Падать в грязь.

Серый предутренний полумрак просачивался сквозь щели плотных штор, окрашивая комнату в неуютные свинцовые тона. Хёнджин двигался почти бесшумно, словно вор в собственном доме. Звук застегивающейся молнии на дорожной сумке показался ему оглушительным, подобным раскату грома в этой гнетущей тишине. Он замер на мгновение, прислушиваясь к пустоте квартиры, а затем рывком затянул собачку до упора. В потайном отделении сумки, тщательно замаскированном под двойным дном, покоился его самый большой страх и одновременно единственное спасение. Блистеры сильнейших блокаторов и несколько флаконов тяжелого, почти удушающего парфюма с нотами кожи и сандала. Химическая броня. Хван знал, что этого количества таблеток «слишком много» для обычной поездки, но страх того, что его истинная природа прорвётся сквозь заслоны, был сильнее здравого смысла. Ему нужно было не просто приглушить свой запах — ему нужно было выжечь его, стереть всякое упоминание о том, кем он являлся на самом деле. Хёнджин медленно подошёл к ростовому зеркалу. В неверном свете утра на него смотрел незнакомец. Высокий, с резкими чертами лица, которые он привык держать в маске ледяного безразличия, с широкими плечами, подчёркнутыми тёмным худи. Всю свою сознательную жизнь он строил этот образ. Он был уверен, что он — доминант, будущий лидер, альфа, которому суждено подчинять. Но природа сыграла с ним злую шутку, обернувшись жестоким предательством в день распределения. Омега. Это слово до сих пор ощущалось на языке как вкус ржавчины и полыни. Унизительно. В его понимании омежья суть была синонимом слабости, хрупкости и пугающей нежности, которой не было места в его выверенном мире. Хёнджин всматривался в своё отражение, пытаясь отыскать те самые «омежьи» черты, которые теперь, как ему казалось, кричали о себе. В изгибе губ он видел уязвимость, в блеске глаз — постыдную мягкость. Стыд, густой и липкий, словно патока, сковывал движения, мешая дышать. Он чувствовал себя самозванцем, который вот-вот будет разоблачен и выставлен на посмешище перед всем миром. Он резко отвернулся от зеркала, не в силах больше выносить правду. Тяжёлая сумка легла на плечо, привычно оттягивая руку — физический груз был ничем по сравнению с тем камнем, что лежал на сердце. На кухне его встретила стерильная чистота. Родители ушли на работу ещё до рассвета, оставив после себя лишь едва уловимый аромат кофе и короткую записку на холодильнике. Завтрак в одиночестве стал для него непривычным ритуалом, сегодня еда казалась безвкусной, словно он жевал картон. Хёнджин механически проглотил несколько ложек остывшей каши, глядя в окно на просыпающийся город. Мир снаружи жил своей жизнью, не подозревая о той маленькой трагедии, что разыгрывалась в четырёх стенах этой квартиры. Когда посуда была вымыта, а крошки смахнуты со стола, Хван в последний раз окинул взглядом прихожую. Дом, который должен был быть его крепостью, теперь казался лишь временным убежищем. Настоящее испытание ждало впереди. Выйдя из дома, он сразу окунулся в прохладный утренний воздух. Туман ещё не успел рассеяться, окутывая деревья и дома призрачной дымкой. Хёнджин поправил лямку сумки и направился в сторону школы. Каждый шаг давался ему с трудом, словно он шёл по колено в воде. Ему катастрофически не хотелось ехать туда. Школьная поездка, которая для других была поводом для веселья и приключений, для него превращалась в минное поле. Двое суток в замкнутом пространстве с десятками истинных альф, чьи инстинкты были заточены на поиск таких, как он. Он шёл, пряча лицо в высокий воротник куртки, и молился лишь об одном: чтобы его «химическая броня» выдержала, и чтобы никто не заметил того дрожащего, напуганного омегу, который прятался глубоко внутри фальшивого альфы. Город просыпался, шум машин становился громче, а впереди уже виднелись ворота школы, за