ещё хоть на одну секунду, то неминуемо разбудит смертельно уставшего мужчину своей истерикой, Ваня резко подорвался с места. Неуклюже путаясь в собственных непослушных ногах и до боли зажимая рот дрожащей ладонью, чтобы хоть как-то заглушить рвущиеся наружу скулящие звуки, он практически скатился с кровати и, спотыкаясь, бросился в спасительную прохладную темноту ванной комнаты, спасаясь бегством от своих же собственных внутренних монстров. Холодный глянцевый кафель пола безжалостно обжигал голые колени, но Ваня, сжавшийся в напряжённый комок в самом углу просторной ванной, совершенно не замечал этого отрезвляющего перепада температур, с головой проваливаясь в пучину отчаяния. Его била крупная, абсолютно неконтролируемая дрожь, зарождающаяся где-то глубоко в солнечном сплетении и токсичными волнами расходящаяся до самых кончиков пальцев, заставляя ослабевшие руки трястись так сильно, что парень не мог даже обхватить себя за плечи, чтобы хоть немного унять этот мерзкий внутренний озноб. Он до наливающихся краснотой полумесяцев от впившихся ногтей на коже, сжимал собственные бёдра, отчаянно пытаясь зацепиться за ускользающую реальность и выстроить в голове хоть какую-то спасительную логическую цепочку, способную противостоять этому животному ужасу. «Полторы тысячи билетов, — лихорадочно, словно заезженную мантру, бессвязно повторял он про себя, из последних сил стараясь пробиться мыслями сквозь нарастающий гул в ушах. — Мы продали полторы тысячи всего за половину дня… Это же хорошие цифры, это отличный, мощный старт, организаторы сами сказали, что темп просто идеальный…» Но воспалённый мозг, до краёв отравленный ядом прочитанных комментариев и запредельным выбросом кортизола, безжалостно, рушил эти хрупкие бастионы хвалёной рациональности. Пульсирующий гул в голове стремительно нарастал, с каждой секундой всё больше превращаясь в болезненно давящий на барабанные перепонки рёв несуществующей, но уже бесконечно разочарованной толпы. Богатое воображение, которое обычно так щедро помогало ему писать пронзительные стихи, сейчас предательски работало против него, услужливо подкидывая одну катастрофическую картину за другой: необъятные, зияющие пустотой сектора гигантского стадиона, гуляющее насмешливое эхо под высокими сводами «Лужников», унизительные заголовки жёлтой прессы и те самые снисходительные и полные нескрываемой жалости взгляды успешных старших коллег. Воздух в помещении вдруг сделался невыносимо плотным, намертво застревая в горле непроглатываемым комом, отдающим горьким привкусом паники. Ваня судорожно, с болезненным влажным присвистом хватал его приоткрытым ртом, чувствуя, как по щекам бесконечным потоком катятся слёзы, беззвучно срываясь с подбородка и оставляя влажные пятна на мягкой ткани домашних шорт. Ему в панике казалось, что покрытые плиткой стены ванной неумолимо сужаются, надвигаясь всё ближе и грозясь вот-вот раздавить его своей каменной тяжестью — точно так же, как эта невыносимая ответственность предстоящего стадионного шоу, которую он, поддавшись собственным амбициям, сам же легкомысленно взвалил на свои плечи. «Господи, пожалуйста, — мысленно, с рвущим горло надрывом взмолился он, до рези зажмуривая покрасневшие от подступающих слёз глаза, пока скованная спазмом грудная клетка ходуном ходила от полузадушенных рыданий. — Пожалуйста, пусть это прекратится… Боженька, останови это, выключи мои мысли, я больше не могу, я просто не вывезу…» Ему до казалось, что он умирает — не фигурально, а физически, прямо здесь, на полу этой идеальной ванной, безжалостно раздавленный многотонной тяжестью того стадиона, на сцену которого его нога ещё даже не ступила. Он ощущал себя тотально одиноким, заживо погребённым в этой воронке липкого страха, изо всех сил стараясь плакать как можно тише, глотая свои жалкие всхлипы и прокусывая губы