Координаты льда

      Илья уснул только в третьем часу ночи, всё ещё прокручивая в голове их разговор в кофейне. Он прекрасно знал, что утром еле разлепит веки, а Рафаэль Владимирович за варёное состояние на тренировке у бортика точно не похвалит, но сон не шёл. Мысли настырно крутились вокруг одного и того же, выматывая сильнее, чем ОФП.       Он лежал, уставившись в тёмный потолок, и слушал, как за окном приглушённо шумит ночной Манхэттен. Он злился, по-настоящему злился. На самого себя, на эту дурацкую ситуацию и, самое главное, на свою глупость. Илья не знал зачем он начал этот разговор, ляпнул с дуру, не подумав о серьезности и последствиях. Конечно, ему хотелось услышать желанное «да» от нее, но он прекрасно понимал, что это лишь его фантазии, обернутые в розовую фольгу с блестками, которые он старательно не разворачивал в своей голове.        И ведь обидно было до зуда под ребрами. Ему действительно хотелось, чтобы она переехала, оставив все за спиной в родной стране, чтобы не нужно было высчитывать часы разницы между Астаной и Штатами, ловить её в онлайне или ждать редких встреч на соревнованиях или разовых шоу — снова играл эгоизм, с которым он так пытался бороться. Но у Ильи не выходит бороться, его язык бежит вперед собственных мыслей и здравого смысла, отодвигая его куда-то далеко.        И в глубине души он понимал, что снова напортачил, пусть и не так сильно, но вина за его необдуманную дурость пожирала изнутри, не давая сомкнуть глаз. Малинин перевернулся на другой бок — вышло слишком громко, агрессивно и спящий на соседней кровати Эндрю зашевелился. Илья прислушался к его мерному сопению — не проснулся, повезло. Но мысли все равно бежали вперед его желания уснуть.        Они относили его далеко в Норвуд, когда он столкнулся с ней впервые на одном льду лицом к лицу. Тогда она была колючей, закрытой на все замки и смотрела на него так, будто он лично заливал этот лёд с намеренными неровностями, чтобы сорвать ей тренировку. Она и сейчас оставалась такой же, но теперь он знал, какая она без своей брони — чувствительная, ранимая, теплая, способная смеяться над его глупыми шутками. И именно эту Яну он не хотел потерять из-за своего длинного языка.        Тогда он и представить не мог, что он начнет следить за её онлайном в инстаграме, не спать ночами, забивая на привычную игру в комп и выяснять у Миши посреди ночи номер её тренера, чтобы узнать её размер ноги и подгонять подарок под её стопы. Тогда в Норвуде это казалось чем-то смешным и нелепым, ведь он не собирался ехать в Колорадо-Спрингс из-за какой-то девочки, которую видел лишь раз в жизни, но что-то все же заставило его в последний момент сорваться к ней на несколько дней. И он ни разу не пожалел об этом.        Зачем он вообще полез с этим дурацким предложением? Хотел проверить почву? Или просто соскучился настолько, что эгоистичное «хочу, чтобы она была рядом» перевесило всё остальное? Он ведь прекрасно знал, какая у неё ситуация. Знал про Астану, про младшего брата, с которым она нянчилась, про родителей, для которых она была центром вселенной. Знал про Тимура, который буквально собирал её с нуля, чтобы она стояла на пьедестале. И Илья, зная всё это, на полном серьёзе предложил ей бросить свою команду, свою семью и уехать в чужую страну просто потому, что ему так удобно? — Идиот, — мысленно выругался он, утыкаясь лицом в подушку. Ткань приятно холодила щёку, но внутренний пожар это не тушило.       Но его мозг отчаянно сопротивлялся, погружаясь всё дальше и дальше в воспоминания. Илья шумно выдохнул через нос, стараясь не разбудить Эндрю и отогнать то, что сейчас насильно плыло перед его глазами. Меньше чем через четыре часа Рафаэль Владимирович будет стоять у бортика, скрестив руки на груди, и по его взгляду сразу станет понятно, заметил он полуночные бдения своего ученика или нет. А Арутюнян замечал всё.       И Илья наконец сдался, давая возможность заполнить свое сознание тем самым разговором, который ему не хотелось вспоминать.        