Координаты льда

      В самолете стояла тишина, нарушаемая лишь жужжанием кондиционера и тихими шагами снующих туда-сюда стюардесс, а салон освещала лишь приглушенная синяя подсветка. Эмбер, сидящая в центре, сладко посапывала на плече Изабо, пока та читала какой-то современный роман. Так вышло, что Яну и Илью разделили — Малинин сидел где-то между Эндрю и Джейсоном, а Яна возле окошка рядом с Эмбер и Изабо.       Делать Яне было совсем нечего. Все фильмы на экране были на английском или испанском — русский совсем не прилагался в американских авиарейсах, — а книжек она совсем не брала, посчитав, что в Ирвайне им будет в разы комфортнее. Сон так и не пришёл, хотя синие светодиоды пытались выполнять свое дело.       Мавцен вздохнула и слегка повернула голову, утыкаясь лбом в холодное двойное стекло иллюминатора. За окном плыла непроглядная чернота ночи, в которой лишь изредка, где-то бесконечно далеко внизу, искрами вспыхивали цепочки земных огней. Самолет плавно покачивался на воздушных волнах, унося их всё ближе к Нью-Йорку, а внутри неё росло какое-то странное, тягучее чувство изолированности от всего мира.       Она скосила глаза вбок. Эмбер забавно сморщила нос во сне и перехватила поудобнее руку Изабо, а сама Левито даже не шелохнулась, чтобы не разбудить подругу, лишь перелистнула очередную страницу книги, на которой тускло виднелся английский текст. Яна почувствовала себя окончательно чужой в этом тихом, англоязычном коконе.       Напротив, через проход, на соседнем ряду кресел, царила точно такая же сонная атмосфера. Яна слегка вытянула шею, заглядывая туда. Из-за приглушенной синей подсветки и высоких спинок сидений разглядеть парней во всех деталях было трудно, но общая картина читалась однозначно — мужская половина их компании тоже капитулировала перед усталостью.       Джейсон Браун спал с абсолютно безмятежным выражением лица, укутавшись в плед по самый подбородок и откинув голову на мягкую дорожную подушку. Рядом с ним, забавно сползя по креслу вниз и едва не упираясь коленями в переднее сиденье, дремал Эндрю. Его рот был слегка приоткрыт, а на коленях одиноко лежал выключенный телефон.       Илья, сидевший с краю, тоже спал. Он скрестил руки на груди, глубоко натянув капюшон своей олимпийки на лоб, словно пытаясь отгородиться от всего салона. В этом полумраке его фигура казалась неподвижной каменной статуей, и только мерное, едва заметное движение плеч выдавало ровное дыхание. Его вечная, бьющая через край энергия наконец-то утихла, уступив место глухому дорожному сну.       Яна тихо вздохнула и снова откинулась на спинку своего кресла. Смотреть на то, как все вокруг мирно спят, пока её собственную голову разрывало от скуки и мыслей, было своего рода изощренной пыткой. Лететь оставалось еще целых полтора часа — ни туда и ни сюда. Время словно застыло на этой огромной высоте, превратившись в густой, тягучий кисель. Она прикрыла глаза, решив попробовать просто посчитать про себя, надеясь, что монотонный гул самолетных двигателей за окном сработает как идеальный белый шум и наконец-то убаюкает её.       Мавцен вновь открыла глаза, но их застилала пелена вязкого тумана, не давая увидеть собственные руки. Она попыталась пошевелиться, но конечности казались налитыми свинцом, словно её удерживала сама эта плотная, влажная взвесь. Туман глушил любые звуки, превращая далекий гул самолетных двигателей в едва различимый, подземный ропот.       Яна вытянула руки вперед, надеясь нащупать хоть какую-то опору, но пальцы наткнулись лишь на пустоту. Руки были абсолютно голыми, без привычных рукавов тренировочной куртки, и по коже тут же прошлась крупная, ледяная рябь мурашек. В этом вязком мареве она внезапно почувствовала себя лебедем, но не тем гордым, идеальным, что безупречно скользит по зеркальной глади под аплодисменты трибун, а сломленным, с обшарпанными, грязными перьями, которые больше не могли поднять её в воздух. Ощущение собственной уязвимости и какого-то обнаженного уродства обожгло изнутри.       