до металлического привкуса крови, лишь бы не издать ни единого громкого звука и не нарушить заслуженный сон того единственного человека, который сейчас мог бы вытащить его из этого ада. Но внезапный щелчок настенного выключателя безжалостно разорвал темноту ванной комнаты, заливая пространство ослепляющим светом ламп. Ваня болезненно сжался и зажмурился, инстинктивно вжимаясь в свой угол ещё глубже отчаянно пытаясь слиться с поверхностью кафеля и бесследно исчезнуть. На пороге застыл разбуженный Сергей: мужчина всё ещё сонно щурился, рефлекторно прикрывая глаза ладонью, и выглядел до щемящей нежности по-домашнему растрёпанным, с забавно торчащими в разные стороны волосами и едва заметными следами от подушки на щеке. — Вань? Ты куда потерялся? — его голос прозвучал непривычно низко, всё ещё храня в своей хрипоте отголоски только что прерванного сновидения. Опуская защищающую глаза руку, Лазарев сделал неуверенный шаг внутрь, скользнул ещё не до конца прояснившимся взглядом по ярко освещённому помещению и тут же наткнулся на сотрясающуюся от беззвучных рыданий фигуру на полу. Сонная расслабленность слетела с него в ту же секунду, полностью и безвозвратно уничтоженная открывшейся картиной. Мужчина сделал резкий вздох, разорвавший тишину комнаты, и, даже не раздумывая, рухнул на колени прямо на холодную плитку, мгновенно оказываясь вплотную к дрожащему парню. Не тратя драгоценные мгновения на пустые и бессмысленные расспросы, Сергей сразу же, ведомый каким-то безусловным инстинктом защиты, потянулся к рукам Вани, которые всё ещё судорожно впивались в его же бёдра. Пальцы Лазарева — обжигающе горячие, сильные и дарящие фантомное чувство безопасности — мягко накрыли сведённые панической судорогой кисти. Он начал настойчиво, и одновременно запредельно бережно, миллиметр за миллиметром, расцеплять эту мёртвую хватку отчаяния, высвобождая истерзанную кожу от безжалостно впивающихся в неё ногтей. Надёжно спрятав бьющиеся в крупной дрожи ладони в своих руках, Сергей придвинулся ещё ближе, почти вплотную, своим телом перекрывая задыхающемуся парню обзор на сужающиеся, словно готовые вот-вот раздавить его кафельные стены. Мужчина принялся медленно и невероятно методично поглаживать костяшки Вани подушечками своих больших пальцев, заземляя его, буквально по крупицам вытягивая из засасывающей воронки ужаса через этот непрерывный, невыносимо нежный и пропитанный абсолютной заботой контакт. — Я здесь, мой хороший, я с тобой, я рядом, — бархатно зазвучал его голос, намеренно опущенный до обволакивающего и почти гипнотического баритона, способного пробиться сквозь любой внутренний шум и достучаться до самого сердца. — Смотри на меня, Вань. Пожалуйста, смотри только на меня, держись за мой взгляд. А теперь делай вдох. Давай, вместе со мной… долгий, глубокий вдох. Сергей, повинуясь скорее инстинкту, нежели осознанному решению, рывком притянул сотрясающееся в ознобе тело парня к себе, намертво замыкая его в кольцо своих объятий. Он всем существом желал лишь одного: своей физической массой, тяжестью и спокойствием буквально выдавить из Вани этот иррациональный страх, въевшийся в подкорку. Мужчина чувствовал, как заполошно колотится о его грудь чужое сердце — быстро, загнанно, словно у пойманного в силки перепуганного зверька — и это пронзительное ощущение собственной беспомощности перед чужой болью заставило его на секунду растеряться. Лазарев, привыкший мановением руки управлять многотысячными стадионами и огромными съёмочными площадками, в эту секунду совершенно не понимал правильного алгоритма действий. Перед ним был не капризный ребёнок, которого можно легко отвлечь мультиками, и не уставший коллега, которому достаточно молча плеснуть виски стакан, а его любимый, самый родной человек, который прямо сейчас, на его глазах, рассыпался на тысячи мелких осколков