Координаты льда

      Февраль в Астане не наступал — он вгрызался в город, как ржавая пила.       Это было время белой мглы. Бураны налетали внезапно, стирая границы между небом и землей, превращая проспекты в призрачные коридоры, где замерзшие автобусы походили на вымерших левиафанов. Ветер бился между высотками, выл в пустых дворах и швырял в лицо ледяную крошку. Город задыхался в снегу, а Яна задыхалась внутри собственного графика.       Три недели пролетели в режиме «спрессованного времени». Жизнь сузилась до нескольких звуков: сухого стука метронома в балетном зале и скрежета стали об изрезанный лед. Яна больше не помнила, какой сегодня день недели. В её мире существовали только «до тренировки» и «после падения».       В школе всё стало… необычным. Как Асема и говорила, официальный статус «национального достояния» подействовал на одноклассников странно. Те, кто раньше шептались за её спиной, теперь вдруг начали набиваться в друзья. В коридорах её пытались поймать за локоть, звали в общие чаты, подсаживались в столовой с дежурными вопросами «как дела?». Эта внезапная суета вокруг неё душила.       Единственным нормальным местом оставалась их последняя парта. К февралю они почти добили проект по литературе. Асема была беспощадна: она реально заставила Яну прочитать «Преступление и наказание» целиком, пресекая попытки съехать на краткое содержание. — Мавцен, не тупи. Дочитывай давай, — Асема, не отрываясь от телефона, пододвинула ей наушник. — видишь, как эти прилипалы с первого ряда на тебя косятся? Ждут, когда ты им «привет» скажешь, чтобы в сторис выложить: «Я и будущая чемпионка». Тошно смотреть.       Яна молча взяла наушник. Тяжелый бит на мгновение заглушил внутренний голос, который без остановки крутил одно и то же:       Сайтама. Месяц. Ты не докрутишь. Ты развалишься. — Я дочитала, — тихо отозвалась Яна, глядя на свои руки. Кожа на костяшках треснула от мороза и вечного льда. — я просто не понимаю… Имел ли он право так рисковать? Или это всё просто гордыня? — В твоем случае «право» выдает федерация под отчетность, — Асема наконец подняла на неё взгляд. — а гордыня… Ну, это единственное, что не дает тебе сейчас лечь на парту и завыть. Полезная херня, если не переборщить. Раскольников вот переборщил и сломался, а тебе нельзя. У тебя турнир на носу.       Яна промолчала. Гордыня была единственным, что держало её позвоночник прямым. Если она сейчас позволит себе пожалеть себя хоть на секунду, она просто рассыплется в пыль прямо перед всеми.       Илья же был её ночным обезболивающим. В два часа ночи по Астане, когда в Вирджинии только показывался розовый рассвет, экран телефона вспыхивал его лицом. — Ян, посмотри на меня, — его голос, чуть хриплый после сна, обволакивал теплом. — ты бледная как стена. Я же вижу, ты на пределе. Что Тимур делает? Почему ты так дышишь? — Это просто февраль, Илья, — Яна старалась улыбаться, прижимаясь щекой к холодной подушке. — в Астане сейчас такой график, что кажется, день никогда не заканчивается.       Она врала ему вдохновенно и отчаянно. О четверном акселе никто не знал — Тимур закрыл тренировки в «Алау» от посторонних глаз. Это была их «тайная лаборатория» безумия. Илья не должен был знать правду до самого Чемпионата. Яна боялась, что если произнесет «четыре с половиной оборота» вслух, магия их отношений рассыплется под весом спорта. Ей нужно было это «безопасное место», где можно было просто обсуждать мемы от Миши, который заваливал её роликами с котами, эпично падающих в сугробы под музыку из «Лебединого озера». Яна смеялась до колик, зажимая рот рукой — потрескавшаяся кожа противно тянула, но ей было плевать, ведь в эти пять минут ей казалось, что она еще жива.       Но утро неизбежно возвращало её на лед. После двух часов у станка, где Айгуль Абикеновна буквально выламывала из неё сталь, требуя текучести и «пения мышц», Яна выходила к Тимуру абсолютно разобранной. Тело после балета казалось чужим, ватным, оно не понимало, как из мягкой пластики мгновенно превратиться в стальной прыжковый каркас.       К концу февраля каток «Алау» превратился в зону отчуждения. Тимур дошел до точки кипения в своей скрытности. Он лично выдворял из чаши арены любого, кто не имел прямого отношения к их работе. Администраторы на ресепшене уже привыкли к его тяжелому взгляду и распоряжению: «На каток не заходить, даже если здание загорится». Он запретил техническому персоналу появляться на трибунах во время их сессии, а охране велел перекрывать коридор, ведущий к льду. — Никаких лишних глаз, — бросил он Яне в первый же день, запирая тяжелую дверь на засов изнутри. — пусть думают, что мы тут просто раскатываемся. Если кто-то увидит этот аксель в сыром виде, нас сожрут раньше, чем мы доберемся до аэропорта.       