Неделя была по-настоящему адской для Ильи. Ему хотелось содрать с себя кожу и почистить её наждачной бумагой с хлоркой, лишь бы скинуть с себя груз вины за собственные поступки. В Ирвайне, во время их ссоры, всё пошло к чертям так быстро, что он даже не успел затормозить. Он до сих пор помнил, как сидел перед ней, вцепившись побелевшими пальцами в край стола так, что трещали суставы, а челюсть ходила ходуном. Внутри тогда полыхала та самая тяжёлая, острая обида, которую Яна — он это прекрасно понимал теперь — намеренно хотела в нём разбудить. Она била слишком хладнокровно, выстраивая между ними кирпичную стену из ледяных слов, а он, как идиот, повёлся на эмоции. Вместо того чтобы промолчать, обнять или просто уйти, его эгоизм взял верх. Язык снова опередил здравый смысл, и Илья наговорил ей столько резкого, глупого и ранящего, что до сих пор кривился от отвращения к самому себе.        В один из тех дней он ушел с Эндрю после тренировки, чтобы не докучать ее, чтобы она пришла в себя, отдохнула — он не знал, чего хотел конкретно. Ему самому не хотелось плавиться под её презрительным взглядом на него и переминаться с ноги на ногу.        Тогда Торгашев тихо зашел в раздевалку после их очередного провала на тренировке, похлопал по плечу и сказал:  — Тебе подышать надо, Илюха.        И Илья согласился. Они молча собрали свои вещи и вышли с катка, бродя по улочкам Ирвайна в центре. Разговор был буквально ни о чем — учеба, родители, шоу, коньки, его новый скин в Фортнайте и планы Андрея на предстоящий сезон. Но у Малинина плелась паутина мыслей, не дающая полной концентрации на конкретном диалоге — он ускользал не только от Эндрю, но и от себя самого, закапываясь все глубже и глубже.  — Что у вас двоих произошло? — Торгашев не выдержал, и плевать ему было, что он врывается в чужую личную жизнь. Безусловно, порой он был дурашливым придурком, но наблюдать за метанием гневных молний на льду ему надоело.        Сначала Илья не нашел сил рассказать ему все дословно, ведь это была их общая тайна — его, Яны и частично Миши, наблюдавшего за их косяками тогда в Сайтаме.  — Долбаеб я, — но вместо смеха Эндрю просто фыркнул на это, сказав «со всеми бывает».        Он не допытывал своего младшего коллегу расспросами, давая ему свободу выбора. И Илья не сдержался, вывалив на него тонну дерьма, копившегося внутри на себя самого ещё с первого дня.   — Понимаешь, — Илья затормозил у невысокого парапета, бездумно уставившись на носки своих кроссовок. Слова давались с трудом, словно он пытался разжевать кусок сухого льда. — иногда мне кажется, что я просто бьюсь головой о закрытую дверь. Она... она… не знаю. Стоит ей почувствовать, что я подхожу слишком близко, как она включает этот свой холод, и я становлюсь для неё никем.        Эндрю остановился рядом, засунув руки в карманы олимпийки, и внимательно посмотрел на него. В его взгляде не было осуждения — только спокойное понимание, которого Илье сейчас так не хватало. — А ты чего хотел, Малинин? — тихо отозвался Торгашев, переводя взгляд на проезжающие мимо машины. — Чтобы она после такого тебе в ноги падала? Ты же знаешь, такие девчонки не умеют доверять просто так за красивые четверные, особенно после такого проеба. — Да знаю я! — в сердцах выдохнул Илья, резко взмахнув рукой. — Знаю. Но дело даже не в этом. Эндрю, мне... мне порой реально страшно становится.       Он замолчал, чувствуя, как внутри всё сжимается от признания, которое он до этого момента боялся озвучить даже самому себе в пустой комнате. — Страшно от чего? — подтолкнул его Эндрю. — От того, что я вообще не вижу у нас будущего, — глухо произнёс Илья, и этот вывод отозвался в его груди физической болью. — ну вот представь: шоу закончатся, сезон начнётся. Она улетит обратно в свою Астану, а я останусь здесь. Между нами тысячи километров и одиннадцать часов разницы. Мы и сейчас-то умудряемся разругаться из-за любой мелочи, потому что оба упёртые как бараны. А что будет на расстоянии? Я буду ловить её в онлайне, смотреть на зелёный кружок в мессенджере и сходить с ума от мысли, что она там медленно ломается из-за новой ебанутой программы?       Илья тяжело опёрся ладонями о бетонный парапет и опустил голову. Ветер из океана, долетавший до центра Ирвайна, приятно холодил лицо, но не помогал избавиться от удушливого ощущения тупика. Торгашев молчал довольно долго. Он достал телефон, заблокировал экран, не глядя на уведомления, и снова убрал в карман. — Знаешь, Илюха, — наконец произнёс он, поворачиваясь к Малинину. — будущее вообще хреновая штука для прогнозов, особенно в наше время. Да, расстояние полный отстой. Да, у неё характер отвратительный, если честно. Но если бы тебе было плевать, ты бы сейчас не стоял здесь и не жрал себя заживо. Ты накосячил, это факт. На тренировках ведешь себя, как мудак, тоже факт. Но ты хотя бы пытался извиниться перед ней. А насчёт будущего... никто из нас не знает, где мы будем через год. Может, ты сам в Астану за ней полетишь, кто тебя знает.       