без видимой на то причины. — Ну чего ты, маленький… ну тише, родной, я здесь, — Сергей начал ласково, поглаживать судорожно вздрагивающую спину Вани, медленно ведя ладонью вдоль выпирающих позвонков, пытаясь через ткань футболки нащупать корень этой истерики в реальности, но натыкался лишь на спазмированные мышцы. Растерянный мозг, лихорадочно перебирая варианты, подкинул единственное логичное объяснение, знакомое ему по опыту отцовства: — Кошмар приснился? Страшный? Ваня отчаянно мотнул головой, мокро утыкаясь лицом в изгиб чужого плеча, размазывая слёзы по тёплой коже Сергея, и вцепился побелевшими пальцами в ткань его футболки на спине с такой силой, будто Лазарев был единственным, что удерживало его от падения в бездну. — Не кошмар… это не сон, Серёж, это… это наяву, — сбивчиво, захлёбываясь воздухом и собственными болезненными всхлипами, зашептал он прямо, обдавая кожу влажным дыханием. — Я читал… они пишут, что я не соберу… что там будет пусто… что я шваль безголосая, в себя поверившая… Слова вылетали из него хаотичным потоком, смешиваясь с рыданиями, словно прорывая плотину молчания, которую он возводил неделями обсуждений предстоящего концерта. — Восемьдесят тысяч… Серёж, это так много, господи… а если они правы? Если я выйду, а там… никого? Или только половина зала? Это же позор… это конец, понимаешь… я не готов, я просто мальчик с гитарой, зачем я вообще в это влез… — Ваня говорил всё быстрее, с каждой фразой накручивая себя по новой спирали паники, чувствуя, как горло снова безжалостно перехватывает спазмом, не давая вдохнуть. — Я же просто хотел петь… а теперь мне кажется, что я задыхаюсь от одной мысли об августе… Сергей слушал этот насквозь пропитанный концентрированным отчаянием шёпот, и его сердце болезненно сжималось от каждого судорожного вздоха парня, но внешне он оставался скалой — непоколебимой и спокойной, потому что кому-то одному в этой ванной нужно было сохранять рассудок ради них двоих. Он ни на секунду не прекращал своих монотонных, гипнотически-убаюкивающих движений, бережно пропуская влажные от пота кудри сквозь пальцы и мягко массируя окаменевшую от напряжения шею Вани, давая ему возможность выплеснуть из себя всё, что накопилось, до последней капли. Когда захлёбывающийся поток слов наконец иссяк, сменившись лишь измождённым посапыванием в насквозь промокшую от слёз ткань футболки, Лазарев заговорил — вкрадчиво, низко и подчёркнуто рассудительно, словно терпеливый преподаватель, объясняющий сложное уравнение, решение которого ему было давно и хорошо известно. — Вань, послушай меня внимательно, — он чуть отстранился, чтобы иметь возможность заглянуть в опущенное лицо парня, но спасительного кольца объятий не разомкнул, продолжая удерживать его в поле своего тепла. — Давай на секунду представим самый жуткий, самый катастрофический сценарий. Вот прям апокалипсис масштаба твоей головы. Допустим, ты не соберёшь. И что тогда? Земля налетит на небесную ось? Солнце погаснет? Нет. Вы всегда сможете это красиво обыграть: превратите в шутку, скажете прессе, что ты, заработав свой ярд за двадцать пятый год, решил спустить его на самый масштабный и эксклюзивный квартирник в истории чисто «для своих». Или, если поймёте, что динамика продаж совсем плохая, просто перенесёте концерт на площадку поменьше, в ту же «ВТБ Арену», сославшись на непредвиденные технические причины — в шоу-бизнесе так делают постоянно, и, поверь мне, никто ещё от этого не умирал. Ваня затих, чутко прислушиваясь к ровному тембру голоса, вибрирующему в чужой грудной клетке, но всё ещё не поднимал головы. Сергей, интуитивно чувствуя, что зыбкая почва под ногами нащупана, решил пустить в ход тяжёлую артиллерию своего фирменного эстрадного цинизма, чтобы намеренно снизить градус трагедии до спасительного абсурда. — В конце концов, если твоему перфекционизму