В тусклом, экономном свете дежурных ламп «Алау» казался огромным склепом. Длинная страховочная удочка в руках Тимура в этой гулкой тишине выглядела как единственная нить, удерживающая их обоих над пропастью. Тимур молча закрепил карабин на её поясе. Его пальцы, обычно твердые и уверенные, едва заметно дрожали, когда он в десятый раз проверял натяжение строп и надежность зажима. В их «тайной лаборатории» законы физики потеряли свою силу, оставляя место упрямой отваге. — Яна, настройся! Ты после Тати расфокусирована. Соберись! — его голос эхом летел под сводами, отражаясь от темных трибун.       Яна рванула вперед, но ребро конька предательски сорвалось на въезде. Она рухнула на колено, подняв облако ледяной пыли. Боль обожгла бедро, прошивая тело до самых зубов. Тимур сжал шест лонжи так, что костяшки побелели. Он не орал, он просто смотрел на неё тем самым лихорадочным взглядом человека, который поставил на карту всё. — Вставай, Ян. Вставай, — он произнес это глухо, почти шепотом. — мы не можем сейчас посыпаться. Только не сейчас. Ты же сама знаешь, что на кону.       Он не предлагал ей руку. Он ждал, пока она встанет сама. В этой пустоте они были не тренером и ученицей, а двумя заговорщиками, готовящими диверсию. — Поднимай, — отчеканила Яна, игнорируя дрожь в колене. Внутри закипала та самая злая, холодная энергия, которая была сильнее усталости. — сразу на аксель пойдем.       Толчок был похож на электрический разряд. Она выбросила себя вверх с такой силой, будто хотела пробить купол «Алау» и вырваться из этого бесконечного февраля. Четыре с половиной оборота. Мир превратился в безумную смазанную полосу: желтые пятна трибун, черная куртка Тимура, серая сталь льда. Трос лонжи дернул её вверх, удерживая ось в тот момент, когда центробежная сила уже готова была разорвать её на части. Приземление вышло жестким — зубчик со свистом вгрызся в лед, и инерция едва не вывернула голеностоп. — Недокрут! Четверть оборота! — Тимур почти захлебывался восторгом и страхом одновременно, тяжело дыша. — Ты видела? Ты почти там, Яна! Еще раз!       Двадцать попыток. Двадцать раз её швыряло в воздух и прикладывало об лед. Мышцы просто кричали от изнеможения, превращаясь в один сплошной очаг пульсирующей боли. Когда Тимур наконец опустил трясущимися руками удочку и глухо произнес: «Всё, на сегодня хватит. Иди грейся», Яна даже не нашла сил кивнуть. Она просто стояла в центре пустого льда, глядя на свои коньки, и чувствовала, как по спине стекает ледяной пот, а в голове стоит гул, как от турбины самолета.       Выходя из «Алау», Яна почти не чувствовала ног. Субботний полдень слепил глаза так, что белизна свежего снега казалась физически болезненной. Она поймала такси и всю дорогу до дома просидела в оцепенении, прижавшись лбом к ледяному стеклу. Город за окном плыл серой массой.       Дома её встретил густой, наваристый запах борща. Этот аромат пробивал даже её вечно заложенный от холода нос. — Яна? Это ты? — мама выглянула из кухни, поправляя волосы. В её глазах застыла та самая тревога, которую она безуспешно пыталась скрыть за суетой. — Слава Богу. Раздевайся скорее. Я борщ сварила на говядине, как ты любишь. Иди мой руки, пока горячий, со сметаной поешь. — Мам, я не очень голодна… — Яна тяжело опустилась на пуфик, с трудом стягивая ботинки. Каждый наклон прошивал бедро острой, пульсирующей болью. — Не придумывай. Ты на себя в зеркало посмотри, одни глаза остались, — мама подошла ближе, помогая ей снять тяжелую куртку. Её ладонь на мгновение задержалась на плече Яны, и та почувствовала, как мама едва заметно вздрогнула от того, какая дочь худая под слоем спортивки. — ты опять вся ледяная. Живо на кухню. Тимур совсем тебя загонял, я ему позвоню скоро, честное слово… — Не надо, мам. Всё нормально, — Яна выдавила подобие улыбки, стараясь не морщиться от боли в отбитом колене.       Из комнаты высунулся младший брат. Илья в свои двенадцать был единственным, кто не пытался её опекать, чем и этим спасал. — О, выжившая приползла! — крикнул он, поправляя массивные наушники. — Ян, ты выглядишь так, будто тебя комбайн трижды переехал и еще назад сдал. Мам, да оставь ты её, она сейчас в тарелке уснет. Ян, ты обещала в Mortal Kombat со мной сходить, помнишь? Или ты уже всё, «национальное достояние» на пенсии? — Отстань, мелкий, — Яна слабо усмехнулась. — дай мне полчаса.       Она прошла в свою комнату, закрыла дверь и наконец стянула шмотки. Ткань худи липла к коже от пота. У зеркала она замерла. Гематома на левом бедре налилась густым иссиня-черным цветом. Рядом багровели полосы от страховочных ремней «удочки» — её личная карта боли этого февраля. Она рухнула на кровать прямо в пижаме. Телефон, брошенный на подушку, слабо пискнул. Она открыла Телеграм. Илюша: «Ян, ты молчишь уже три часа. Наверное, спишь или Тимур запер тебя на катке. Я тут посмотрел прогноз в Астане… Жесть. Как ты там не превратилась в ледяную статую?»       Яна закусила губу. Она открыла чат.