Эндрю коротко усмехнулся и хлопнул Илью по плечу, призывая двигаться дальше.       Малинин хмыкнул, оценив шутку, но легче не стало. Илья медленно побрёл вслед за Торгашевым, слушая мерный шаг друга, а в голове на повторе крутилась одна и та же мысль: он не знал, что делать.       Он до сих пор винил себя за те слова, сказанные когда-то Эндрю. Ему казалось, что признать вслух собственную трусость и неверие в их будущее — это было сродни окончательному капитулированию. Торгашев тогда попытался его встряхнуть, но этот разговор оставил на душе глубокий, кровоточащий след, который Илья до сих пор безуспешно пытался залечить. Мысли резко, как при падении с недокрученного прыжка, вернули его обратно в холодную темноту манхэттенского отеля. За окном всё так же глухо выли сирены. — И ведь сегодня я сделал только хуже, — Илья зажмурился, чувствуя, как под веками начинает пульсировать тупая боль. Его предложение в кофейне бросить всё и переехать в Америку теперь, в контексте всех его прошлых загонов, выглядело ещё более убого. Он ведь сам не видел этого будущего, сам панически боялся расстояния, но вместо того чтобы решать проблемы как взрослый парень, просто попытался выдернуть Яну из её привычного, безопасного мира, чтобы заглушить собственный страх. Из эгоизма. Из чистейшего, бьющего через край эгоизма, который она мгновенно считала и выставила против него свою кирпичную стену.       Малинин шумно вздохнул, протянул руку к прикроватной тумбочке и нащупал телефон. Экран полоснул по глазам резким, холодным светом, сразу высветив главный экран блокировки.       С обоев телефона на него смотрела Яна. Этот снимок он сделал ещё в Колорадо-Спрингс, когда они случайно пересеклись в коридоре арены после её короткой программы. Там не было привычного для медиа глянца — Яна стояла, прислонившись спиной к бетонной стене, в зеленой толстовке, смешно зажмурившись от яркой вспышки и пытаясь закрыть объектив ладонью. Илья тогда с трудом уговорил её не удалять этот кадр. А потом, уже вернувшись в Штаты, в один из тех тоскливых вечеров, когда одиннадцать часов разницы казались непреодолимой пропастью, молча поставил её на обои. Как напоминание. Как талисман, который он старательно прятал от чужих глаз, переворачивая смартфон экраном вниз при каждом удобном случае.       На этом архивном фото она была живой. Без сегодняшних штыков, без этой ледяной брони из баурсаков и заученных подколок, которую она включила в Манхэттене. Настоящая девчонка, ради которой он когда-то посреди ночи отгонял свой сон. Обычная Яна Мавцен, которую он так отчаянно любил и которую сам же продолжал методично отталкивать своей импульсивной дуростью.       Илья долго, не отрываясь, всматривался в светящийся экран блокировки. Ему безумно, до физической ломоты в груди хотелось прямо сейчас открыть мессенджер и написать ей. Какую-нибудь очередную глупость в своём репертуаре, чтобы растопить этот лёд, чтобы она улыбнулась там, у себя в номере, и забыла всё то дерьмо, что он успел наговорить.        Но здравый смысл, который так редко подавал голос, в этот раз сработал как чёткий щелчок тренера перед прокатом. Если он проявит активность в три часа ночи, Яна сразу поймёт, что его штормит. Она увидит его слабость, его чувство вины, а он боялся, что она таких вещей ему больше не простит. Стоит ей заметить, что Малинин снова закапывается в эмоции, она закроется окончательно, переведя их общение исключительно в сухой рабочий формат. А видеть на тренировках её пустое, профессиональное лицо Илья был просто не готов.       Он погасил экран и с тихим стуком вернул телефон на тумбочку. Комната снова погрузилась во мрак.       Через несколько часов зазвонит будильник. Придётся вставать, отскребать себя от матраса и идти на каток. Придётся нацепить привычную маску весёлого, самоуверенного парня, шутить перед ребятами, отрабатывать парные переходы и делать вид, что этой ночи, этой кофейни и молчания в Ирвайне никогда не существовало.       Илья перевернулся на спину, глубоко вдохнул прохладный воздух из кондиционера и закрыл глаза. Он засыпал уже в четвёртом часу утра, под затихающий гул Манхэттена, с одной-единственной чёткой, упрямой идеей о том, что он расшибётся в лепёшку, перероет все некошерные лавки Бруклина, но найдёт этот чёртов сушёный творог.

