Падать в грязь.

Школа, обычно кипящая энергией и гомоном сотен голосов, сегодня казалась Минхо непривычно отстранённой, почти чужой. Каждый шорох, каждый обрывок разговора, доносившийся из коридоров, лишь усиливал внутреннюю какофонию, не давая сосредоточиться. Минхо был тих. Не просто задумчив, как это иногда случалось, а совершенно бесшумен, словно внутри него отключили звук. Это было настолько необычно, что тревожило его самого больше, чем кого-либо другого. Его обычная манера непринуждённо перебрасываться шутками с альфами, обсуждать омег, их красоту или легкомыслие, обмениваться колкими замечаниями о сексе — всё это испарилось. Слова застревали где-то глубоко в горле, не находя выхода. Даже Чану, с которым он делился почти всем, Минхо не отвечал, лишь неопределённо пожимал плечами или кивал, если уж совсем нельзя было избежать реакции. Он думал. Думал о словах, сказанных вчера, о той резкости и непонимании, что вырвались из него, когда правда о Хёнджине обрушилась, словно снежная лавина. Он перебирал в голове каждое мгновение их недавнего разговора, каждую интонацию, каждое выражение лица Хвана. И чем больше он анализировал, тем глубже погружался в водоворот собственных противоречий. Хёнджин ведь и правда хороший. Эта мысль была непоколебимой, нерушимой истиной, частью его мира. Хёнджин был воплощением грации, тонкого вкуса и невероятного таланта. Его улыбка могла разогнать любую хандру, а его шутки, порой едкие, всегда были к месту. Он был человеком, рядом с которым Минхо чувствовал себя свободным, мог быть собой, не притворяясь сильным или безразличным. Их дружба была одной из самых прочных опор в жизни Минхо, и он никогда не сомневался в её крепости. Но как так вышло, что он омега? Этот вопрос сверлил мозг, выжигая все остальные мысли. В его мире, в том, как его воспитали и как он привык видеть социальную структуру, омеги были… другими. Они были нежными, часто хрупкими, требовали защиты, а их место в иерархии было строго определено. Они были объектами желания, партнёрами для продолжения рода, но редко — равными себе товарищами по жизни, особенно для такого альфы, как Минхо, который всегда гордился своей независимостью и силой. Он привык смотреть на омег с некой отстранённостью, иногда с презрением, иногда с лёгким снисхождением, но никогда — как на человека, равного себе в интеллектуальном или социальном плане. И уж тем более не как на своего лучшего друга. Минхо было трудно принять эту новость. Очень трудно. Казалось, что весь его тщательно выстроенный мир дал трещину. Это было не просто удивление; это было полное переосмысление того, что он знал о Хёнджине, о себе, о мире в целом. Внутри боролись два чувства: горячая привязанность к другу и глубоко укоренившиеся стереотипы, которые вдалбливали ему с детства. Это была не просто новость о том, что Хёнджин омега; это было открытие, которое заставляло Минхо усомниться в собственной способности к восприятию, в своей интуиции, в своих предубеждениях. Он чувствовал себя одновременно обманутым и виноватым, разгневанным и испуганным. Обманутым, потому что Хёнджин скрывал это, хотя Минхо понимал, что у того могли быть веские причины. Виноватым, потому что его реакция была далека от идеальной. Каждый урок пролетал мимо, не оставляя в памяти ни единого факта. Глаза Минхо скользили по доске, но мысли были далеко от формул и дат. Он видел перед собой лишь искажённое испугом лицо Хёнджина, вспоминал его быстрое бегство. Но, несмотря на всю эту внутреннюю бурю, одна мысль оставалась кристально ясной и непоколебимой: он не хочет терять Хёнджина. Эта дружба была слишком ценной, слишком глубокой, чтобы просто так от неё отказаться из-за какого-то социального статуса или из-за собственных глупых предрассудков. В конце концов, разве это меняло Хёнджина как личность? Разве делало его менее талантливым, менее добрым, менее "его" Хёнджином? Нет. Абсолютно нет. Его смех, его ум, его неповторимый взгляд на мир — всё это осталось прежним. Только теперь Минхо знал о нём ещё одну важную деталь, которую ему просто нужно было принять. «Я обязательно должен извиниться», — эта мысль начала кристаллизоваться в его сознании, вытесняя замешательство и обиду. Извиниться не просто за свою реакцию, но и за то, что он позволил себе судить Хёнджина по шаблонам, а не по тому, кто он есть на самом деле. Извиниться за свою ограниченность, за свою трусость перед лицом нового. И не просто извиниться, а принять его. Полностью, безоговорочно. Осознать, что Хёнджин — омега, и что это не делает его ни хуже, ни слабее, ни менее ценным другом. Наоборот, это делало его ещё более особенным. Терять его не хочет. Эта фраза пульсировала в его голове. Мысль о жизни без Хёнджина, без его присутствия, без их общих шуток и пустых разговоров, казалась невыносимой, серой и пустой. Минхо понял, что если он позволит своим предрассудкам разрушить эту связь, он потеряет гораздо больше, чем просто друга. Он потеряет часть себя, часть своего мира, которая делала его ярче и осмысленнее. Он должен был бороться за эту дружбу, за это понимание.