Яна:

Почти превратилась. Но Тимур работает феном. Сегодня было жестко. Кажется, я скоро начну ненавидеть лед.

Илюша: Опять режим «терминатора»? Слушай, я сегодня на тренировке чуть не убился с тройного лутца. Просто засмотрелся на птицу за окном. Это к слову о том, что даже боги лажают. Посмотри, что Миша прислал.       Следом прилетел ролик: кот в крошечном свитере пытается прыгнуть на стол, промахивается и эпично падает в коробку под даб-степ. Яна не выдержала и беззвучно рассмеялась, зарываясь лицом в подушку.

Яна:

Миша идиот. Передай ему, что это я на утренней тренировке. Один в один

Илюша: Передам. Ян… если серьезно. Ты бледная была вчера, когда мы болтали. Пообещай, что не выгоришь до Сайтамы. Ты нужна мне живой. Поняла?       Яна смотрела на экран, пока он не погас. Она не могла ответить правду. Не могла написать: «Илья, я прыгаю 4А на удочке по двадцать раз за утро, и у меня все бедро черное».

Яна:

Поняла. Я в порядке, честно. Просто февраль. Спи давай, у тебя там скоро рассвет. Люблю.

      Она отбросила телефон. С кухни доносились приглушенные голоса — мама спорила с братом, чтобы тот не шумел. В этом простом домашнем шуме, в запахе маминого борща было столько жизни, что на мгновение Сайтама, четверной аксель и ледяная пустота «Алау» показались просто дурным сном. Там, за дверью комнаты, мир не требовал от неё невозможного — он просто ждал её к обеду.       Яна заставила себя подняться. Колено отозвалось привычным протестом, но запах чеснока и говяжьего бульона был сильнее усталости. На кухне было тепло и тесно. Мама, заметив дочь, тут же засуетилась, наполняя глубокую тарелку. — Садись, Яночка. Горячее всё, только-только настоялся.       Брат сидел напротив, уткнувшись в телефон с таким важным видом, будто курировал запуск ракеты. Яна придвинула тарелку, но вместо того чтобы начать есть, протянула руку и бесцеремонно выхватила гаджет у мелкого. — Эй! — возмутился он. — Верни, у меня там охваты прут!       Яна вгляделась в экран. На странице красовалась её фотография с Колорадо, та самая, где она была в костюме Леона, а под ней красовалась пафосная подпись. — «Великая Яна Мавцин готовит секретное оружие для японии», — прочитала она вслух, и её брови поползли вверх. — Илья, ты серьезно? «Мавцен» через «и»? И «Япония» с маленькой буквы? Ты издеваешься? — Да какая разница, все и так поймут! — буркнул брат, пытаясь вернуть телефон. — У меня там уже тринадцать тысяч подписчиков, между прочим! Три тысячи за неделю привалило после последнего эдита. Я теперь крупный медиа-ресурс, а ты мне про буквы затираешь. — Тринадцать тысяч человек теперь знают, что мой официальный админ не ладит с грамматикой, — Яна заблокировала экран и положила телефон на стол рядом со своей тарелкой. — ты делаешь ошибки в собственной фамилии. Если хочешь вести этот аккаунт, то хотя бы проверку правописания включи. Или я сама его удалю, чтобы не позориться. «Великая», боже мой… Ты бы еще «святая» написал. Убери этот пафос, Илья. И фильтр этот жуткий удали, я на нем как восковая фигура из музея ужасов. — Ну, Я-а-ан, — протянул он, мгновенно сбавляя тон перед угрозой удаления. — исправлю я, честно. Просто спешил. Тринадцать тысяч, понимаешь? Это же почти стадион! — Вот и веди себя так, будто ты на стадионе, а не в подворотне, — отрезала она, наконец взяв ложку. — исправляй, живо.       Мама только покачала головой, глядя на их перепалку. — Вот и нашлась работа для «национального достояния» — младшего брата строить. Ешьте уже оба.       Яна ела, чувствуя, как обжигающий борщ возвращает её к жизни. Мамин упрек был мягким, а важность брата — забавной. Это был вкус дома — места, где её фамилию могли написать с ошибкой, но зато любили без всяких условий. — Всё, — Яна отодвинула пустую тарелку. — исправил, медиа-магнат? — Исправил, — проворчал мелкий, забирая телефон. — грозная ты сегодня. Прямо как папа в плохой день. — Какая есть. Пошли, — она встала, превозмогая боль в бедре. — покажешь мне свой контент в Mortal Kombat. Надеюсь, там ты на кнопки нажимаешь лучше, чем на буквы.       Они просидели на ковре перед телевизором весь оставшийся день. В комнате летали выкрики «Фаталити» и «Читер», смешиваясь с воем ветра за окном. Яна самозабвенно жала на кнопки, выбивая комбо за Китану. В эти минуты, глядя, как синие веера на экране разрезают пиксельный воздух, она действительно была счастлива. Здесь не было льда, не было колючих взглядов судей и, главное, никакого Тимура. Никаких «недокрутов» и падений. Только она, мелкий и джойстик, пахнущий чипсами.       Когда брат наконец признал поражение и, ворча что-то про «жесткий рандом», потянулся за своим телефоном, Яна вернулась в свою комнату. Она вошла в сплошную темноту, еле различая предметы перед собой, но свет включать не хотелось — глаза слишком сильно болели после такого задротства.       Телефон на кровати мигнул уведомлением, разрезав полумрак ярким белым прямоугольником. Главная фанатка Чжун Ли: Мавцен, жива? Завтра в 12 жду тебя в Меге. Никаких отмазок про тренировки. Нам нужно добить проект, иначе русичка нас самих топором пришибет на СОЧе. И мы идем есть нормальную еду.       Яна слабо улыбнулась. «Нормальная еда» в понимании Асемы — это ведро острых крылышек или огромный бургер, от одного вида которого у Тимура случился бы апоплексический удар. Асемка была единственной, кто не спрашивал у него разрешения, чтобы украсть Яну на пару часов. Она просто ставила перед фактом, и в этом было её спасение.       Она легла в постель, чувствуя, как гудят мышцы после вечерней раскатки, и открыла чат с Малининым.

Яна:

Только что разнесла мелкого в МК. Он обиделся и ушел жаловаться своему сенсею. Кажется, ты на него плохо влияешь.

      Ответ прилетел почти сразу, будто Илья только и ждал, когда экран на другом конце света загорится зеленым. Илюша: Ахаха, он мне уже пишет в Бравле. Жалуется, что ты читеришь. Мы как раз катку в трио собираем, заходи, если хочешь увидеть, как я сливаю кубки.

Яна:

Обойдетесь. У меня завтра свидание с Достоевским, мне нужно выспаться, чтобы не перепутать Раскольникова с Тимуром. Ты там аккуратнее, не заиграйся с ним до утра, ему спать надо, а то мама убьет. И тебе на тренировку надо, гений.