***

      Как и ожидалось, утром Илья не мог найти сил, чтобы встать с кровати. Джимми и Эндрю буквально волочили его за собой в ресторан отеля на завтрак. Голова была налита свинцом, веки казались склеенными суперклеем, а тело ломило от дикого недосыпа. — Ну ты и зомби, Малинин, — Джимми со смешком толкнул его в плечо, пока они спускались на лифте. — тебя как будто бульдозер переехал. Два раза. — Отвали, — глухо отозвался Илья, с трудом удерживая равновесие и мечтая только об огромной кружке самого крепкого кофе, который можно найти в этом здании.       Он вяло набрал в тарелку какой-то еды, абсолютно не чувствуя аппетита, и поплёлся вслед за парнями вглубь зала. Но стоило ему подойти ближе к угловому месту, как сонный туман мгновенно вымело из головы, а внутри всё напряглось.       За столом его уже ждали отец, мама и младшая сестра, которые приехали поздно вечером, когда Илья ещё ворочался в постели. Но самое главное — рядом с ними, о чём-то спокойно разговаривая с его матерью, сидела Яна. Она выглядела безупречно собранной, с идеальным хвостом, в своей кофте. Словно и не было их вчерашнего разговора, словно она не выставляла против него ироничные стены в той кофейне.       Вся его ночная трусость, паника из-за расстояния и страх перед её возможным безразличием на секунду отступили, уступая место чистому упрямству. Он накосячил в Ирвайне, передавил вчера, но сейчас, видя её в окружении своей семьи, Илья отчётливо понял: он не готов отпускать её. Он не собирался сдаваться так просто.       Илья сделал глубокий вдох, натянул свою самую привычную ухмылку и, подойдя к столу, как ни в чём не бывало обнял Яну со спины, нагло вторгаясь в её личные границы.       Он почувствовал, как она на долю секунды едва заметно вздрогнула и напряглась под его руками, но Илья лишь крепче прижал её к себе на мгновение, наклонившись к её уху. — Доброе утро, Янчик, — негромко, с привычной хрипотцой после бессонной ночи произнёс он, игнорируя то, как бешено заколотился пульс под рёбрами. — как спалось?       Яна чуть повернула голову, одарив его своим убийственно тяжелым взглядом, в котором, однако, на самом дне Илья успел разглядеть мимолётное замешательство. — Малинин, пусти, — так же тихо, но твёрдо бросила она, хотя физически оттолкнуть его перед его же родителями не попыталась.  — Илья, наконец-то, садись есть, — мама улыбнулась, переводя взгляд с сына на Яну, и этот тёплый семейный тон окончательно сбил с Ильи остатки ночного кошмара.       Он отпустил её плечи и уселся на соседний стул. Лиза, болтая ногами под столом, тут же подалась вперёд. — А Яна мне рассказывала про Астану! — звонко сообщила она брату, указывая на Мавцен вилкой. — Говорит, у них там зимой так холодно, что можно сосульки вместо конфет есть. Это же правда? — Лиза, — мягко одёрнул её Роман, но в его глазах плясали смешинки. — не приставай ты так к ней. И положи вилку, пожалуйста.       Яна, к удивлению Ильи, совершенно искренне улыбнулась девочке. — Это почти правда, Лиза. Только мы их не грызём, мы их в чай кидаем, чтобы он быстрее остывал, — она подмигнула Лизе, и та восторженно округлила глаза. — и у меня там есть младший брат, Илья. Он немного старше тебя, но тоже любит задавать много вопросов. — Как Илья? — Лиза перевела недоверчивый взгляд на старшего брата. — А он тоже прыгает эти... как их... четвертные? — Слава богу, нет, — Яна усмехнулась, бросив на Илью быстрый, колючий взгляд, в котором мелькнули отголоски вчерашней ночи. — одного Малинина, который всё время пытается прыгнуть выше головы, мне вполне хватает. Мой Илья предпочитает играть в футбол и приставку. Кстати, твой брат ему её и подарил.         Татьяна, наблюдавшая за этим диалогом с тихой улыбкой, отпила кофе: — Илья говорил, что твой брат очень обрадовался подарку.  — Ещё как, — Яна кивнула. — он до сих пор уверен, что Илья  лучший человек на свете.        Илья, молча жевавший тост, почувствовал, как внутри всё сжимается от странной смеси нежности и тоски. Она сидела здесь, с его семьёй, легко и непринуждённо общалась с Лизой, шутила с матерью, и это выглядело так правильно, так естественно. Как будто так и должно было быть всегда.       Яна продолжала отвечать на бесконечные вопросы младшей с таким спокойным, искренним терпением, какого Илья, привыкший к её защитным штыкам на тренировках, честно говоря, давно не видел.       Он сидел, подперев подбородок рукой, напрочь забыв про свой полуостывший тост, и просто смотрел. Смотрел, как смягчились её резкие черты лица, как исчезла напряженная линия плеч, как растворилась та самая непробиваемая «ледяная ведьма». Сейчас перед ним сидела не безжалостная фигуристка, а просто теплая, живая девчонка, которая аккуратно, кончиками пальцев поправила сползшую на лоб Лизы прядку волос.       