так жизненно важна именно красивая картинка битком забитого стадиона… Малыш, ну мы же в России живём, — усмехнулся он, мягко, почти невесомо касаясь губами влажного виска парня. — Есть старые, проверенные десятилетиями методы. Раздадим пригласительные бюджетникам, студентам, врачам — они будут счастливы такой халяве. Или, если хочешь, я лично оплачу лучшую массовку Москвы. Загоним туда хоть сорок тысяч профессиональных актёров, которые будут визжать, плакать от счастья и махать фонариками так слаженно, что настоящие фанаты от зависти удавятся. У меня денег хватит, чтобы купить тебе хоть весь этот чёртов стадион, если это заставит тебя перестать так дрожать. Эти циничные слова подействовали мгновенно и отрезвляюще, словно ушат ледяной воды, выплеснутый прямо в разгорячённое лицо. Ваня дёрнулся всем телом, будто от удара током, и резко вскинул голову, вырываясь из уютного, но ставшего вдруг тесным кокона чужих рук. В его покрасневших, опухших от слёз глазах, где секунду назад плескалось лишь отчаяние, теперь разгоралась такая искренняя, такая праведная и яростная возмущённость, что от прежней липкой паники не осталось и следа. — Ты… ты что, серьёзно сейчас? — сипло, с негодованием выдохнул он, громко шмыгнув носом и глядя на Сергея как на умалишённого. — Купить массовку? Бюджетников?! Серёж, ты нормальный вообще такое предлагать? Это же… это же по-настоящему нечестно! Это грязный обман! Мне не нужны купленные люди, мне нужны мои! Те, кто меня слушает! Лазарев не смог сдержать тёплой, даже какой-то горделивой улыбки, видя, как в сломленном парне снова просыпается его упрямый, несгибаемый бойцовский характер. Он снова потянулся к Ване, бережно обхватывая его разгорячённое лицо ладонями и подушечками больших пальцев ласково стирая мокрые дорожки со щёк. — Конечно, не нужны, дурачок ты мой, — мягко, с бесконечной нежностью произнёс он, глядя прямо в эти невозможные, горящие праведным огнём голубые глаза. — Я просто хотел показать тебе, что любой, даже самый страшный провал можно исправить деньгами или хитростью, и это вовсе не конец света. Но я точно знаю, что тебе это никогда не понадобится. Голос Сергея стал твёрже, глубже, наполняясь той самой железобетонной, непоколебимой уверенностью, которой сейчас так катастрофически не хватало самому Ване. — Ты ведь видел, как они поют твои песни — слово в слово, громче тебя самого? Ты слышал, как они орут на фестивалях, перекрывая басы? — он ласково сжал щёки парня, не давая ему возможности отвести взгляд и спрятаться. — Ты соберёшь эти «Лужники», Вань. Не потому что я, как папик, куплю массовку, и не потому что мы загоним туда несчастных бюджетников. А потому что ты талантливый, искренний и настоящий. И ты станешь самым молодым артистом в истории этой страны, который собрал грёбаные «Лужники» в двадцать лет. А я буду стоять там, за кулисами, смотреть на этот бушующий океан людей и просто лопаться от гордости, понимая, что этот невероятный пацан, который сейчас разносит стадион своей энергетикой, ночью сопит мне в плечо и ворует одеяло. Ваня смотрел на него, затаив дыхание, и буквально физически чувствовал, как каждое слово Сергея, словно кирпичик, встраивается в его подбитую паникой самооценку, скрепляя глубокие трещины прочнее любого суперклея. — Ты… ты правда так думаешь? — едва слышным шёпотом спросил он, и в этом вопросе уже не было надрывной истерики, только тихая, робкая надежда. — Я не думаю, душа моя. Я это знаю наверняка, — просто ответил Лазарев и, наклонившись, накрыл его приоткрытые, солёные от слёз губы уверенным, собственническим поцелуем, окончательно и бесповоротно ставя точку в этом затянувшемся ночном кошмаре. Не разрывая того спасительного зрительного контакта, который только что буквально за шкирку вытащил Ваню из чёрной дыры самобичевания, Сергей плавно сменил положение. Перенеся вес тела на одну ногу, он уверенно подхватил парня под колени и спину, одним слитным, мощным движением поднимая его с ледяного кафеля на руки. Лазарев даже не пошатнулся — словно носить на себе взрослого мужчину было частью его ежедневной, рутинной тренировки, хотя твёрдые мышцы под тонкой тканью домашней футболки ощутимо напряглись, принимая знакомую, родную тяжесть. — Поставь меня на землю, ирод! — тут же привычно заворчал Ваня, но в голосе не было ни грамма реального сопротивления. Его тело красноречиво говорило об обратном: руки сами собой, ища спасения, обвились вокруг шеи мужчины, а лицо уткнулось в тёплый изгиб плеча, прячась там от всего враждебного мира. — Спину же сорвёшь, дурак, тебе ещё Казань покорять! — Ой, замолчи уже, горе луковое, — беззлобно, с мягкой усмешкой фыркнул Сергей, лишь крепче прижимая к себе эту бубнящую, драгоценную ношу и вынося её из ванной в спасительный, бархатный полумрак коридора. — Казань покорится и так, никуда не денется, а моя спина выдерживала грузы и потяжелее твоей совести. До спальни они добрались в уютной, звенящей тишине, и когда Лазарев наконец бережно опустил Ваню на мягкую постель, тот не отстранился, а судорожно потянул мужчину за собой, заставляя тяжело рухнуть рядом. Тяжёлое одеяло тут же накрыло их с головой, отрезая от реальности и создавая иллюзию отдельной, крошечной вселенной для двоих. Они привычно, на уровне мышечной памяти, мгновенно сплелись конечностями в единый узел: тяжёлая нога Сергея легла поверх ног Вани, придавливая к матрасу и заземляя, а прохладная рука парня скользнула мужчине под задравшуюся футболку, жадно ища контакт с горячей кожей на пояснице. Но расслабиться окончательно, до конца отпустив пружину внутри, Ваня не мог — его беспокойный взгляд метнулся к электронным часам, чьи цифры безжалостно отсчитывали улетающие минуты сна. — Прости… — тихо, с виноватой, надломленной хрипотцой прошептал он, виском вжимаясь в грудь Сергея и слушая его ритмичное сердцебиение. — Тебе выезжать в аэропорт через час с лишним, а я устроил этот ночной цирк с конями… Ты же не спал толком, по-настоящему разбитый будешь весь день. Как тебе Казань-то покорять в таком состоянии? Я эгоист, да? Господи, какой я эгоист… Сергей лишь тяжело, но бесконечно умиротворённо вздохнул, мазнув губами по светлой макушке и стискивая Ваню в объятиях до хруста рёбер, давая понять, что никакие глупые извинения тут не нужны и не важны. — Нормально всё, прекрати себя грызть, — его голос хоть и звучал сонно, но в нём слышалось то самое непоколебимое, уверенное снисхождение взрослого мужчины, привыкшего и не к таким форс-мажорам. — Зато точно не просплю, считай, будильник не понадобился. Кофе в бизнес-зале выпью ведро, в самолёте доберу пару часов, у меня режим и не такое выдерживал, не переживай. Он помолчал пару секунд, задумчиво перебирая пальцами короткие пряди на затылке парня, а потом добавил уже совершенно другим тоном — серьёзным, без тени шутки: — Но, Вань… давай договоримся на берегу. Как только я вернусь — ты запишешься к сомнологу. И даже не начинай сейчас спорить, пожалуйста! Твоя бессонница меня уже не просто расстраивает, она меня пугает. Это ненормально — не спать сутками и ловить такие жуткие панические атаки на полу в ванной. Мне нужен живой, здоровый и счастливый артист, который порвёт «Лужники» в клочья, а не зомби с синяками под глазами, шарахающийся от собственной тени. Мы договорились? Ваня хотел было привычно возразить, отмахнуться, сказать, что само пройдёт, что это просто нервы перед запуском, но, живо вспомнив тот липкий, животный ужас, который сковывал его лёгкие на кафеле ванной всего десять минут назад, и чувствуя, как сильно и ровно бьётся сердце Сергея под его ухом, лишь покорно кивнул, ещё плотнее вжимаясь в родное, пахнущее сном тепло. — Хорошо. Я схожу. Обещаю. Следующий час, с трудом отвоёванный у суровой, неумолимой реальности гастрольного графика, просочился сквозь пальцы, словно сухой песок, без остатка растворившись в тихом, интимном шёпоте, ленивых поглаживаниях и том особенном тепле, которое бывает только под общим одеялом за мгновения перед неизбежной разлукой. Сергей тяжело, с надрывом вздохнул — так обречённо вздыхает человек, вынужденный покидать свой персональный рай ради холодной улицы и чужих глаз — и, наконец, неохотно оторвался от подушки. Он по-кошачьи потянулся, хрустнув затекшими суставами, оставил на лбу Вани долгий поцелуй и поплёлся в ванную, на ходу, шаг за шагом превращаясь из нежного, домашнего кота обратно в собранного, застёгнутого на все пуговицы артиста, которому уже этим вечером предстояло держать многотысячный зал. Едва за спиной мужчины с мягким щелчком закрылась дверь и зашумела вода, отрезая спальню от остального мира, Ваня, до этого мастерски изображавший смирение с судьбой и сонную негу, молниеносно схватил с тумбочки телефон. В его голове, полностью очищенной от липкой паники и теперь работающей с пугающей, авантюрной кристальной ясностью, уже созрел план — простой и надёжный, как швейцарские часы. Пальцы порхали по экрану, привычно открывая приложение «РЖД»: поиск, направление «Москва — Казань», ближайший — отправление через три часа — кнопка «Купить». Оплата прошла мгновенно, и электронный билет с тихим уведомлением упал на почту, грея душу пока что только самим фактом своего существования и сладким привкусом тайны. В воображении тут же вырисовался идеальный сценарий, достойный финала лучшей романтической комедии: Лазарев сейчас улетает, абсолютно уверенный, что оставляет своего послушного мальчика дома «лечить нервы» и отсыпаться, затем даёт в Казани своё фееричное, мощное шоу, выкладываясь на двести процентов, и, смертельно уставший, выжатый досуха, возвращается в безликий отель, мечтая только о горячем душе и жёсткой подушке. Но там его уже ждёт сюрприз — успевший соскучиться за день Ваня, который добрался следом на поезде. И следующий день — этот редкий, и оттого бесценный выходной в бешеном графике тура — они проведут только вдвоём, гуляя по прекрасному, ветреному городу или, что куда вероятнее, вовсе не вылезая из гостиничной постели, заказывая еду в номер и отключая телефоны. — Гениально, Дмитриенко… ты просто чёртов гений, — самодовольно, с лукавой улыбкой прошептал он в тишину спальни, небрежно откидывая телефон на смятые простыни и чувствуя, как внутри, вытесняя остатки страха, разливается приятный, щекочущий азарт предвкушения. Поправив сбившуюся на плече футболку, Ваня бесшумной тенью выскользнул из спальни и босиком прошлёпал вниз, по прохладным ступеням лестницы, на кухню. Ему безумно хотелось сделать Сергею кофе — тот самый, правильный, крепкий, но с капелькой сладкого миндального сиропа, как он любит, чтобы проводить его не просто дежурным поцелуем у двери, а настоящей заботой, которую можно попробовать на вкус. Кофемашина деловито зажужжала, наполняя полутёмную кухню густым, терпким ароматом свежемолотой арабики, перекрывая шум воды, всё ещё доносящийся со второго этажа. Ваня стоял, расслабленно опираясь поясницей о холодную столешницу, и с мечтательной, блуждающей улыбкой смотрел на то, как тёмная, дымящаяся струйка наполняет любимую керамическую кружку Сергея. Он снова и снова прокручивал в голове тот самый момент встречи в отеле, смакуя каждую деталь: округлившиеся от искреннего удивления глаза Лазарева, его счастливый, низкий смех и объятия, и был абсолютно, на все сто процентов уверен, что держит эту жизнь под контролем. Как жаль, что Ваня, размеренно помешивая ложечкой ароматный напиток и чувствуя себя великим стратегом и вершителем судеб, сам ещё даже не догадывался, какие именно сюрпризы преподнесёт этот безумный, бесконечный день для его мужчины.