Илюша: Понял, босс. Слушай, а ты вообще планируешь хоть что-то показать? Тимур молчит как партизан, в сети ноль видео. Ты там что, реально в инвизе сидишь? Скинь хоть секунду раскатки, а то я скоро поверю твоему брату, что ты только в МК и рубишься.       Яна закусила губу, глядя на мигающий курсор. В отражении выключенного монитора своего компьютера она видела свой силуэт — тонкий, почти прозрачный. Если бы он знал, какая цена у этого «инвиза». Что за каждым удачным прыжком на видео, которое она не отправляет, стоят синяки, которые уже не замазываются тоналкой, и ледяной тон Тимура, от которого хочется забиться под трибуны.

Яна:

Никаких видео, Илья. Сюрприз будет. Всё, я спать. Иди тащи катку мелкому, я устала его развлекать.

Илюша: Скрытная ты, Мавцен. Спокойной ночи.       Яна выключила телефон и уставилась в потолок. Мысль о том, что Илья там, за океаном, в другом часовом поясе, всерьез рубится в мобильную игрушку с её младшим братом, вызвала у неё странную, теплую улыбку. Это было так просто. Так… по-человечески.       Она закрыла глаза, но перед ними всё ещё стояло отражение в зеркале: сине-черное бедро и полосы от удочки. Завтра утром эти полосы снова будут кровоточить на льду.

***

26 февраля. 14:52. MEGA Silkway.