Вдруг туман впереди пришел в движение, закручиваясь медленными воронками. Из дымчатой пустоты начал проступать силуэт. Фигура двигалась бесшумно, словно её просто несло вперед течением. Яна замерла, вглядываясь в размытые очертания. Это был Илья, но его поза казалась непривычно чужой — плечи опущены, голова наклонена, будто под тяжестью невидимого груза. — Илья? — позвала она, но собственный голос прозвучал глухо, потерявшись в паре сантиметров от губ.       Он не ответил. Фигура остановилась в нескольких шагах, оставаясь лишь темным контуром на фоне белесой стены. Преодолевая сопротивление воздуха и стыд за свои обшарпанные крылья, Яна сделала шаг навстречу. Она протянула руку, желая коснуться его, удержаться за него, как за единственный ориентир в этой глухой пустоте. Но стоило пальцам почти коснуться ткани его куртки, как силуэт Ильи начал стремительно блекнуть, растворяясь в нахлынувшем потоке тумана, словно рисунок, смываемый водой.       Вместо него прямо перед глазами из серой мглы проступило что-то другое — резкое, угловатое, холодное. Очертания огромных, чужих зданий, неоновые отсветы, которые не приносили тепла, и ощущение колоссального, равнодушного пространства, готового поглотить их обоих. Что-то хрупкое на руке натянулось так сильно, что, казалось, врезалось в кожу до крови. Накатил чистый, концентрированный страх — понимание, что этот туман скрывает за собой черту, после пересечения которой прежний мир уже не собрать.       Она резко дернулась, пытаясь разорвать оцепенение, и в ту же секунду пелена перед глазами лопнула. Пробуждение вышло смазанным и тяжелым. Сознание возвращалось неохотно, словно продираясь сквозь слои липкой ваты. Самолет летел совершенно ровно, но внутри Яны уже поселился глухой, едва уловимый дискомфорт, похожий на застрявшую под кожей занозу. Синий свет в салоне уступил место теплому желтому, а за стеклом иллюминатора лениво разгорался ранний рассвет, окрашивая горизонт в рваные полосы бледно-розового и золотистого цвета. На борту началось негромкое, но отчетливое дорожное оживление, копошение, шуршание пакетов, но вся эта суета казалась Яне далекой, заэкранной.       Она шумно выдохнула и прижала ладони к лицу. Легче не стало — сердце глухо и часто стучало где-то в горле, а в груди осело тягучее, удушливое ощущение надвигающейся неприятности. Воздух в салоне внезапно показался слишком плотным, а чужой английский говор вокруг начал раздражающе давить на уши.       Обычно минутная паника после резкого сна на высоте быстро исчезает, стоит только открыть глаза и сориентироваться в пространстве. Но сейчас под ребрами ворочалось что-то совсем другое — тихое, интуитивное оцепенение, лишающее покоя. Будто прямо сейчас, пока лайнер плавно снижался, весь их налаженный мир за пределами этой кабины беззвучно перекашивался, готовясь треснуть.       Яна опустила руки и пальцами левой руки неосознанно крепко впилась в тонкую красную нить на своем правом запястье. Она принялась медленно, нервно тереть завязанный узелок. Этот привычный жест всегда помогал вернуть контроль и заземлиться, но сейчас это вязкое чувство упрямо сидело внутри и не желало растворяться.       По салону раздался приятный, мягкий звоночек, и над головой загорелось табло «Застегните ремни». Экраны медиасистемы перед пассажирами синхронно моргнули. — Уважаемые пассажиры, наш самолет приступил к снижению. Мы приземляемся в аэропорту Нью-Йорка имени Джона Кеннеди, — раздался из динамиков размеренный, профессионально-равнодушный голос командира корабля. — погода в Нью-Йорке отличная, солнечно, температура воздуха — двадцать пять градусов тепла. Пожалуйста, убедитесь, что ваши ремни застегнуты…       Будничный, излишне позитивный тон пилота только сильнее разогнал внутренний суматошный пульс. Контраст между нежным рассветным утром за окном и темным, удушающим предчувствием в голове казался издевкой.       