***

Следующий день в школе не принёс облегчения. Напротив, он лишь усугубил тревогу, поселившуюся в душе Минхо. Место Хёнджина в классе пустовало. Его стул сиротливо стоял, повернутый немного в сторону, как будто Хван только что вышел и вот-вот вернётся. Но он не возвращался. Ни на первом уроке, ни на втором, ни после большого перерыва. Минхо непривычно часто доставал телефон. Обычно он мог прожить целый день, почти не глядя в экран, но сегодня каждый пролетающий мимо миг казался вечностью. Он вновь и вновь открывал чат с Хёнджином. Минхо: Ты в порядке? Минхо: Почему тебя нет? Что-то случилось? Минхо: Хёнджин, пожалуйста, ответь мне. Я волнуюсь Минхо: Мне нужно поговорить с тобой. Очень Минхо: Прости меня. За всё. Просто ответь… Но в ответ — лишь тишина. Ни одной прочитанной галочки, ни одного ответа. Телефон Хёнджина был либо выключен, либо лежал забытый где-то далеко. Эта тишина была хуже любого отказа. Она была полным отсутствием, вакуумом, который Минхо пытался заполнить самыми ужасными догадками. Может быть, он болен? Может, ему настолько плохо от их разговора, что он не хочет никого видеть? Может, он решил игнорировать Минхо? Последняя мысль холодной иглой пронзила сердце. Минхо не мог сосредоточиться. Его мозг отказывался воспринимать информацию. Учителя что-то говорили, одноклассники перешёптывались, но для него всё это было лишь фоновым шумом. Перед глазами стоял образ Хёнджина — бледного, расстроенного, закрывшегося от всего мира. Он чувствовал физическую боль, словно его собственное тело реагировало на страдания друга. На большой перемене, когда шум в коридорах достиг своего апогея, Минхо почувствовал, что больше не может держать это в себе. Тревога достигла пика, превратившись в настоящую панику. Он понимал, что сам не может принять решение, не может оценить ситуацию адекватно. Ему нужен был Чан. Он нашёл Бана в столовой, окружённого их обычной компанией. Чан ел свой обед с видом человека, которого заботили только последние новости футбола. Ну или один солнечный мальчик… — Чан, — голос Минхо был на удивление ровным, но внутри всё дрожало. Чан поднял голову, его брови нахмурились при виде напряжённого лица друга. Он тут же отложил вилку. — Что случилось, Минхо? Ты сегодня сам не свой. — Его нет, — Минхо огляделся, стараясь говорить тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания. — Хёнджина. Его нет в школе весь день. И он не отвечает. Ни на сообщения, ни на звонки. Я… я не знаю, что делать. В голосе Минхо проскользнула такая непривычная для него беспомощность, что Чан тут же понял всю серьёзность ситуации. Он уже заметил, что Хёнджина нет, но решил, что ничего такого в этом нет. Теперь же, глядя на Минхо, он осознал, что всё гораздо глубже. — Не отвечает совсем? — уточнил Чан, его взгляд стал серьёзным. Он знал, что Хёнджин был важен для Минхо, но не подозревал, насколько. — Может, он просто телефон выключил? Или ему нужно побыть одному после встречи с тобой. — Может быть, — Минхо опустил взгляд, — но я чувствую… что-то не так. Я должен извиниться. Я должен быть рядом. Но… Чан положил руку на плечо Минхо, крепко сжав его. — Эй, не накручивай себя. Сейчас главное — понять, что с ним. Если ты так места себе не находишь, если тебе так неспокойно, — Чан посмотрел прямо в глаза Минхо, — тогда просто сходи к нему. Навести его. Ты же знаешь, где он живёт. Не мучай себя. Иди. Это было именно то, что Минхо нужно было услышать. Разрешение, подтверждение того, что его беспокойство не напрасно, и что его инстинкты говорят ему правду. Слова Чана сняли тяжёлый груз неопределённости. Он кивнул, чувствуя, как в груди разгорается крохотная искра надежды, смешанная с неизбывной тревогой. Он должен был идти. Минхо шёл быстро. Его ноги, казалось, сами несли его по знакомым улицам, которые сейчас представлялись размытыми пятнами на периферии зрения. В голове звенела единственная мысль: Хёнджин. Каждые несколько минут он доставал телефон, судорожно набирал номер. На дисплее снова и снова высвечивалось одно и то же: "Абонент недоступен" или просто длинные, изматывающие гудки, сменяющиеся тишиной. Минхо не знал, что сказать, если бы Хёнджин ответил. Какие слова найти после всего, что произошло?… Ему приходилось буквально заставлять себя перестраивать внутренние категории, меняя "альфу" на "омегу" всякий раз, когда он думал о Хване. Эта ментальная гимнастика была изнуряющей. Каждый шаг давался с трудом, словно он шёл против сильного ветра, но он не мог остановиться. Тревога скручивала желудок в тугой узел. Чан был прав: сидеть и ждать было невыносимо. Нужно было увидеть его, убедиться, что он в порядке, что он не замыкается в себе из-за Минхо, из-за этого проклятого раскрытия. Хотя… …может, он был уверен, что не раскрыт? Наконец, он оказался перед нужным домом. Дом казался непривычно угрюмым в сгущающимся сумерках. Окна дома Хёнджина на третьем этаже были тёмными, кроме одного, где мерцал тусклый, приглушённый свет, словно оставленная лампа. Минхо поднялся по лестнице, его сердце колотилось где-то в горле, каждый стук отдавался эхом в висках. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце, и нажал на кнопку звонка. Тишина. Напряжённая, давящая тишина. Минхо подождал. Секунды тянулись бесконечно долго. Он нажал ещё раз, на этот раз дольше, удерживая палец на кнопке. Изнутри послышался какой-то шорох, затем глухой удар, словно что-то упало, а потом — тяжёлые, неровные шаги, приближающиеся к двери. Минхо замер, прислушиваясь. Он почувствовал, как напрягается каждая мышца его тела. Когда замок наконец щёлкнул, и дверь медленно приоткрылась, на Минхо обрушилась волна запаха. Он был густым, сладким, почти осязаемым, и при этом обжигающе горячим, как расплавленный воск. Это был не обычный, едва уловимый аромат омеги, который можно было почувствовать, если специально принюхаться. Это был мощный, дурманящий шлейф, кричащий о течке, о пике жара, о беззащитности и инстинктивном зове. Запах персиков, утонувших в меду, приправленный чем-то мускусным, животным, почти первобытным. Он ударил Минхо в лицо, заполнил лёгкие, отключая рациональное мышление и пробуждая дремлющие альфа-инстинкты. Перед ним стоял Хёнджин. Но это был не тот безупречный, элегантный Хван, к которому все привыкли. Это был кто-то чужой, измученный. Он был в старой, растянутой футболке, которая едва прикрывала бедра, открывая взгляду длинные, дрожащие ноги. Волосы, обычно уложенные в идеальную причёску, сейчас были спутаны, влажные от пота, прилипшие к покрасневшему лбу. Глаза, обычно яркие и пронзительные, были затуманены, налиты кровью и влажны от слёз или лихорадки. Под ними залегли тёмные круги, свидетельствующие о бессонной ночи. Щёки пылали лихорадочным румянцем, а губы были искусаны, припухшие. Дыхание Хёнджина было прерывистым, сбивчивым, почти стоном. Он едва держался за косяк, его тело покачивалось, словно тонкий тростник на ветру. — М-минхо?.. — выдохнул Хёнджин, его голос сорвался на хрип. Он звучал так, будто любое слово давалось ему с невероятным трудом. — Зачем ты… зачем ты пришёл? Минхо стоял в шоке, в буквальном смысле не в силах пошевелиться. В его голове проносились тысячи мыслей, но ни одна не могла быть сформулирована. Он, альфа, пришёл к омеге в самый разгар течки. Самый неподходящий, самый опасный момент. Инстинкты внутри Минхо, пробужденные этим обволакивающим ароматом, начали яростно стучать по всем запретным дверям его сознания. Кровь закипела, разум начал заволакивать густой туман желания, смешиваясь с тревогой и ужасом за состояние Хёнджина. Это было не просто сильное влечение; это был первобытный, неукротимый зов, направленный на защиту и… обладание. «Чёрт, я так не вовремя пришёл», — эта мысль была единственной рациональной, пробившейся сквозь пелену инстинктов. Он должен уйти. Немедленно. Но его ноги приросли к месту. Сердце разрывалось от боли, глядя на это измученное, дрожащее существо, которое было его другом. Он не мог оставить его одного в таком состоянии. Непроизвольно Минхо сделал шаг вперёд, войдя в полумрак прихожей, и дверь за его спиной медленно, бесшумно закрылась, отрезав их от внешнего мира. Как только дверь щёлкнула, Хёнджин, который до этого лишь дрожал и тяжело дышал, взорвался. Его глаза, полные слёз, распахнулись в ужасе. Он отшатнулся от Минхо, его тело забилось в мелкой дрожи. — Уходи! Уходи! — крик вырвался из его груди, полный отчаяния и боли. Он был надрывным, срывающимся на вой, и каждое слово, казалось, вырывало из него кусок души. — Зачем ты пришёл?! Уходи! Ты не должен… ты не должен видеть меня таким! Ты теперь знаешь! Знаешь! Он схватился руками за голову, словно пытаясь защититься от невидимого удара, и сполз по стене на пол, уткнувшись лицом в колени. Тело Хёнджина сотрясалось от рыданий, и его запах, смешанный с запахом фероменов и пота, стал ещё более интенсивным, ещё более мучительным для Минхо. Стыд, страх, отчаяние — все эти эмоции Хёнджина просачивались в воздух, достигая Минхо и усиливая его собственную внутреннюю борьбу. Минхо опустился на колени перед ним, игнорируя буйство своих инстинктов, пытаясь дотянуться до Хёнджина, но не решался прикоснуться. Его голос был хриплым, но спокойным, попытка успокоить и себя, и Хвана. — Хёнджин, пожалуйста, послушай меня, — начал Минхо, стараясь говорить максимально мягко, — я и так знал. Слова Минхо прозвучали как гром среди ясного неба для рыдающего Хёнджина. Он резко поднял голову, его заплаканные глаза уставились на Минхо с недоверием и новой волной паники. — Что?.. О чём ты говоришь?! — Его голос был полон негодования и ужаса. — Я и так знал, что ты омега, — повторил Минхо, теперь его тон был более уверенным, пытаясь убедить Хёнджина в своей искренности. Он медленно протянул руку и осторожно коснулся его плеча. — Когда ты уронил блокаторы, помнишь? Тогда, на улице, несколько дней назад. Я поднял их. Хёнджин побледнел. Даже под лихорадочным румянцем его лицо стало мёртвенно-бледным. Он вспомнил. Тот день. Неловкое движение, банка с подавителями течки, незаметно упавшая из его рук из-за страха быть раскрытым. Он думал, что выронил их где-то по дороге уже после встречи с альфой. Думал, что умело скрывается. Он ошибался. Всё это время Минхо знал. И молчал. Ужас и стыд захлестнули Хёнджина с новой силой, смешиваясь с осознанием того, что он был разоблачён гораздо раньше, чем сам предполагал. Он почувствовал себя ещё более уязвимым, ещё более открытым. А Минхо, глядя на его побледневшее лицо, понял, что сделал первый шаг к тому, чтобы разрушить стену отчаяния, которая окружала его друга.