      Фуд-корт в «Меге» в субботу напоминал растревоженный улей. Запах пережаренного масла, ванильного сиропа и бесконечный гул сотен голосов — для Яны это был шум самой жизни, максимально далекий от пугающей тишины ледового дворца, где слышен лишь хруст лезвий. Здесь никто не смотрел на её осанку и не оценивал глубину её взгляда.       Асема пришла вовремя. Она с грохотом опустила на пластиковый стол поднос, на котором высилась гора еды, способная нанести Тимуру апоплексический удар. — Садись, Мавцен, — Абаева решительно пододвинула к ней коробку с наггетсами, от которых шел одуряюще вкусный, жирный аромат. — и не вздумай считать калории, а то это сплошной гид по депрессии. Обломов лежал на диване, Муму утопили, Катерина в Волгу прыгнула… давай хоть мы сегодня не будем страдать по расписанию.       Яна рассмеялась, чувствуя, как напряжение в плечах, ставшее уже привычным за неделю тренировок, наконец отпускает. Она потянулась к еде, но пальцы машинально, будто по заученной программе, коснулись лежащего на столе телефона. — Опять? — Асема закатила глаза и бесцеремонно накрыла ладонью её смартфон. — Ты на него смотришь так, будто оттуда сейчас выпрыгнет Тимур с секундомером и заставит тебя отрабатывать за каждую картошку. Положи экраном вниз и забудь.       Яна послушно перевернула гаджет. Черное стекло теперь отражало только яркие лампы фуд-корта. — Кстати, — Асема прищурилась, отпивая ледяную колу через трубочку. — я вчера рискнула своей психикой и залезла в твои старые посты. Чисто проветрить комментарии и посмотреть, не сдохли ли там хейтеры от желчи. И знаешь что? Хейт-то от этих тупых американок почти сошел на нет.       Яна замерла с наггетсом в руке. Панировка обжигала пальцы, но она даже не заметила. — Раньше там через одного писали про то, что ты переоцененный робот, — продолжала Асема, довольно жмурясь от своего триумфа. — а сейчас тишина. Только пара фанатов Ильи Малинина сердечки шлют и гадают, жива ты там вообще или нет. А я говорила, что они успокоятся через время!       Мавцен криво усмехнулась. Слова подруги попали в цель, но где-то внутри всё равно ворохнулось беспокойство. — Федерация бесится из-за этого, — тихо призналась она, ковыряя картошку фри. — говорят, что если меня нет в сети, значит, меня нет в спорте. Что я стираюсь из памяти. — Пусть идут на хер со своими охватами и статистикой, — отрезала Асема. — ты же не блогер. Пусть гадают, что ты там в своем подполье готовишь. Это в сто раз лучше, чем когда каждое твое движение рассматривают под лупой и ждут, что ты в очередной раз грохнешься с прыжка.       Яна сделала глоток газировки. Холод обожег горло, на мгновение напомнив о ледяном воздухе «Алау», но здесь, в этом шумном и жирном хаосе «Меги», этот холод больше не казался враждебным. Она посмотрела на Асему и поняла: это и есть её настоящая жизнь. А лед… лед подождет до завтра.       Яна откинулась на спинку неудобного пластикового стула, чувствуя непривычную тяжесть в желудке и странную легкость в голове. На подносе остались только пустые обертки и пара остывших соломинок картошки. Впервые за долгое время мир не ограничивался жестким графиком и бесконечным контролем. — Всё, Мавцен, сеанс углеводной терапии окончен, — Асема решительно поднялась, подхватывая свой шопер. — вставай, а то прирастем к этому столу. Нам нужно в «Марвин». Хочу пощупать нормальные обложки и найти что-то, где никто не мучается от мук совести на каждой второй странице.       Яна нехотя поднялась, поправляя капюшон. — Серьезно? Тебе мало было этого топориста? — Яна побрела за подругой в сторону эскалаторов. — Мне кажется, я до конца года на книги смотреть не смогу без содрогания. — В том-то и дело, — фыркнула Асема, увлекая её за собой в поток людей. — мы этого Раскольникова добили, теперь мне нужно срочно перекрыть этот депрессняк чем-то ярким. Купим какой-нибудь артбук или комикс. А то я после этих питерских дворов-колодцев мир в серых тонах вижу. Пошли, это ближе к выходу на Кабанбай батыра.       Они пошли по широким пролетам «Меги». Огромный прозрачный купол над головой пропускал холодный свет февральского неба, но внутри было тепло и слышалось щебетание маленьких птичек, сидящих на балках под потолком. Яна смотрела на снующих людей, чувствуя себя так, будто она надела маскировку. Никто из проходящих мимо не знал о её второй жизни, о том, что скрывается за этими широкими рукавами худи. Для всех она была просто девчонкой, которая идет в книжный с подругой.       Когда они наконец вошли в «Марвин», привычный гул Меги не исчез, а просто стал чуть глуше, смешавшись с легким инди-роком из динамиков магазина. Здесь пахло типографской краской и пластиком от новых фигурок и игрушек. — Так, — Асема цепким взглядом обвела стеллажи. — классику обходим за два метра. Нам туда сегодня нельзя, а то опять начнем обсуждать, кто «тварь дрожащая». Мы свое отстрадали. Идем к новинкам.       Мавцен улыбнулась. Она медленно пошла вдоль рядов, проводя пальцами по корешкам. Ей нравилось это чувство: здесь были тысячи чужих историй, и ни одна из них не требовала от неё идеального исполнения. — Смотри, какая красота, — Абаева выудила с полки какой-то толстый том с ярким футуристичным принтом на обложке. — никаких топоров, только космос и неон. То, что доктор прописал.       Яна подошла ближе, рассматривая яркий неон на обложке, но мысли уже уплывали куда-то в сторону. Она кинула взгляд на полку с канцелярией, разглядывая ровные ряды ежедневников. — Слушай, Мавцен, — Асема вдруг перестала листать артбук и посмотрела на подругу поверх книги. — мы тут всё про Раскольникова да про наггетсы. А ты вообще думала, что дальше? Ну, после школы.       Яна замерла. Этот вопрос был для неё страшнее, чем падение с четверного. — Не знаю, Асем. Пока просто… плыву по течению. Ты же знаешь, у меня график расписан до минут, там нет места для «потом». — А у меня есть, — она закрыла книгу с тихим хлопком. — я в ЕНУ пойду. На филфак, на учителя русского и литературы. Буду мучить детей так же, как мучают нас, только с добрым лицом. Представь меня в очках и с указкой?       Она представила и невольно хмыкнула. Асема в роли строгого филолога выглядела максимально органично и в то же время абсурдно. — Тебе идет, — искренне сказала Яна. — а я… я даже не знаю, какие предметы мне сдавать. — Вот именно, — Асема прищурилась и ткнула её пальцем в плечо. — короче, план такой. Если ты до одиннадцатого класса не раздуплишься и не решишь, кем хочешь быть, когда снимешь коньки, я всё возьму в свои руки. Сама подам за тебя заявление на ЕНТ.       Яна подняла брови: — И что ты там выберешь? — А вот это будет сюрприз, — Асема коварно улыбнулась, снова поворачиваясь к стеллажам. — окажешься на экзамене по какой-нибудь математике или биологии с географией. Так что в твоих интересах придумать что-то посимпатичнее, чем «я просто тренируюсь».       Мавцен промолчала, глядя на свое отражение в стеклянной витрине «Марвина». Шутка Асемы была смешной, но где-то под ребрами неприятно кольнуло. Она действительно не знала, кто она такая без льда, без оценок и без тотального контроля. — Ладно, — Асема прервала её мысли, выхватывая с полки томик в плотной пленке. — хватит о грустном. Держи, подарок от филолога-садиста. Тут картинки красивые, мозг расслабляет. Пошли на кассу, а то я чувствую, как в тебе снова просыпается этот твой режим «я должна страдать».       Они вышли из «Марвина» в гудящее пространство Меги. Яна прижимала к себе покупку, ощущая гладкий пластик упаковки. Пока Асема что-то увлеченно рассказывала про новые кроссовки, Яна осторожно подцепила край пленки ногтем. Ей хотелось коснуться страниц прямо сейчас, пока они еще не вышли на холодный февральский воздух. Пленка с тихим шорохом поддалась. Яна вытянула книгу и замерла. — Асем… это не совсем комикс. — В смысле? — Асема заглянула через плечо. — О, точно. Это же «Нана». Манга. Ну, слушай, это даже лучше! Там про двух девушек, которые приехали покорять большой город. Одна — рок-звезда, другая… ну, попроще. Короче, классика, только японская.       Яна перевернула первый том, рассматривая тонкие, изящные линии рисунка. На обложке была девушка с короткой стрижкой и жестким, но каким-то потерянным взглядом. Яне на мгновение показалось, что она смотрит в зеркало, только без льда на фоне. — «Нана»… — тихо повторила Яна, проводя пальцем по названию. — Читать надо задом наперед, не забывай, — Асема толкнула её плечом, когда они подошли к огромным автоматическим дверям выхода. — в этом весь прикол: чтобы понять историю, нужно сломать привычный порядок. Почти как в твоей жизни, Мавцен.       Они вышли на улицу. Резкий ветер Астаны мгновенно ударил в лицо, выдувая уютное тепло «Силкуэя» и запах жареных наггетсов. Реальность вернулась мгновенно: сумерки, серый снег у обочин и осознание того, что через сорок минут ей нужно быть дома, чтобы проверить расписание на завтра. — Всё, беги, — Асема махнула рукой в сторону стоянки такси. — и начни читать сегодня. Там про то, что даже если ты не знаешь, куда идти, главное, чтобы рядом был кто-то, кто подаст тебе стакан воды. Или наггетс.       Яна спрятала мангу под худи, ближе к телу. — Спасибо, Асем. За всё. — Ой, не начинай, — Абаева картинно отвернулась. — иди уже. И не вздумай завтра на тренировке думать о ЕНТ, а то еще приземлишься в интегралы вместо прыжка.       Яна смотрела ей вслед, чувствуя, как под курткой греет бумагу её «секретный подарок». Ей предстояло вернуться в мир, где всё было расчерчено и предсказуемо, но в кармане теперь лежала история, которую нужно было читать «задом наперед», чтобы найти смысл.