И внезапно, совершенно непрошено, в его гудящую от недосыпа голову ворвалась мысль, от которой на секунду перехватило дыхание.       А какой бы она была мамой?       Картинка нарисовалась в сознании пугающе ярко. Наверное, строгой, требовательной, но до безумия, до дрожи любящей. Она бы учила детей стоять на коньках, кутала бы их в огромные пуховики от астанинских морозов и смеялась бы своим глубоким, настоящим смехом, сидя на полу среди разбросанных игрушек. Илья живо представил, как она прижимает к себе ребенка — с такой же бережностью, с какой сейчас слушала болтовню его младшей сестры.       И от этой фантазии внутри вдруг стало невыносимо тесно. Горло перехватило от странной смеси нежности и острой, режущей боли. Перед глазами, словно в насмешку, вспыхнуло то, о чем он не хотел вспоминать. Та самая ночь, когда они не подумали о последствиях. Илья вспомнил её мертвенно-бледное, искаженное ужасом лицо в раздевалке и то, как её штормило и выворачивало наизнанку от той чертовой таблетки экстренной контрацепции. Тогда мысль о возможной беременности была для них синонимом конца света, абсолютной катастрофой, способной уничтожить её карьеру и всё, ради чего она пахала на льду.       Они бежали от этого страха, как от огня. А сейчас, глядя на неё рядом со своей восьмилетней сестрой, Илья впервые почувствовал не тот липкий ужас, а щемящую, глубокую тоску по будущему, которое могло бы у них быть. По будущему, которое он сам же чуть не перечеркнул сказанными когда-то словами. — Рот закрой, Малинин, а то муха залетит, — тихий, насмешливый голос Яны вырвал его из транса.       Она смотрела на него в упор, слегка приподняв бровь. Лиза в этот момент отвлеклась на подошедшего официанта, и Яна воспользовалась паузой. В её взгляде снова появилась та самая привычная ирония, но уголки губ всё еще сохраняли мягкость недавней улыбки. — Задумался, — хрипло отозвался Илья, с трудом сглатывая ком в горле. Он моргнул, прогоняя наваждение, но образ Яны с ребенком на руках намертво отпечатался где-то на подкорке. — О новых квадах? — фыркнула она, возвращаясь к своему кофе. — Нет, Мавцен, — Илья чуть подался вперед, глядя прямо ей в глаза, и его голос прозвучал неожиданно серьезно, без единой капли привычного стеба. — о том, что некоторые вещи стоят того, чтобы ради них научиться ждать.       Яна весело усмехнулась и закатила глаза:  — Илюш, ты пятерные крутить собрался? — она хитро прищурилась и сделала глоток кофе. — Что-то ты сильно мудрый с утра.       Илья, перехватив насмешливый взгляд Яны, просто рассмеялся. Легко, заразительно, так, как умел только он, когда хотел переключить внимание. — Ян, не начинай, — он махнул рукой, улыбаясь одними глазами, и даже не подумал оправдываться. — я сегодня вообще-то планировал просто выжить на тренировке, а ты мне уже программу на три олимпиады вперёд расписываешь.       За столом в этот момент стало шумно: Роман что-то увлеченно рассказывал Татьяне, а Лиза, доедая свой завтрак, пыталась перекричать их, чтобы снова привлечь внимание Яны к своим «важным» вопросам про коньки. В такой обстановке любые серьезные разговоры были бы просто неуместны. Илья это прекрасно понимал. Он расслабленно откинулся на спинку стула, наблюдая за тем, как Яна на секунду перестала над ним издеваться и в ответ на его смех едва заметно, почти незаметно для окружающих, растянула губы в улыбке. — Тебе бы на выживаемость поменьше жаловаться, а побольше кататься, — парировала она, уже без тени вчерашней колючести. — Рафаэль Владимирович твой философский настрой быстро в нужное русло направит.  — Ну вот, опять ты, — Илья фыркнул, подмигнув ей. — никакой романтики, сплошные четверные.       Он чувствовал, как этот простой, ни к чему не обязывающий треп за столом, в присутствии родителей, работает лучше всяких извинений. Это был их способ «перезагрузки». Яна сейчас играла по правилам приличия, и Илья с удовольствием подыграл ей, скрывая всё, что на самом деле творилось у него внутри, за фасадом этой беззаботной болтовни.       Лиза дернула его за рукав: — Илья, ну скажи ей, что я тоже смогу прыгать, когда вырасту! — Конечно сможешь, — Илья потрепал сестру по волосам, не сводя взгляда с Яны. — главное выбрать правильного тренера, который не будет постоянно требовать прыгать четверные, когда ты только начинаешь.       Яна закатила глаза, но её взгляд, направленный на него, стал каким-то странно мягким. В этом смехе за столом, среди звона посуды и семейного шума, напряжение между ними, которое еще час назад казалось невыносимым, вдруг куда-то испарилось. Или, по крайней мере, спряталось достаточно глубоко, чтобы дать им обоим возможность хотя бы спокойно допить кофе.

***

      После тренировки Илья чувствовал себя так, будто его и правда переехал тот бульдозер, а потом сдал назад и переехал ещё раз. Рафаэль Владимирович, сразу считавший его утреннюю помятость и легкую расфокусировку, гонял его с удвоенным энтузиазмом. К моменту, когда их микроавтобус припарковался у манхэттенского отеля, Малинин мечтал только об одном — добраться до горизонтальной поверхности и не умереть по дороге.       В холле, пока основная часть группы разбредалась по номерам, его притормозил Торгашев. Андрей выглядел на удивление бодрым. Рядом с ним стояла Яна, уже переодетая в джинсы и худи, она перекинула через плечо небольшую сумку и что-то проверяла в телефоне. — Илюх, мы тут с Яной скооперировались, — сообщил Эндрю, похлопав его по плечу. — решили быстренько скататься куда-нибудь в Бруклин, найти нормальный русский ресторан. Ей, видишь ли, родной речи не хватает, да и я бы от нормальных пельменей не отказался, а то у меня без маминой еды уже изжога. Ты с нами?       Илья перевел мутный взгляд на Яну. Они с Эндрю начали более-менее общаться только здесь, на шоу, и то чисто по-приятельски, как коллеги. Никакой глубокой дружбы между ними не было — он её по-прежнему иногда раздражал, — но именно это сейчас и считывалось — абсолютная простота. Торгашев был для неё просто человеком, с которым можно съездить за едой и поболтать на русском. Без тяжелого шлейфа недосказанностей, без ночных загонов и выяснения отношений. С Эндрю не нужно было держать оборону или выстраивать стены — ему от неё просто ничего не было нужно, кроме компании на обед. — Я пас, — прохрипел Илья, чувствуя, как от одной мысли о поездке в метро у него начинают ныть колени. — если я сейчас не лягу, я усну прямо здесь, на ковре. — Ну, как знаешь. Отсыпайся, зомби, — усмехнулся Эндрю, отступая на шаг.       Яна заблокировала телефон и убрала его в карман. Она подошла чуть ближе, и Илья машинально напрягся, но она лишь чуть подалась вперед и коротко, почти невесомо чмокнула его в щеку. — Мы будем часа через два, — спокойно сказала она, заглядывая ему в глаза. В её голосе не было ни капли вчерашнего льда, только какая-то очень простая, бытовая забота. — тебе принести что-нибудь поесть?       Илья на секунду завис, сбитый с толку этим внезапным, таким естественным жестом при Эндрю. — Просто... привези мне чего-нибудь, что похоже на еду, — пробормотал он, чувствуя, как от этого мимолетного поцелуя внутри что-то дрогнуло. — и воды. — Сделаем. Иди спи, Илюш, на тебя смотреть больно, — она чуть заметно улыбнулась уголками губ и развернулась к Эндрю.       Дверь своего номера Илья открывал уже на чистом автопилоте. Он стянул кроссовки, бросил олимпийку на кресло и рухнул на кровать прямо в джинсах. Сон накрыл его мгновенно — густая, тяжелая темнота, в которую он провалился, как в бетон.       Проснулся он через час от того, что затекла шея. Комната была погружена в полумрак, гул машин за окном звучал приглушенно. Илья с трудом перевернулся на спину и уставился в потолок. Во рту было сухо, мышцы ломило, а в голове царила мерзкая, ватная тяжесть, которая всегда накрывала после сбитого дневного сна. Он сел на краю кровати, потирая лицо ладонями, чувствуя себя абсолютно разобранным. Щека, которой коснулись губы Яны, казалось, до сих пор помнила это ощущение, и от этого контраста становилось только хуже.       Где-то там она сейчас сидит в ресторане в компании Торгашева. Не потому, что Эндрю ей так уж интересен, а потому, что это просто. Потому что с ним легко. А Илья, который привык усложнять всё, до чего дотягивался, сейчас сидел в темном номере, выжатый досуха, помятый и не способный даже заставить себя встать и сходить в душ.       Он вяло потянулся за остатками воды на тумбочке, сделал жадный глоток и откинулся обратно на подушки. Ему нужно было как-то собрать себя заново. И желательно до того, как в дверь постучат и принесут его обед.       Стук в дверь раздался ровно в тот момент, когда Илья, с трудом заставивший себя принять ледяной душ, сидел на краю кровати и пытался стянуть влажные волосы полотенцем. До выезда на арену оставалось чуть меньше часа, а до начала самого шоу — около двух. — Живой? — Яна проскользнула в номер, как только он щелкнул замком.       В руках у неё был внушительного вида крафтовый пакет, от которого одуряюще пахло чем-то домашним, мясным и совершенно не похожим на отельную еду. Сама она уже выглядела собранной — волосы давно уложены, на лице появился легкий контур сценического макияжа. — Относительно, — хрипло отозвался Илья, забирая у неё пакет. Внутри оказались контейнеры с горячими пельменями, пара каких-то булочек и большой стакан черного чая. Желудок мгновенно скрутило от голода. — спасибо, малыш. Сколько я тебе должен? — Расслабься, Малинин, считай это гуманитарной помощью, — Яна усмехнулась, присаживаясь на подлокотник кресла. — Андрюха сказал, что если мы тебя не покормим, ты сегодня вместо Ромео будешь изображать на льду умирающего лебедя. — Эндрю слишком много говорит, — буркнул Илья, открывая контейнер и чувствуя, как с первым же глотком чая в ватное тело начинает возвращаться жизнь. — Зато дело говорит, — она посмотрела на часы. — ешь давай. У нас через два часа шоу, а у тебя вид такой, будто ты смену на заводе отпахал, а не на льду покатался.       Она не стала заводить долгих разговоров, не стала вспоминать утренние неловкости или тот мимолетный поцелуй в холле. В этой её деловитой практичности, в том, как она просто принесла ему еду и сидела сейчас рядом, давая ему время прийти в себя, было столько нормального, человеческого спокойствия, что Илье на секунду захотелось, чтобы этот дурацкий тур состоял только из таких моментов. Без арен, без прессы, без зрителей, но реальность уже стучала в двери. — Ладно, — Яна поднялась, поправляя худи. — я пошла за своими вещами. Автобус внизу через сорок минут. Не опоздай, даже Джейсон спустился в холл.       Она уже взялась за ручку двери, но вдруг обернулась. В её взгляде скользнуло что-то теплое, почти скрытое за привычной насмешкой. — И, Илюш... постарайся сегодня не напрягаться, ладно? Это последнее выступление, а мне ты целый нужен.       Дверь за ней закрылась. Илья посмотрел на опустевший контейнер, потом перевел взгляд на чехол с коньками в углу комнаты. Остатки ватной слабости отступали, уступая место привычному предстартовому адреналину. Он глубоко выдохнул, бросил полотенце на кровать и потянулся за командной курткой.       Костюм Ромео, висевший на вешалке, казался почти невесомым, но, когда Илья натянул его, он будто снова надел на себя привычную маску. В зеркале отразился не просто уставший парень, который час назад не мог встать с кровати, а герой шоу. Ткань плотно облегала, напоминая, что сейчас его личная усталость больше никого не волнует — через час он должен будет летать над льдом.       В холле уже царила суета. Команда собиралась в поездку на арену, и этот привычный хаос действовал на него лучше любого энергетика.       Эмбер, щебеча о чем-то своем, пристроилась рядом с Изабо, выставляя свет для селфи. Изабо терпеливо позировала, поправляя прическу, пока Эмбер меняла ракурсы, смеясь над каждой неудачной попыткой. Чуть поодаль Джимми, явно в отличном расположении духа, вклинился в разговор Эндрю, отпуская какую-то шутку, от которой Торгашев только качал головой, но не мог сдержать усмешки.       Илья проскользнул мимо них, стараясь не привлекать лишнего внимания. Он чувствовал себя чужеродным элементом в этой праздничной атмосфере. Но стоило ему заметить Яну, которая проверяла состояние своих коньков у входа в автобус, как этот «праздник» вокруг вдруг отошел на второй план. — Залезай, Ромео, — Яна, заметив его, чуть сдвинулась, освобождая место рядом с собой в микроавтобусе.       Илья усмехнулся, закидывая сумку на полку и плюхаясь на мягкое кресло рядом с ней. Автобус тронулся, плавно вливаясь в вечерний трафик Нью-Йорка. За окном мелькали огни, и этот ритмичный гул мотора в сочетании с шумом команды вокруг — кто-то спорил о музыке, кто-то доедал сэндвичи — создавал странное, уютное чувство принадлежности к чему-то большему. — Ты как? — вполголоса спросила Яна, не отрываясь от окна. Илья откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза и на секунду выдохнул: — Живой. Пельмени спасли.       Она едва заметно улыбнулась, глядя в окно на проносящиеся мимо огни Нью-Йорка, но стоило ей положить руки на колени, как мелкая, противная дрожь выдала её с головой. Пальцы, спрятанные в рукавах костюма, начали непроизвольно подрагивать, и Яне пришлось крепко сцепить их в замок, до боли впиваясь ногтями в кожу, чтобы унять этот предательский ритмичный тик. Мелкая пульсация всё равно упрямо пробивалась сквозь напряженные мышцы.       Где-то под кожей, в предплечьях, нарастало нервное дребезжание — будто внутри неё натянулись вены, готовые лопнуть от малейшего неосторожного движения. Она понимала, что эта дрожь не от кондиционера в автобусе, а от странного, липкого предчувствия, которое преследовало её ещё с самолета. Она видела, как Илья, сидящий рядом, слегка дернул плечом, и этот жест показался ей неестественно резким, почти болезненным.       Мавцен глубоко вдохнула, пытаясь успокоить дыхание, но в груди всё равно стоял какой-то спазм. Она знала Илью достаточно хорошо, чтобы понять, что он сейчас закрылся глубже обычного, спрятался за своей маской спокойствия и напыщенной уверенности. Она посмотрела на его руку, лежащую на подлокотнике кресла и её пальцы непроизвольно сжались ещё сильнее, едва не до хруста.       Она чувствовала себя так, словно они два оголенных провода, которые вот-вот замкнет. Этот короткий путь до арены казался бесконечным, наполненным шумом, но этот шум доносился до неё словно из-под толщи воды. Яна старалась не смотреть на него в упор, чтобы не выдать себя окончательно, но каждый раз, когда автобус дергался на очередной кочке, её руки вздрагивали снова. Она отвернулась к окну, вглядываясь в темные стекла, где отражалась её собственная напряженная фигура, и отчаянно пыталась заставить себя поверить, что это просто хроническая усталость, а не предчувствие чего-то, что должно произойти сегодня вечером на льду.       Они доехали до арены почти в полной тишине, нарушаемой лишь смехом Джимми и Эндрю, которые всё ещё травили шутки в начале салона. Когда автобус наконец встал у служебного входа, Яна первой выскользнула наружу, чувствуя, как вечерний воздух жалит кожу.       Внутри подтрибунки было совсем холодно, даже несмотря на привычку. Татьяна и Лиза, пожелав им удачи, быстро растворились в толпе, направляясь к своим местам. Илья нашел свободную скамью в углу раздевалки и опустился на неё, чтобы переобуться. Яна видела, как он сосредоточенно затягивает шнурки, прикусив губу. И тут случилось то, что окончательно выбило почву у неё из-под ног.       Резкое движение, и лезвие конька случайно чиркнуло по запястью Ильи. Раздался еле слышный щелчок, и он замер. Красная нить, которую она привыкла видеть на его руке каждое утро, безвольно повисла, разорванная в клочья.       Яна стояла в паре метров, делая вид, что проверяет застежку на чехле от коньков, но её сердце пропустило удар. Она знала, что значит эта нить для него. И видела, как судорожно он пытается скомкать её в кулаке, как дрожат его пальцы, пытаясь связать два конца в немыслимый узел. — Пять минут до выхода! На лёд! — разнеслось по коридору.       Илья поднялся, пряча руку за спину. Когда они выстроились перед выходом, Яна поймала себя на том, что её собственные руки онемели от напряжения. Она посмотрела на его запястье — пустое, обнаженное — и её прошиб холодный пот. Она не подала виду. Ни одним жестом, ни одним взглядом, только стиснула челюсть так, что у неё загудели зубы. Она была Джульеттой, готовой выйти к своему Ромео, чья защита только что рассыпалась в прах.       Музыка Прокофьева ударила по ушам — тягучая, тревожная, пробирающая до костей. Яна сделала первый шаг на лёд, и этот переход от бетонной подтрибунки к звенящему холоду арены всегда ощущался как прыжок в бездну. Но сегодня бездна была глубже.       Она осязала его присутствие спиной. Илья был рядом, он двигался с той же обыденной грацией, но она кожей ощущала, как внутри него всё вибрирует от напряжения. Без красной нити, которая была его персональным якорем, он казался Яне пугающе уязвимым, словно на нём не было железной брони.       Когда пришло время их первого совместного выхода в центр, Яна на долю секунды встретилась с ним взглядом. В его светлых глазах она не нашла ни капли спокойствия, которое он пытался показать ей за завтраком и в автобусе по пути на этот эшафот. Там плескалась тревога, смешанная с таким же лихорадочным адреналином, который сейчас выкручивал её собственное тело.       Они сошлись в поддержке. Его пальцы — сильные и уверенные — легли на её талию, но хватка была жестче, чем обычно. Яна почувствовала, как под перчатками его ладони слегка вибрируют. Она подалась назад, выгибая спину, и на мгновение зависла в воздухе, чувствуя, как мир вокруг — тысячи зрителей, свет прожекторов, гул трибун — превращается в размытое пятно. Существовал только этот момент, только этот лёд и тяжелое, рваное дыхание Ильи, которое она слышала даже сквозь музыку.       В этот момент, когда она была почти на грани падения, в его руках, она поняла: они сейчас как никогда близки к катастрофе. Или к чему-то настолько настоящему, что это пугало больше, чем любой срыв.       Он опустил её на лёд с идеальной точностью, но тут же, едва уловимо, повел рукой, словно проверяя, на месте ли она, не растворилась ли. Яна, приземлившись, тут же вошла в следующий поворот, чувствуя, как по её позвоночнику пробегает электрический разряд. Она видела, как он сжал кулаки — тот самый кулак, в котором еще минуту назад была зажата порванная нить, — и это движение было таким яростным, таким отчаянным, что у неё перехватило дыхание.       Они летели по льду, подчиняясь ритму, и каждый их совместный жест, касание рук, поворот головы, синхронное скольжение, ощущался как борьба. Они проживали этот вечер на пределе, на грани, где любая ошибка могла стать фатальной.        Яна видела, как Илья заходит на очередной прыжок. В его глазах отражался свет прожекторов, но внутри, казалось, что он совсем погас. Он прыгал так, будто хотел пробить этот лёд насквозь, будто хотел выплеснуть в этот один прыжок всю ту разобранность, которая душила его с самого утра. Она затаила дыхание, невольно подавшись вперед, забыв о своей роли, о зрителях, о правилах. В этот момент не было ни шоу, ни командного духа, ни Эндрю с его обедами. Были только они двое, связанные этой невидимой тонкой связью, в которой она, возможно, была уверена.