которыми начиналась его личная преисподняя. Школьные ворота, обычно казавшиеся Хёнджину просто входом в здание, сегодня напоминали раскрытую пасть огромного бетонного зверя. Стоило ему пересечь невидимую черту, как на него обрушился хаос звуков и запахов, от которых в висках начала пульсировать тупая, тягучая боль. На стоянке уже урчал прогревающимся мотором массивный экскурсионный автобус, выбрасывая в прохладный воздух едкие клубы сизого дыма. Рядом суетился учитель Ким, размахивая какими-то списками и пытаясь утихомирить стайку перевозбуждённых подростков. К огромному сожалению Хвана, те, кого он опасался встретить больше всего, уже были на месте. Минхо и Чан стояли чуть поодаль, облокотившись на парапет, и в их расслабленных позах чувствовалась та самая естественная уверенность, которой Хёнджин так отчаянно пытался подражать. — О, смотрите-ка, Хёнджин наконец-то соизволил почтить нас своим присутствием, — хмыкнул Чан, прерывая негромкий разговор с Ли. Он окинул Хвана внимательным, сканирующим взглядом, от которого по спине омеги пробежал неприятный холодок. — Ну что, «ледяной принц», готов к труду и обороне? Сумка такая огромная, будто ты там спрятал запас провизии на случай ядерной зимы. — Готов, — коротко, почти обрывисто бросил Хёнджин, даже не пытаясь изобразить дружелюбие. Голос прозвучал глухо из-за высокого воротника, и Хван мысленно похвалил себя за это — меньше шансов, что в его интонации уловят хоть тень неуверенности. — Я тут слышал инсайд от старосты, — Минхо лениво потянулся, его кошачьи глаза заблестели в утреннем свете. — В этом году решили добавить «экстрима». Жить будем не в домиках, а в палатках, по четверо человек в каждой. Учитель Ким сказал, что это способствует улучшению отношений. Надеюсь, мы попадём в одну палатку. Представляешь, Хёнджин? Две ночи в тесном мешке, плечом к плечу. Романтика! Слова Минхо ударили Хвана под дых. Палатки. Теснота. Общее пространство, где каждый вздох, каждый миллилитр пота будет ощущаться соседями. Его ладони мгновенно стали влажными, и он посильнее сжал лямку сумки, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса. Это было не просто испытание — это был смертный приговор его тайне. Он представил, как ночью, когда действие блокаторов начнёт ослабевать, его сладкий, предательский запах начнёт заполнять маленькое пространство палатки, пропитывая ткань и спальники. — Эй, Хван? Ты с нами? — Чан щёлкнул пальцами перед его лицом. — Да. Просто не выспался, — буркнул он, отворачиваясь. — Пошли в автобус, пока все нормальные места не заняли. Загрузка в салон напоминала штурм крепости. Толпа учеников, пахнущая смесью дешёвых дезодорантов, пота и мятной жвачки, заполнила узкий проход. Хёнджин старался не касаться никого, пробираясь в самый конец автобуса. Его личное пространство сейчас было самой дорогой валютой. — Идите сюда, здесь обзор лучше! — Минхо махнул рукой, плюхаясь на заднее пятиместное сиденье. Чан и Минхо сели рядом. Хёнджин практически вжался в окно, стараясь занять как можно меньше места. Стекло было холодным, и он прижался к нему лбом, надеясь, что этот холод утихомирит пожар, разгорающийся в груди. Он не чувствовал ни капли той радости, которая бурлила вокруг. Для него эта поездка была похожа на добровольное восхождение на эшафот. — Чего такой грустный, Хван? — Минхо с характерным шуршанием и громким хлопком вскрыл пачку чипсов. Запах соли и химозного паприки мгновенно заполнил пространство вокруг них. — Ты выглядишь так, будто тебя везут на каторгу, а не на отдых в лес. Минхо протянул ему пачку, но Хёнджин лишь отрицательно качнул головой. — Я просто не люблю шум, — ответил Хван, не отрывая взгляда от мелькающих за окном школьных ворот. — И эти ваши коллективные выезды — тоже. — Ой, да брось, — Бан, сидевший посередине, по-хозяйски положил руку на спинку сиденья Хёнджина, едва не