***

      Март в Астане — это время, когда город задыхается в бесконечном переходе. Солнце уже вовсю слепило, отражаясь от стеклянных граней высоток на Левом берегу, но этот свет был абсолютно бесполезным. На дорогах грязно-серый асфальт чередовался с коварной слякотью и лужами, в которых по утрам застывала тонкая ледяная корка. Воздух пах сыростью, пылью и тем самым предчувствием тепла, которое в степи всегда наступает слишком резко, буквально за пару дней превращая сугробы в потоки воды. Огромные купола торговых центров казались чужеродными капсулами посреди этого серого месива, а ветер, вылетающий из-за углов «Абу-Даби Плаза», всё еще заставлял посильнее кутаться в шарф.       Для Яны этот месяц стал временем тихой внутренней революции. Всё началось с манги «Нана», которую она «проглотила» за пару вечеров под одеялом, подсвечивая страницы телефоном, а потом не удержалась и посмотрела аниме. История Наны Осаки пробила брешь в её ледяном панцире. Опенинг, драйвовая «Rose» Анны Цучии, буквально застрял у неё в голове. Этот рваный ритм, хриплый вокал и надрыв настолько контрастировали с выверенной классикой, что Яна поймала себя на безумном желании: она хотела поставить под эту музыку новую показательную. Просто чтобы выплеснуть всё, что копилось внутри всё это время — все обиды, всю усталость и этот вечный страх не соответствовать ожиданиям.       На одной из редких вылазок в «Хан-Шатыр» с Асемой она, не раздумывая, купила себе огромную кожаную оверсайз-куртку. Она была тяжелой, пахла кожей и какой-то первобытной свободой. Надевая её поверх спортивного костюма, Яна чувствовала себя защищенной, словно в броне. Она начала чаще распускать волосы, позволяя им путаться на ветру, и густо подводить глаза жирным черным карандашом.       Асема, видя эти метаморфозы, постоянно подкалывала её: — Ого, Мавцен, это что за косплей на рок-звезду? Мы теперь не на коньках, а на бас-гитаре прыгать будем? Смотри, Тимур решит, что ты в секту записалась. А если Айгуль Абикеновна увидит этот смоки-айс, она тебя прямо на льду святой водой окропит.       Атмосфера в «Алау» накалялась с каждым днем. Чем ближе был Чемпионат мира, тем чаще на тренировках появлялась Айгуль Абикеновна. Её присутствие словно сжимало пространство: она молча стояла у борта, внимательно наблюдая за каждым жестом Яны, и её спокойствие было куда более пугающим, чем крики тренера. Тимур на фоне присутствия хореографа стал заметно более нервным. Он метался вдоль борта, поминутно сверяясь с секундомером и вскидываясь на каждую мелкую помарку. Любая ошибка Яны теперь вызывала у него вспышку раздражения, которую он едва подавлял в присутствии Тати.       К середине марта четверной сальхов и четверной тулуп наконец стали стабильными — тело запомнило ось, и приземления перестали быть лотереей. Но четверной аксель оставался её личным адом. Прыжок в четыре с половиной оборота выматывал её до предела. Яна заходила на него с бешеной скоростью, но в воздухе её разматывало, и она раз за разом влетала в лед боком.       Единственным спасением была короткая программа. Теперь надевать костюм Леона было особенным удовольствием. За последние два месяца она дико соскучилась по этому образу. Когда она натягивала зеленый капюшон, она чувствовала невероятную уверенность и легкость. Это был её защитный слой, её прямая связь с маленьким геймером, живущим внутри, но уступившим место для стальной фигуристки на какое-то время. На контрасте с мучительным акселем тройные прыжки в этой программе казались ей детским садом — невесомыми и простыми. В эти моменты она чувствовала себя в своей тарелке.       Произвольную, «Лебединое озеро», они решили оставить. Задача была одна: довести четверные в ней до идеала под строгим надзором Айгуль Абикеновны.       Но чем ближе был старт, тем сильнее внутри разгорался пожар. Яна не просто скучала по Илье, она была одержима предвкушением их встречи на Чемпионате мира. Это желание стало её вторым дыханием: когда силы на тренировках заканчивались, она закрывала глаза и представляла, как через считанные недели увидит его лицо, сможет коснуться его, зацеловать каждую черточку, до которой так долго не могла дотянуться через экран. Чем меньше дней оставалось на календаре, тем острее была эта эмоциональная жажда, превращавшая обычную тоску в невыносимый зуд под кожей.       А Миша… Миша на этом фоне казался тревожной тенью. Его сообщения стали редкими и сухими.

Яна:

Миш, ты как? Слышала, у вас нагрузки подняли. Живой?

Мишаня: Устал. Сил нет. Всё ок.       Эта краткость пугала её. Она всем нутром чувствовала, что Миша медленно ломается под прессом ожиданий. Яна часами крутила в руках телефон, глядя на экран, но не решалась написать Илье и спросить прямо: «Что с ним происходит?». Ей казалось, что этот вопрос окончательно разрушит их хрупкий мир, который и без того держался на тоненьком волоске её вранья.

