Падать в грязь.

Хёнджин ждал своего восемнадцатилетия так, как приговорённый к смерти ждёт помилования или, наоборот, как принц ждёт своей коронации. В мире, где биология определяла твою судьбу раньше, чем ты успевал научиться говорить, этот день был не просто праздником. Это был рубеж. Последний кирпич в стене его безупречной репутации. Врачи, к которым родители водили его с завидным постоянством, лишь разводили руками и многозначительно кивали: «Позднее созревание. Организм сформируется окончательно именно к восемнадцати». И Хёнджин верил. Он не просто верил — он знал. В каждом его жесте, в каждом взгляде из-под густой чёлки сквозила уверенность хищника. Он был выше сверстников, его плечи были широкими, а характер — колючим, словно проволока под напряжением. В школе его боялись и уважали. Если Хван входил в класс, разговоры затихали. Если он бил по мячу на физкультуре, тот летел с такой силой, будто хотел пробить саму реальность. — Типичный альфа, — шептались за спиной девчонки, краснея при его появлении. — Чистокровный вожак, — признавали парни, не решаясь смотреть ему прямо в глаза. И Хёнджин упивался этим. Он выстраивал свою жизнь как идеальный чертёж: престижный университет, место в совете, право сильного. Он уже чувствовал этот фантомный запах власти, который вот-вот должен был материализоваться в его собственный феромон — терпкий, тяжёлый, доминирующий. Утро его восемнадцатилетия началось с ослепительного солнца, пробивающегося сквозь плотные шторы. Хёнджин проснулся с ощущением странной лёгкости и жара в груди. «Начинается», — пронеслось в голове с восторгом. Он быстро привёл себя в порядок и спустился вниз, где его уже ждали. На кухне пахло свежезаваренным кофе и праздничным тортом. Родители, сияющие от гордости, обернулись к нему. Отец, грузный альфа с запахом старого кедра, подошёл и тяжело опустил руку на плечо сына. — Ну вот и всё, Хёнджин. Сегодня ты официально становишься одним из нас, — его голос вибрировал от удовольствия. — Ты — наша главная гордость. Не каждой семье так везёт, чтобы первый сын был настоящим, сильным альфой. Ты — продолжение моего рода, моя опора. — Мы так долго этого ждали, дорогой, — мама ласково погладила его по щеке, и в её глазах Хёнджин увидел отражение своей идеальной судьбы. — Садись за стол. Задуй свечи и начни свой путь. Хёнджин сел. Перед ним стоял торт, украшенный цифрами «18». Огни свечей дрожали, отражаясь в его тёмных зрачках. Он набрал в лёгкие побольше воздуха и задул их одним резким выдохом, чувствуя себя триумфатором. В тот момент он был на вершине мира. Но мир — коварная штука. Он любит сбрасывать тех, кто забрался слишком высоко. Первый звоночек прозвенел в полдень. Голова стала тяжёлой, а пространство вокруг начало неприятно плыть, словно в мареве. Хёнджин списал это на волнение и избыток сахара. К трём часам дня его бросило в холодный пот. Кожа стала чувствительной до боли — даже мягкая домашняя футболка казалась наждачной бумагой. А к вечеру ад развёрзся прямо посреди его спальни. Это не было похоже на пробуждение силы. Это было похоже на то, как если бы его кости решили превратиться в жидкий свинец. Хёнджин рухнул на ковёр, судорожно хватая ртом воздух. Внизу живота завязался тугой, горячий узел, который начал пульсировать, разливая по венам не ярость альфы, а тягучую, унизительную сладость. Запах. О боже, этот запах. Из его пор начал сочиться аромат, который невозможно было спутать ни с чем. Не кедр, не табак, не мускус. Сладкий, приторный персик в меду с лёгкой ноткой жасмина. Запах, который кричал: «Возьми меня. Сломай меня. Я принадлежу тебе». Первая течка. — Нет... нет, нет! — Хёнджин вцепился пальцами в ковёр, выдирая ворс. — Это ошибка! Этого не может быть! Он кричал, но голос срывался на тонкий, жалобный всхлип. Боль в теле была