Эмбер рядом уже бодро протирала глаза, сонно щурясь на первые лучи солнца и потягиваясь. Изабо аккуратно убирала свою книгу в сумку, сохраняя привычное, невозмутимое спокойствие. Они ничего не чувствовали, оставаясь в безопасности своего неведения. Яна снова повернулась к окошку, продолжая крутить нить. Внизу, омываемая первыми лучами июньского солнца, сквозь утреннюю туманную дымку уже отчетливо виднелась бесконечная, идеально ровная сетка нью-йоркских улиц, высотки Манхэттена и сверкающая, темная гладь океана. Город выглядел просыпающимся и мирным, но эта рассветная картинка казалась лишь капканом. Ей до боли в костях захотелось остановить время, развернуть этот чертов самолет и полететь обратно. Куда угодно, лишь бы не выходить наружу и не позволить тому, что ждет их внизу, случиться.       Она скосила взгляд на соседний ряд через проход. Малинин уже проснулся — он скинул капюшон олимпийки, привычным жестом взъерошил свои волосы и теперь о чем-то тихо, расслабленно переговаривался с Эндрю. Илья выглядел совершенно спокойным, довольным и абсолютно ничего не подозревающим. Живым и настоящим.       Словно почувствовав её тяжелый, застывший взгляд, Илья повернул голову. Наткнувшись на бледную, напряженную Яну, которая продолжала судорожно терзать нитку на запястье, он моментально нахмурился. Его сонная улыбка испарилась, сменившись вопросительным, глубоко обеспокоенным выражением лица. Между ними словно прошел физический разряд тока. Он подался чуть вперед, насколько позволял ремень, не сводя с нее напряженного взгляда, и одними губами спросил: — Ты как? Что случилось?       Яна заставила себя сделать выдох. Вместо привычной, колкой усмешки она смогла лишь слабо, вымученно качнуть головой и тут же отвернулась обратно к иллюминатору, пряча лицо в рассветной тени. Смотреть на него было трудно — предчувствие слишком отчетливо шептало, что после этой посадки что-то должно измениться.

Но что?

      Шасси самолета с глухим стуком выпустились где-то внизу, корпус лайнера мелко задрожал, и машина пошла по финишной прямой прямо к бетонной полосе аэропорта Кеннеди. Касание вышло резким, реверс двигателей оглушительно взвыл, заставляя окончательно вернуться в реальность. Как только лайнер сбавил скорость и покатил к терминалу, пассажиры дружно зашуршали вещами. — Ну всё, прилетели, — выдохнул Эндрю через проход, потягиваясь и закидывая рюкзак на плечо.       Получение багажа затянулось. Огромный зал прилета гудел сотнями голосов, душный воздух смешивался с запахом чужих духов и кофе. Яна стояла у движущейся ленты транспортера, тупо наблюдая за бесконечным круговоротом чемоданов. Свой огромный она узнала сразу, но когда попыталась взять, Илья молча перехватил его первым, легко сдернув с ленты за ручку, и покатил рядом со своей. Его присутствие рядом немного заземляло, но тяжелый комок в груди никуда не делся, просто ушел глубже.       На выходе из терминала их уже ждали Роман и Рафаэль Владимирович, получившие свой багаж чуть раньше. Выйдя на улицу, Мавцен будто врезалась в глухую стену влажного зноя. После кондиционированного салона самолета город встретил их тяжелой, липкой жарой и бесконечным гулом автомобильных сигналов. Дорога до отеля на Манхэттене превратилась в сплошную череду остановок в плотных пробках. Эмбер и Изабо почти сразу отключились, привалившись друг к другу на заднем сиденье. Яна сидела чуть впереди, глядя в окно на проплывающие мимо серые стены небоскребов.       Илья сел рядом с ней. Он то и дело поглядывал в её сторону, но расспрашивать больше не лез, давая ей время прийти в себя после тяжелого перелета. Только один раз, когда машина резко затормозила на светофоре, его ладонь на секунду накрыла её пальцы, всё еще сжимающие тонкое запястье, уже успевшее слегка загореть от прогулок под солнцем. Краткое, мимолетное прикосновение, от которого по руке пробежало слабое тепло. Яна замерла, боясь шевельнуться, и это тепло на мгновение приглушило внутреннюю тревогу.       