***

      Вечерний «Алау» погрузился в ту самую гулкую, сырую тишину, которая наступает, когда основной свет уже погас, а лампы едва выхватывают матовую поверхность льда. В тренерской за плотно закрытой дверью Тимур, скорее всего, снова пересматривал протоколы с Айгуль Абикеновной.       Яна осталась одна. Она тяжело дышала, чувствуя, как под костюмом Леона тело горит от адреналина. Она доехала до борта, дрожащими пальцами выудила телефон из рюкзака и нажала на видеовызов Илье в Вирджинию. Ей было плевать на правила, на секретность, ей нужно было, чтобы он увидел её такой. Илья ответил на втором гудке. Его лицо, немного сонное и подсвеченное снизу экраном, появилось в рамке. — Мавцен? Ты чего в темноте? У вас там комендантский час? — начал он со своей привычной усмешкой, но тут же осекся, разглядев её на экране.       Яна не ответила. Она просто отъехала на середину пустого катка, установив телефон на лед и подперев его бутылкой с водой. Прямо перед камерой она резким движением сбросила зеленый капюшон. Распущенные волосы, влажные от пота, рассыпались по плечам, а густо подведенные черным глаза в полумраке катка горели хищным азартом.       Она ткнула в наушник, запуская «Rose». Илья не слышал музыку, но он видел, как Яну буквально вскрыло.       Мавцен летела по льду, ломая привычные линии, двигаясь резко, дерзко, с какой-то дикой, почти яростной грацией. Она зашла на каскад тройных — тех самых, которые после месяцев борьбы с четверным акселем казались ей легкими, как пух. Прыжок, еще один — звонкие, идеальные щелчки конька об лед. После приземления она победно вскинула кулак, глядя прямо в камеру.       Илья на той стороне экрана замер. Его лицо выражало смесь шока и абсолютного, нефильтрованного восхищения. Он подался вперед, почти вплотную к камере, так что Яна видела, как расширились его зрачки. Он следил за каждым её жестом. Когда она приземлила каскад, он непроизвольно выдохнул: «Да ладно…».       Её накрыло безумным наслаждением. Это было чувство абсолютной вседозволенности: без криков тренера, без судей, просто она, её любимый образ и музыка, от которой вибрировал лед под ногами. Запыхавшаяся, она подлетела к телефону на коленях, затормозив так, что ледяная крошка брызнула на экран. Она прижалась лицом почти к самой камере, сияя. — Илья! — выдохнула она, смеясь. — Я два месяца этого не чувствовала! Ты прикинь, тройные — это реально детский сад! Я просто летаю!       Она светилась. Развазюканный черный карандаш под глазами только добавлял ей драйва. Илья смотрел на неё с такой нежностью и гордостью, что через тысячи километров между ними словно проскочил разряд. — Мавцен… — его голос стал тише. — ты сейчас просто снесла мне крышу. Серьезно. Тебе так идет эта злость…       Он на мгновение замолчал, рассматривая её — новую, колючую, настоящую. В его взгляде читалось одно: он хотел бы оказаться на этом холодном льду Астаны прямо сейчас, чтобы просто зацеловать это счастливое лицо. — Я сейчас так сильно хочу тебя увидеть вживую, ты не представляешь, — добавил он тише.       Он чуть прищурился, переваривая её фразу про «детский сад». — Погоди, — Илья нахмурился, вглядываясь в её лицо. — «тройные — детский сад»? Мавцен, ты это сейчас серьезно сказала? Ты два месяца назад на трикселе через раз убивалась. Откуда такая уверенность? Ты что там… — он замолчал, и в его глазах закралось подозрение.       Яна замерла, поняв, что сболтнула лишнего в порыве эйфории. Она быстро отвела взгляд, делая вид, что поправляет конек. — Просто… просто в этом костюме всё по-другому, — быстро проговорила она, пытаясь сменить тему. — слушай, лучше расскажи про Мишу. Он мне из Сочи вообще почти не пишет. Только «устал» и всё. Что он тебе говорит? — Опа, — Илья прищурился, и в его глазах вспыхнул тот самый цепкий огонек, который всегда появлялся у него перед удачным подколом. — Мавцен, не-не-не. Мы так просто с темы не соскочим. Это что сейчас было?       Он подался еще ближе к камере, так что на экране остались только его подозрительно прищуренные глаза и взъерошенная челка. — «Тройные — детский сад»? — повторил он, смакуя каждое слово. — Ты ли это, Яна? Человек, который еще в январе рыдал в раздевалке из-за недокрученного флипа? Откуда такой пафос, а? Ты либо что-то принимаешь, либо… — он на секунду замолчал, и его взгляд стал пугающе проницательным. — либо ты там в своей Астане реально возомнила себя птичкой и научилась летать. Что Тимур с тобой сделал? Ты какую-то секретную сыворотку колешь или прыгаешь то, о чем мне знать не положено?       Яна почувствовала, как к щекам приливает жар, и это был не только адреналин от проката. Секрет четверных жег изнутри, но контракт с федерацией и бешеный взгляд Тимура стояли перед глазами как невидимый забор. Она нервно крутанула колесико наушника. — Да ничего я не скрываю, Илья! — она постаралась, чтобы голос звучал максимально естественно, но вышло слишком звонко. — Просто… куртка эта, Нана, музыка. Меня реально прет! Когда ты чувствуешь драйв, лед кажется мягче, понимаешь? Тройные реально стали стабильнее, вот я и… — Не верю, — отрезал Илья, но в его голосе не было злости, только азарт исследователя. — ты тему переводишь так топорно, что даже мелкий твой бы не поверил. Мавцен, ты никогда не была такой уверенной. У тебя сейчас глаза не как у фигуристки, а как у… не знаю, у киллера. Что происходит? Ты реально готовишь какой-то ебейший контент на мир?       Она прикусила губу, глядя на него через экран. Ей до боли хотелось крикнуть: «Да! Я прыгаю два четверных и учу твой же аксель! Я сделаю их всех!», но она лишь покачала головой, скрывая улыбку за распущенными волосами. — На мире увидишь, — выдохнула она, и в этом ответе было слишком много правды, чтобы Илья не заподозрил неладное. — Вот же хитрюга… — Илья хмыкнул, откидываясь назад. — окей, ладно. Буду считать, что ты просто пересмотрела аниме и поймала дзен. Но учти, если ты там выйдешь и сделаешь что-то, от чего у меня челюсть на лед упадет, я тебе это припомню.       Он на мгновение посерьезнел, и подозрительность сменилась той самой тяжелой тревогой, от которой он пытался отшутиться. — Миша вот тему не переводит. Ему просто нечего переводить. У него там в Сочи день сурка в худшем его проявлении. Я вчера звонил ему, а он… он даже не спросил, как я. Просто сказал: «Я сделал пятьдесят прокатов связок, я иду спать». И всё. Ни «привет», ни «пока».       Илья вздохнул, и Яна увидела, как его плечи поникли. — Он гаснет, Яна. И то, что ты сейчас такая… заряженная, — он снова посмотрел на её подведенные глаза, — это круто, правда. Но я боюсь, что когда мы встретимся, Миша просто не вывезет твой свет. Он сейчас как выжатый лимон, которого еще и переехать пытаются.       Яна молча слушала, чувствуя, как холод льда пробирается под костюм, вытесняя недавний жар. Ей хотелось сорваться с места, обнять экран, пролезть сквозь эти цифровые помехи туда, к Илье, а потом в Сочи, к Мише. Чтобы просто встряхнуть их обоих. — Он вывезет, Илья, — твердо сказала она, глядя прямо в камеру. — мы все вывезем. Передай ему… передай, что я жду его. И что если он приедет в Японию с кислой миной, я лично заставлю его пересматривать со мной мою «Нану» до посинения.       Малинин слабо улыбнулся, открыв было рот, чтобы ответить, но в этот момент тишину «Алау» разорвал резкий скрип.       Дверь тренерской распахнулась. В проеме показался силуэт Тимура. Он был без куртки, в одном черном худи, и в тусклом свете ламп выглядел пугающе огромным и напряженным. Тренер замер, оглядывая пустую арену, пока его взгляд не наткнулся на Яну, сидящую на льду в обнимку с телефоном.       Мавцен вздрогнула. Илья на экране тоже замер, мгновенно считав её реакцию. — Оу, кажется, твой надзиратель вернулся, — шепнул он. — скрывайся, киллер.       Тимур неторопливо сошел на лед. Скрип его кроссовок по матовой поверхности звучал как обратный отсчет. Он шел к ней, и с каждым его шагом Яна чувствовала, как внутри всё сжимается. — Мавцен! — его голос, пропитанный усталостью и холодным раздражением, эхом ударился о трибуны. — Я сказал: марш домой. Ты что тут устроила?       Яна рефлекторно прижала телефон к себе, но не выключила. Тимур остановился в паре метров, засунув руки в карманы. Его взгляд медленно скользнул по её лицу: размазанный черный карандаш, растрепанные влажные волосы, зеленый капюшон Леона, отброшенный назад. — Это что за маскарад? — он кивнул на её лицо. — Мы в «Алау» тренируемся или в дешевом хорроре снимаемся? — Я… я просто пробовала показательную, Тимур, — тихо ответила Яна, поднимаясь на ноги.       Коньки предательски скрипнули. Тимур перевел взгляд на лед, испещренный глубокими, агрессивными следами её недавнего каскада. Он долго молчал, и Яна видела, как в его голове крутятся шестеренки. Он был профессионалом и видел разницу: эти следы не принадлежали «лебедю», который мучается с трикселем. Это были следы кого-то гораздо более опасного. — Тройные, значит, детский сад? — вдруг произнес он, и Яна похолодела. Он слышал. Слышал всё через приоткрытую дверь.       Она приготовилась к разносу, к крикам о режиме и дисциплине, но Тимур лишь тяжело вздохнул и потер переносицу. — Включай, — вдруг бросил он. Яна моргнула, не веря ушам. — Что? — Включай свою музыку, Мавцен, на всю арену. Я хочу видеть, на что ты тратишь мои нервы в одиннадцатом часу вечера. Если это действительно так круто, как ты сейчас расписывала, — он кивнул на светящийся экран телефона в её руках, где Илья всё еще беззвучно наблюдал за сценой. — то, может, я не буду штрафовать тебя за нарушение режима.       Яна на секунду замерла, глядя на экран. Илья на той стороне вскинул кулак: «Давай!».       Она подкатилась к борту, воткнула кабель в пульт, и через мгновение каток взорвался. Мощный гитарный рифф «Rose» заполнил пространство, выметая из углов сырую тишину.       Яна вылетела на центр. Теперь ей не нужно было прятаться. Тимур стоял у борта, прищурившись. Он видел то, чего не понимал Илья: в этой программе Яна не просто порхала. Она атаковала прыжки с той самой яростью, которую он пытался вытащить из неё на тренировках четверных.       Она зашла на каскад — три-три. Пролет был такой, что она едва не врезалась в борт, но приземление вышло идеальным, мощным. Яна вскинула голову, её черные глаза горели в полумраке. Это была не классика — это был чистый, необузданный драйв, который так долго требовался её телу. Когда музыка стихла, над катком повисла звенящая тишина. Яна замерла, тяжело дыша, волосы закрывали лицо.       Тимур молчал долго. Потом медленно подошел и сухо постучал ладонью по борту — его высший знак одобрения. — Для показательного пойдет. Даже очень, — произнес он, и в его голосе впервые за вечер промелькнула гордость. — оставь этот нерв, он нам ещё пригодится. А теперь — живо домой. С телефоном своим. И макияж этот… оставь. После чемпионата будешь так ходить.       Яна сияла. Она подлетела к борту, подхватила телефон. Илья на экране просто хлопал, широко улыбаясь. — Видел? — шепнула она в микрофон. — Видел, Мавцен. Ты просто… ты просто космос. Иди спи. Завтра будешь покорять мир.

До Чемпионата Мира осталось всего ничего.