касаясь его плеча. — Будет круто. Свежий воздух, костры, никаких предков и учителей над душой после отбоя. Мы даже сможем пронести немного пива, если Минхо договорится с водителем. — Кстати о свежем воздухе, — Минхо прищурился, закинув в рот очередную порцию чипсов. Он подался чуть вперёд, сокращая дистанцию до Хёнджина. — От тебя сегодня пахнет… странно. Слишком сильно. Кожа, табак… Ты что, вылил на себя целый флакон отцовского парфюма? Или пытаешься заглушить чей-то чужой запах? Сердце Хвана пропустило удар. Он почувствовал, как по спине пробежала тонкая струйка холодного пота. Внимательность Минхо всегда была его главной опасностью. Ли видел людей насквозь, ловя мельчайшие детали, которые другие пропускали. — Тебе-то что? — огрызнулся Хёнджин, наконец повернув голову. Его взгляд встретился с насмешливым взглядом Минхо. — Мой парфюм тебя не касается. Тебе лучше следить за тем, чтобы твои крошки не разлетелись по всему салону. — Ого, какие мы колючие, — Ли рассмеялся, но в его глазах не было веселья. Скорее, любопытство хищника, который заметил странное поведение жертвы. — Я просто забочусь о чистоте атмосферы. Ты же знаешь, у альф острое обоняние. Такой тяжёлый запах… он почти давит. Кажется, будто ты что-то очень старательно прячешь за этой вонью. — Хватит его донимать, Минхо, — вмешался Чан, потягиваясь и устраиваясь поудобнее. — Может, у парня свидание было перед отъездом, вот и решил надушиться посолиднее. Хван у нас парень востребованный, хоть и строит из себя неприступную крепость. — Свидание? — Минхо зацепился за эту мысль, словно за спасательный круг. — И как она? Или он? Каков был запах, Хёнджин? Сладкий? Терпкий? Говорят, омеги в этом сезоне особенно капризные. Хёнджин почувствовал, как внутри него всё закипает — коктейль из ярости и парализующего страха. Каждое слово Минхо било точно в цель, хотя тот, вероятно, даже не осознавал, насколько близок к истине. — Никакого свидания не было, — процедил Хван, снова отворачиваясь к окну. — Закройте тему. Я хочу поспать. — Поспать он хочет, — пробормотал Минхо, шурша пачкой. — Ну-ну. Посмотрим, как ты запоёшь, когда мы начнём ставить палатку. Там не спрячешься за окном, Хёнджин. Там мы все будем как на ладони. Автобус дёрнулся и медленно выкатился со школьной парковки, набирая скорость. Впереди были часы пути, горы и неизвестность, которая пугала Хвана больше, чем любая физическая боль. Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на ровном гуле мотора, но в голове набатом стучала фраза Минхо: «Там не спрячешься». Дорога в лес, которая для остальных была коротким приключением, для Хёнджина превратилась в медленную, изощрённую пытку. Автобус, этот громыхающий железный короб, набитый гормонально нестабильными подростками, казался ему раскалённой жаровней. Воздух внутри был тяжёлым, спертым, пропитанным едким запахом дешёвых снеков и, что было гораздо хуже, агрессивным коктейлем альфьих феромонов. Несмотря на работающий кондиционер, Хвану казалось, что он задыхается. Он сидел, максимально вжавшись в холодное оконное стекло, натянув капюшон своего объёмного худи почти до самого носа. Ткань создавала иллюзию безопасности, маленькую мягкую крепость, которая должна была защитить его от внешнего мира. Хёнджин закрыл глаза, пытаясь провалиться в спасительное забытье, но сон не шёл. Каждая выбоина на дороге отзывалась глухим ударом в висках, а мерный гул шин по асфальту лишь подчёркивал какофонию голосов, доносившуюся с задних рядов. Именно там, в «логове» самых популярных и громких парней класса, разворачивался театр мужского превосходства. Голоса альф, грубые, низкие, с характерными интонациями самоуверенных хищников, резали слух Хёнджина острее бритвы. — Видали ту омежку из параллельного, Ким Сохи? — голос одного из парней, кажется, Чимин, сочился липкой похотью. — Вчера в школе она так виляла задом в этих коротких шортах, что я чуть не забыл, как дышать. Клянусь, она так и напрашивается, чтобы её прижали в каком-нибудь пустом классе и объяснили, для чего на самом деле созданы такие, как она. По автобусу прокатился одобрительный хохот, тяжёлый и сальный. — Да ладно тебе, Чимин, — подал голос другой, — они все такие. Глупые куклы. У них же в голове вместо мозгов только одно: как бы покрасивее прогнуться под сильного альфу и забеременеть поскорее. Инстинкты, ничего не поделаешь. Они созданы для обслуживания, понимаешь? Секс, уют и чтобы помалкивали, пока взрослые говорят. — Точно! — подхватил третий. — Вчера в клубе одна такая ко мне подкатила. Тёрлась, глаза строила... Шлюха чистой воды. Думает, если у неё течка скоро, то я сразу на колено перед ней упаду? Взял номер, может, разок воспользуюсь, если совсем скучно будет. Омеги — они же как одноразовая посуда: попользовал и выбросил, пока не привязалась. Хёнджин слушал это, и внутри него всё переворачивалось. Каждое слово, каждое пренебрежительное «шлюха» или «пустышка» вонзалось в его сознание раскаленными иглами. Его тошнило не от качки, а от той неприкрытой, животной пошлости, которая сейчас казалась ему абсолютно невыносимой. Но самым страшным было другое. Самым болезненным был не чужой разговор, а эхо его собственных мыслей. Всего несколько месяцев назад, до того злополучного теста, он сидел бы в самом центре этой компании. Он был бы тем, кто задаёт тон. Он отчётливо помнил, как сам, вальяжно развалившись на школьном диванчике, обсуждал изгибы тел одноклассниц-омег, как отпускал сальные шуточки, от которых те краснели и опускали глаза. Для него это было нормой. Это было частью игры, правилами которой он владел в совершенстве. Он вспомнил лицо Минсо из литературного кружка — хрупкой омеги, которую он однажды прижал к шкафчикам в пустом коридоре. Он тогда не собирался делать ничего плохого, просто хотел «показать, кто здесь главный», насладиться её страхом и тем, как она мелко дрожит под его взглядом. Он помнил вкус собственной власти, помнил, как ему льстило это доминирование. Для него она не была личностью — она была объектом, инструментом для подтверждения его альфьего статуса. «Боже, какой же я был мудак», — эта мысль ударила его с такой силой, что он едва не вскрикнул. Только теперь, оказавшись по другую сторону баррикад, Хёнджин начал по-настоящему осознавать, какой ужас он сеял вокруг себя. Теперь он чувствовал кожей ту самую уязвимость, ту липкую, парализующую тревогу, которую испытывают омеги, когда на них смотрят как на кусок мяса. Став тем, кого он презирал, он наконец-то увидел себя настоящего. Хван чувствовал себя грязным. Ему хотелось сорвать с себя эту кожу, смыть с памяти те моменты, когда он вёл себя как самовлюбленный скот. Весь его пафос, вся его напускная крутость теперь выглядели в его глазах жалко и убого. Он понял, что его «сила» была построена на унижении тех, кто не мог ответить. Автобус резко качнуло на повороте. Минхо, сидевший рядом, на мгновение задел плечом руку Хёнджина. Хван вздрогнул, инстинктивно сжимаясь, словно от удара. — Эй, Хёнджин, ты чего такой дерганый? — негромко спросил Минхо, внимательно глядя на него из-под челки. — Парни там вовсю обсуждают планы на вечер, а ты как будто на собственные похороны едешь. — Просто… голова болит, — выдохнул Хёнджин, не открывая глаз. Ему хотелось крикнуть Ли, чтобы тот замолчал. Ему хотелось выскочить из этого автобуса на полном ходу, лишь бы не слышать этот бесконечный поток альфьего бахвальства, в котором он теперь видел только низость и духовную нищету. Он понимал, что его прошлая жизнь мертва, но новая — жизнь омеги в мире таких вот «альф» — пугала его до дрожи. Он был мудаком. Был агрессором. А теперь он был добычей, спрятавшейся под капюшоном, и тишина внутри него была полна раскаяния, которое пришло слишком поздно.