В лобби отеля их встретил прохладный воздух. Пока фигуристы разбирали сумки, Рафаэль Владимирович быстро собрал всех в круг. — Так, народ, — громко произнес он, привлекая внимание уставшей команды. — сегодня у нас абсолютно свободный день. Никаких официальных тренировок, никаких репетиций. Отдыхаем, спим, адаптируемся. Шоу у нас вечернее, так что выспитесь как следует. Жду всех в холле завтра утром ровно в девять, едем на арену.       Роман, стоявший чуть позади Рафаэля, понимающе кивнул и добавил с легкой улыбкой: — Не вздумайте сегодня убить ноги на прогулках по Таймс-сквер. Нам нужны свежие силы. Всем отдыхать.       Яна перехватила ручку чемодана и направилась к лифту. Свободные сутки в Нью-Йорке казались подарком, но липкое предчувствие, проснувшееся еще в небе, продолжало тихо зудеть где-то на периферии сознания. До завтрашнего шоу еще нужно было дожить, но пока она ждала уже бодрую Гленн с ключ-картой в руке — их троих заселили вместе в один номер.       Изабо сонно волочилась позади, периодически замирая и незаметно прижимая ладонь к низу живота. По её бледному, отрешенному лицу было сразу понятно: долгий перелет и резкая смена часовых поясов окончательно сбили цикл, и организм решил выдать «сюрприз» в самый неподходящий момент.       Чуть впереди, катя свой чемодан, весело щебетала Эмбер. Светловолосая фигуристка уже вовсю строила планы на июньский нью-йоркский вечер, расписывая, куда они обязаны сходить и что попробовать, упорно игнорируя коллективную дорожную усталость. Слушать её у Яны не было никаких сил. Мавцен мечтала только об одном — запереться в номере, скинуть с себя всю одежду, натянуть свободную пижаму и просто утонуть в прохладных подушках под спасительным ледяным воздухом кондиционера. И желательно, в тишине, на пару с такой же измотанной Изабо.       Дойдя до нужной двери, они приложили электронный ключ. Раздался негромкий писк, замок щелкнул, и они наконец-то оказались внутри просторного, слава богу, прохладного номера.       Эмбер с разбегу упала на одну из застеленных кроватей, продолжая что-то увлеченно говорить, а Изабо тихо закрыла за собой дверь и тяжело прислонилась к ней спиной. Она умоляюще посмотрела на Яну и едва слышно, одними губами, выдохнула: — У меня, кажется… раньше времени. У тебя есть что-нибудь с собой? Пару штук хотя бы.       Яна внезапно впала в ступор. Слово «месячные» вылетало из её рта с той же периодичностью, с которой сборная Казахстана по футболу выигрывала Чемпионат мира — никогда.       Она уставилась на Изабо, чувствуя, как в голове со скрипом прокручиваются тяжелые, неповоротливые шестеренки. Вопрос застал её врасплох, выбив из легких остатки воздуха и заставив замереть посреди залитого солнцем номера. Профессиональный спорт ломал женский организм без малейшего сожаления, выжимая из него все ресурсы ради прыжков, легкости и безумной крутки. И Яна давно привыкла к тому, что её собственное тело жило по законам суровой военной хроники, где ты просто послушный, жесткий инструмент для достижения цели. С момента Сайтамы, когда физическое истощение, бесконечный стресс и панические атаки довели её до крайней черты, этот процесс отключился намертво. Полное, абсолютное радиомолчание длиной в долгие месяцы. Никаких циклов, никаких признаков того, что она вообще-то девушка. Организм просто заблокировал эту функцию, посчитав лишней роскошью, и сосредоточился исключительно на выживании на льду. Иметь при себе базовый запас средств гигиены в поездках Яна попросту отвыкла.        Зачем возить с собой то, чем ты больше не пользуешься и о чем предпочла бы вообще не вспоминать? — Так, подожди... — Яна наконец заставила себя отмереть, сглотнув вставший в горле сухой ком, и перевела взгляд на раскрытый чемодан. — сейчас посмотрю. