Падать в грязь.

— Послушай, — с порога начал Минхо. — Я всё знаю. Но всё в порядке, я… не осуждаю… Хёнджин замер посреди комнаты, сжимая в подрагивающих пальцах старую деревянную рукоять костыля. Время словно остановилось, а воздух в один миг превратился в плотный, удушливый кисель. Сердце сделало бешеный кувырок и с размаху упало куда-то в пятки, оставляя в груди лишь звенящую, леденящую пустоту.  Он знает.  Снова и снова эти слова проносились в голове, словно хотели остаться там навсегда. Эти два слова набатом застучали в черепной коробке. Всё, конец. Секрет, который Хёнджин так отчаянно, болезненно прятал от всего мира, берёг как самую хрупкую и постыдную тайну, был безжалостно раскрыт. Минхо — его друг альфа, человек, рядом с коим он позволял себе ненадолго забыть о собственной неполноценности, — теперь смотрел на него с этим странным, непривычным выражением лица.  Хван зажмурился, ожидая неизбежного. Сейчас начнётся. Смех, брезгливость, издёвки. В его голове уже рисовались самые страшные картины: как Минхо разворачивается, уходит, рассказывает всем местным парням, и Хёнджин становится официальным изгоем, объектом для насмешек, «неправильным» омегой, который мало того врал, так ещё и скрывал свою сущность. Общество бывает жестоким к омегам, особенно к тем, кто не вписывается в стандарты красоты и силы, к тем, кто слаб физически. Хёнджин со своим хрупким телосложением и внутренней уязвимостью чувствовал себя идеальной мишенью. — Хёнджин, эй, посмотри на меня, — голос Минхо звучал на удивление тихо и мягко, совсем не так, как обычно. В нём не было привычной колкости или иронии.  Хван медленно открыл глаза, сквозь пелену подступающих слёз разглядывая фигуру друга. Минхо сделал шаг вперёд, осторожно, словно боялся спугнуть раненого звенька. Он держал руки на виду, показывая, что не замышляет ничего плохого. — Я серьёзно, — продолжил Минхо, проходя вглубь комнаты и присаживаясь на край старого, скрипучего дивана. — Прости, что ворвался так внезапно. И прости за то, что, возможно, заставил тебя испугаться. Я не должен был говорить это вот так, с порога. Но я просто не мог больше делать вид, что ничего не происходит, видя, как ты изводишь себя, как прячешь взгляд и постоянно ждёшь удара.  Хёнджин молчал, его губы задрожали. Он судорожно сглотнул, пытаясь вернуть способность говорить, но в горле встал огромный, колючий ком.   — Ты думал, что я отвернусь от тебя? — Минхо горько усмехнулся, качнув головой. — Думал, что я побегу трепаться языком направо и налево? Хван, ну за кого ты меня принимаешь? Да, ты омега. И что с того? Разве это меняет то, какой ты человек? Разве это стирает наши разговоры, наши прогулки, то, как мы понимаем друг друга? Ну… Во всяком случае, я понял свои ошибки и… Для меня ты остаёшься прежним Хёнджином. Моим другом. И мне абсолютно плевать на вторичный пол. Слова Минхо падали в тишину комнаты, подобно тёплым каплям летнего дождя на иссушенную солнцем землю. Они проникали глубоко под кожу, ломали возведённые Хёнджином оборонительные стены, крушили его выстраданные страхи. «Не осуждаю… Принимаю… Мой друг…» — крутилось в мыслях. Не выдержав внутреннего напряжения, Хёнджин почувствовал, как первая горячая слеза покатилась по его щеке, оставляя влажный след. За ней хлынула целая лавина. Он так долго держал всё в себе, так долго притворялся сильным, безразличным, циничным городским парнем, которому никто не нужен. А на самом деле он просто до ужаса боялся быть отвергнутым. Боялся, что его слабость сделает его посмешищем. Опираясь на ручку двери, ноги подвели омегу. Хёнджин покачнулся, но Минхо среагировал мгновенно. Он подскочил, подхватывая Хвана под руки, не давая ему упасть, и аккуратно опустил вместе с собой на диван. И тут Хёнджина прорвало. Он уткнулся лицом в плечо Минхо, переходя на глухие, разрывающие грудь рыдания. Плечи подростка судорожно вздрагивали, пальцы намертво вцепились в ткань чужой футболки, словно Минхо был единственным спасательным кругом в этом штормящем океане жизни. Хван плакал навзрыд, выплакивая всю свою обиду на несправедливую судьбу, на непослушное тело, на вынужденную ссылку в деревню, на постоянный страх одиночества.  Он плакал из-за невероятного, оглушающего облегчения. Из-за того, что самый страшный кошмар не сбылся. Его не сделали изгоем. Его не возненавидели. Его приняли — таким, какой он есть, со всеми его трещинами, слабостями и его истинной природой. Минхо не отстранился. Он лишь крепче обнял Хёнджина, позволяя тому выплакаться, и осторожно, успокаивающе похлопывал его по спине, перебирая светлые, слегка растрёпанные волосы.  — Ну всё, всё, тихо… Поплачь, если нужно, — тихо приговаривал Минхо, утыкаясь подбородком в макушку Хвана. — Всё будет хорошо, слышишь? Я рядом. Никто тебя не тронет, никто не узнает, если ты сам того не захочешь. Мы со всем справимся. Ты больше не один. Комната, которая ещё пару минут назад казалась Хёнджину тесной тюрьмой, постепенно наполнялась теплом. Солнечный луч пробился сквозь запылённое окно, подсвечивая кружащиеся в воздухе пылинки. Хёнджин постепенно успокаивался, его дыхание выравнивалось, хотя он всё ещё судорожно всхлипывал, утыкаясь в надёжное плечо друга. Впервые за долгое время на душе у него было чисто и спокойно. Начиналось новое время — время, в котором ему больше не нужно было прятаться. Хёнджин поморщился, когда больной живот напомнил ему о течке. Минхо обеспокоено посмотрел на омегу, отстранив от себя. — Мне совсем плохо… — проскулил Хёнджин и прижался к альфе, вздыхая его запах. Инстинкты стали пробуждаться в Минхо, заставляя хотеть омегу в течке. Нужно сопротивляться, ведь Хван только успокоился и вряд ли здраво соображает. Но тот льнёт к нему, и Минхо всё же притягивает его за талию ближе. Кладёт спиной на диван и замирает, ища в глазах одобрение. Видя немое согласие, он поджимает губы и аккуратно снимает футболку с тела омеги. Альфе открывается вид на тонкие ключицы, и он, наклоняясь, оставляет поцелуй. Хёнджин тихо дышит, в его взгляде плещется желание и одобрение. Минхо начинает покрывать его живот влажными поцелуями, старается доставить удовольствие и одновременно следить за состоянием Хвана. Хёнджин тянет его на себя, шепча в губы слова благодарности, и они сливаются в поцелуе. Так странно целоваться с тем, кого Минхо считал просто другом для обсуждения пошлятины. Всё изменилось слишком резко, и он не может сказать, что не рад. Минхо рычит в поцелуй и, отстраняясь, переворачивает омегу на живот. Гладит по спине, чтобы успокоился. Медленно, будто боясь, что лежащий оттолкнёт, альфа припускает с него штаны вместе с чёрными боксерами. Оглядывая круглые ягодицы, Минхо сглатывает слюну и облизывается. Ставит на них руки и мнёт, выбивая из Хвана вдохи наслаждения. Выпуклые ягодицы идеально помещаются в руки Минхо, поэтому это приносит удовольствие им обоим. Природной смазки, выделяющийся во время течки достаточно, чтобы не смазывать искусственной. Ли расстёгивает ширинку своих джинс и, достав возбуждённый орган, медленно поглаживает попу омеги. — Я тебя растяну, потерпи, — мягко говорит он, с трудом держась. Хотелось взять быстро и грубо, но он понимал, что никакого права на данные действия не имеет, поэтому сдерживается. Важно позаботиться о Хване, чтобы не причинить ему боль своими движениями. — Минхо… — Тише, тише, — заботливо поглаживает поясницу. Первый палец вошёл безболезненно, выбивая скулёж из уст Хёнджина. Когда вошёл второй, Хван сначала глубоко вздохнул, а уже потом расслабился. Растягивая его, альфа старался действовать медленно и аккуратно, хотя руки и чесались трахнуть его незамедлительно. Закончив с растяжением, Минхо вытащил пальцы, слыша разочарованный выдох. Но Хёнджин тут же застонал, почувствовав как альфа начал медленно входить во всю длину своего члена. Внутри Хёнджина была липко и влажно от смазки, но жутко замечательно от ощущений. Выбивая тихие стоны из уст омеги, Ли начал двигаться, задавая темп. — Вот так… Тебе хорошо? — Минхо спрашивает, толкаясь внутрь, придерживая за попку. — Да! — выкрикнул, извиваясь под ним от желания почувствовать его всего. Толкаясь сильнее, он входит глубже. Его свободная рука хватает член омеги, из которого тонкой струйкой течёт смазка. Надрачивает, вызывая у Хёнджина двойное наслаждение и сзади и впереди. Минхо ускоряется, вдалбливая его в диван и, сжав член омеги, чувствует как тот кончает сразу же. Горячий поток спермы пачкает диван, на что сейчас им плевать. Разрядка к альфе приходит следом, он успевает выйти и кончить себе в руку. Между ними воцаряется тишина, нарушаемая только частым дыханием обоих. Минхо тянет его на себя, укладывая себе на грудь. Измотанный Хёнджин не сопротивляется и, прикрыв глаза, вскоре засыпает. Альфа ещё долго всматривается в его безмятежное лицо, затем целует в лоб и проваливается в сон следом.