невыносимой, но боль в душе — во сто крат сильнее. Его гордость, его восемнадцать лет «альфовости», его будущее — всё рассыпалось в прах, превращаясь в липкий ошмётки омежьей биологии. Когда родители ворвались в комнату, привлечённые грохотом и невыносимо сладким ароматом, Хёнджин увидел на лице отца не страх, а оцепенение и... разочарование. Мама вскрикнула, закрывая рот ладонью. — Хёнджин? — голос отца был тихим и чужим. — Ты... омега? Хван не ответил. Он рыдал, содрогаясь всем телом, захлёбываясь собственным постыдным запахом и осознанием того, что его жизнь официально закончилась, так и не начавшись. Он кричал на них, чтобы они ушли, швырял подушки, ненавидел весь мир и, больше всего на свете, ненавидел самого себя. С того дня солнце для него погасло. Прошло две недели. Две недели, проведённые в четырёх стенах, на мощнейших подавителях и блокаторах, которые превращали его кровь в горький химический коктейль. Хёнджин научился врать взглядом. Он научился наносить на кожу тяжёлый, мужской парфюм с запахом сандала, который едва-едва перебивал его природную сладость, если стоять не слишком близко. Родители молчали. Отец больше не хлопал по плечу, а мама смотрела с какой-то щемящей жалостью, которая была хуже пощёчины. Школа стала полем боя. Хёнджин шёл по коридору, выпрямив спину так сильно, что позвоночник готов был хрустнуть. Каждое движение стоило ему невероятных усилий. Он по-прежнему носил маску дерзкого и грубого Хвана, но теперь это была не натура, а театральная роль, за которую он платил своим психическим здоровьем. Он вошел в класс и замер на пороге. Класс 12. Элита. Двадцать альф. Самых сильных, самых громких, самых опасных. И он — двадцать первый. Точнее, он — единственный среди них, чья биология требовала подчинения, а не лидерства. Запах в кабинете был удушающим. Смесь адреналина, пота и феромонов альф била в ноздри, заставляя внутреннюю омегу Хёнджина испуганно сжиматься и скулить. Ему хотелось забиться в угол, спрятаться, признать их силу. Но вместо этого он криво ухмыльнулся и прошёл к своей парте в самом конце. — Эй, Хван! — крикнул один из парней, Бан Чан, лидер их компании. — Ты чего пропал после днюхи? Мы думали, ты там празднуешь пробуждение своего зверя так, что соседи полицию вызвали. Ну что, как оно? Какой запах? Хёнджин почувствовал, как под воротником рубашки проступил холодный пот. Подавители работали на пределе. — Ничего особенного, — бросил он, не оборачиваясь. — Древесный. Очень скучно. — Да ну, не верю! — захохотал кто-то другой. — От тебя так несёт парфюмом, будто ты в нём искупался. Решил скрыть свой альфа-статус от конкурентов? — Завали ебало, — отрезал Хёнджин, и его голос прозвучал достаточно грубо, чтобы они на время отстали. Он сел за парту, вцепившись пальцами в край стола. Впереди был целый год притворства. Год в окружении двадцати хищников, которые разорвут его на части, если узнают правду. Каждый день — как прогулка по минному полю. Каждый взгляд — как проверка на прочность. Хёнджин смотрел в окно, чувствуя, как под кожей бьётся его постыдная тайна. Он был омегой в волчьей шкуре. И он поклялся себе, что умрёт раньше, чем кто-то из них почувствует аромат персика за его стальной бронёй. Воздух в классе 12 можно было резать ножом. Он был пропитан тяжёлыми, самоуверенными ароматами: горький табак, мокрый бетон, ледяная хвоя и резкий мускус. Это был запах стаи, запах альф, которые чувствовали себя хозяевами жизни. И посреди этого удушающего марева сидел Хван Хёнджин, чьи лёгкие горели от каждой попытки сделать вдох. На его коже слой за слоем лежал дорогой парфюм с нотами сандала и жгучего перца — его единственная броня, его химический щит. Под этим щитом, глубоко в порах, пульсировал нежный, предательский аромат спелого персика, который он ненавидел каждой клеткой своего тела. — Здарова, пропажа! — громкий, вибрирующий голос Минхо разрезал тишину, словно лезвие. Хёнджин вздрогнул, но тут же заставил себя застыть. Он почувствовал, как край его парты прогнулся под чужим весом. Ли Минхо, один из самых непредсказуемых альф потока, бесцеремонно уселся прямо перед лицом Хвана, заглядывая ему в глаза с пугающим любопытством. — Ну чё, великий Хван? Колись, какой у тебя теперь запах? — Минхо прищурился, втягивая носом воздух. — А то от тебя несёт парфюмерной лавкой так, что глаза слезятся. Решил скрыть свой триумф? Или твой внутренний зверь настолько крут, что обычные смертные не должны его чуять? — Да отвалите вы от меня! — Хёнджин выдавил из себя рычание, которое раньше давалось ему так естественно. Но теперь он слышал в собственном голосе фальшь. Ему казалось, что это не рык волка, а жалобный скулёж загнанного в угол зверя. — Заебали уже со своими допросами. — Ого, какие мы колючие, — раздался другой голос, более глубокий и бархатистый. Бан Чан, негласный лидер их компании, лениво подошёл к их партам и, развернув стул спинкой вперёд, оперся на него, глядя на Хёнджина с понимающей полуулыбкой. Чан всегда был воплощением надёжности, тем самым «старшим братом», на которого Хёнджин когда-то хотел быть похожим. Но сейчас в его взгляде Хвану виделось что-то пугающее — хищный интерес. — Он явно не в духе, Минхо, — Чан хмыкнул, постукивая пальцами по спинке стула. — Наверное, первый гон прошёл тяжело. Бывает. Но ты зря так шипишь, Хван-и. Мы же свои. Просто... непривычно. Мы ждали, что ты ворвёшься сюда, снося двери своим авторитетом. Чан замолчал на секунду, его взгляд скользнул по изящной шее Хёнджина, скрытой высоким воротником рубашки. — Эх... а я-то надеялся, — Чан внезапно понизил голос до интимного шёпота, в котором сквозила опасная насмешка. — Вот бы сейчас разложить какого-то сочного, податливого омегу прямо на этом столе... Чтобы он дрожал под руками и захлёбывался от моего запаха. М-м... Если бы ты, Хёнджин, не был альфой, я бы, клянусь, уже давно не сдержался. Из тебя вышел бы чертовски красивый омега. Слова Чана ударили Хёнджина под дых. Внутри всё похолодело. Ему хотелось закричать, ударить Чана по лицу, перевернуть парту и сбежать, но он мог только сжимать кулаки до побелевших костяшек. — Заткнись... Закрой свой рот! — голос Хвана дрогнул. В нём не было привычной дерзости или силы. В нём была только голая, выжженная неприязнь и едва скрываемый ужас. — Я не желаю вас видеть. Оставьте меня в покое. — Так дела не идут, — Минхо скептически скривил губы, спрыгивая с парты. — Ты пропал на две недели, забил на звонки, пропустил все тренировки. Мы думали, ты празднуешь, а ты вернулся каким-то... дёрганым. Альфы так себя не ведут, Хван. Ты как будто боишься нас. Хёнджин смотрел в полированную поверхность стола, боясь поднять глаза. Каждый дюйм его пространства был захвачен ими. Раньше он был частью этой стаи, он был одним из них — сильным, уверенным, предсказуемым. Он грезил о том, как они вместе будут делить этот мир. А теперь он был шпионом в тылу врага. Один омега против двадцати альф, каждый из которых мог почувствовать его слабость в любой момент. Хёнджин кожей ощущал липкое чувство никчёмности. Он вспоминал лицо отца в тот вечер, когда его комната наполнилась сладким персиковым ароматом. Это было не просто разочарование — это был крах всех надежд. Он видел, как в глазах родителей погас свет гордости, сменившись холодной, отчуждённой вежливостью. Они смотрели на него как на бракованную вещь, которую нельзя вернуть, но и показывать стыдно. «Я ненавижу себя», — эта мысль билась в его голове ритмичным пульсом. Он ненавидел своё тело, которое предало его. Ненавидел подавители, от которых во рту всегда стоял вкус горечи. Ненавидел эту школу, этих «друзей» и необходимость каждую секунду играть роль, которая с каждым часом становилась всё тяжелее. Хёнджин поднял взгляд на Чана и Минхо, стараясь вернуть лицу маску ледяного безразличия. Но глубоко внутри он знал: его стеклянная стена уже дала трещину. И рано или поздно она разлетится вдребезги. — Я просто не выспался, — отрезал Хёнджин, и его голос, натренированный годами лидерства, прозвучал неожиданно резко, почти надтреснуто. — У меня была тяжёлая неделя, ясно? Хватит сравнивать меня с… — он запнулся, и это короткое замешательство обожгло ему горло, — с омегой. Слово «омега» повисло в воздухе как нечто грязное, постыдное. В их кругу это было синонимом слабости, биологической подчинённости, функции. Хёнджин сам ещё месяц назад кидался такими словами, не задумываясь, какую боль они могут причинить. Теперь же это слово жалило его самого, как раскалённое клеймо. Минхо, сидевший на краю его парты (забрался снова), медленно облизнул губы. Его взгляд, острый и холодный, как лезвие скальпеля, казалось, прошивал Хёнджина насквозь. — А что такое, Джинни? — хмыкнул он, наклоняясь ближе. — Боишься потерять свой драгоценный статус «первого парня на деревне»? Твои феромоны всегда были такими агрессивными, а сейчас… ты пахнешь как химический завод. Вот было бы реально смешно, если бы ты на самом деле оказался омегой. Представляешь заголовок в школьной газете? «Главный хищник школы оказался добычей». Хёнджин почувствовал, как под воротником рубашки, плотно застегнутым на все пуговицы, проступил липкий пот. Подавители, которые он глотал горстями, давали побочный эффект — лёгкую тошноту и постоянный озноб. — С удовольствием бы поимел тебя в таком случае, — подал голос Бан. Его тон был обманчиво ленивым, почти шутливым, но в глазах плясали опасные искры. Чан опёрся подбородком о сложенные на спинке стула руки. Его запах — тяжёлый, доминирующий аромат старого дерева и грозового неба — заполнял всё пространство вокруг Хёнджина, заставляя его внутренности скручиваться в тугой узел. Это был инстинкт. Омега внутри него хотел задрожать, признать силу вожака, подставить шею. Хёнджин сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Он хотел обрушить на них лавину ругательств, разбить лицо Чану, сбросить Минхо с парты… но он не мог. Любое лишнее движение, любой всплеск эмоций мог пробить брешь в его защите. Его подавители работали на пределе, и лишний адреналин мог спровоцировать выброс его истинного запаха — сладкого, приторного персика, который выдал бы его с потрохами. Спасительный звонок на урок прорезал тишину коридора. В класс вошёл Ким Намджун, их классный руководитель и по совместительству учитель литературы. Он был беттой, и его спокойный, нейтральный запах обычно действовал на Хёнджина умиротворяюще, но не сегодня. Сегодня всё было враждебным. — Итак, класс, успокаиваемся, — Намджун постучал ладонью по столу, дожидаясь, пока альфы неохотно разбредутся по своим местам. — Прежде чем мы начнем разбор «Фауста», небольшое напоминание. Как вы помните, на следующей неделе у нас запланирован трёхдневный поход в лес. Это обязательная часть программы по лидерству и командной работе. Хёнджин замер. Мир вокруг него словно подёрнулся инеем. — Те, кто уже сдал согласия — а это почти все из вас — завтра в восемь утра должны быть у ворот школы с рюкзаками и снаряжением. Мы уходим вглубь заповедника. Связи не будет, только вы и дикая природа. Лес. Три дня. Для Хёнджина, который ещё месяц назад считал себя альфой, это было долгожданным приключением. Он сам первым вписал своё имя в список, предвкушая, как будет демонстрировать свою выносливость и силу. Но сейчас… сейчас это звучало как смертный приговор. В лесу не будет ванной, где можно смывать запах пять раз в день. Не будет возможности уединиться, чтобы принять очередную дозу блокаторов. Три дня в окружении двадцати альф, чьи чувства в лесу обострятся до предела. Если его запах прорвётся сквозь химию… его не просто засмеют. Его уничтожат. В лесу законы цивилизации стираются, остаются только инстинкты. «Я жалкий», — пронеслось в голове. — «Я трус. Я омега». Оставшиеся уроки превратились для Хёнджина в затяжной кошмар. На втором часе, когда была математика, он не мог сосредоточиться на цифрах. Цифры расплывались, превращаясь в чёрных пауков, ползающих по бумаге. Он чувствовал на своей спине взгляд Бан Чана, который сидел через два ряда. Этот взгляд жёг кожу даже сквозь плотную ткань пиджака. Хёнджину казалось, что Чан что-то подозревает. Его инстинкты альфы-вожака были слишком развиты, чтобы не заметить перемену в поведении своего «друга». На перемене Хёнджин не пошёл в столовую. Запах еды вызывал у него рвотный рефлекс — ещё один подарок от подавителей. Он заперся в кабинке туалета, прислонившись лбом к холодной кафельной плитке. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. — Пожалуйста, только не сейчас, — шептал он, чувствуя, как внутри него поднимается волна жара. — Только не течка. Не здесь. Он достал из кармана заветный пузырек и, не запивая, проглотил ещё одну таблетку. Горло обожгло горечью. Ему казалось, что он уже сам пропитался этой горечью до костей. Третьим уроком была физкультура. Хёнджин всегда был лучшим в зале, но сегодня он сказался больным. Сидя на скамье в раздевалке, пока остальные парни шумно переодевались, он чувствовал себя чужаком. Он смотрел на их крепкие тела, слушал их грубые шутки о сексе и завоеваниях, и понимал, что он больше никогда не будет частью этого мира. — Эй, Хван, реально загнулся? — к нему подошёл Чанбин, низкорослый, но невероятно мускулистый альфа. От него пахло железом и потом. — Ты выглядишь так, будто тебя сейчас вырвет. Может, реально в медпункт? — Оставь меня, Чанбин, — выдавил Хёнджин, не поднимая головы. — Просто голова раскалывается. — Ну, смотри. Завтра в лесу тебе придётся быть в форме. Там слабаков не любят, сам знаешь. Слабаки. Омеги. Одно и то же. Последним уроком была биология. Тема дня: «Вторичные гендерные признаки и их влияние на социальную иерархию». Это была высшая степень издевательства судьбы. Учительница монотонным голосом рассказывала о том, как омеги биологически предрасположены к поиску защиты у сильных альф, как их цикл влияет на поведение окружающих, и как важно соблюдать дистанцию в период гона или течки. Класс весело комментировал. — Омеги — это же просто ходячие феромоны, — выкрикнул кто-то с задней парты. — Как их вообще можно воспринимать серьёзно? Хёнджин сидел, вцепившись ногтями в ладони. Его кровь кипела от ярости и унижения. Он хотел встать и крикнуть, что он всё тот же Хёнджин, что его мозг не превратился в кашу только потому, что его биология изменилась. Но он молчал. Он знал, что в этом мире правда не имеет значения. Имеет значение только то, на какой ступени иерархии ты стоишь. А он только что скатился на самое дно. Когда прозвенел последний звонок, Хёнджин первым вылетел из класса. Он почти бежал по школьному двору, игнорируя окрики Минхо. Ему нужно было добраться до дома, запереться в своей комнате и попытаться осознать, что завтра его жизнь может окончательно превратиться в пепел. Родители ждали его в гостиной. Отец читал газету, мать возилась с цветами. Они не спросили, как прошёл день. Они просто посмотрели на него — холодным, оценивающим взглядом. В этом взгляде Хёнджин читал только одно: «Ты — наш позор». Он поднялся к себе, бросил сумку на пол и рухнул на кровать. Завтра — лес. Три дня среди двадцати альф. Три дня игры в прятки со смертью. Хёнджин закрыл глаза, и единственное, что он чувствовал — это липкий, удушающий запах персика, который никакой парфюм не мог заглушить в его собственной голове.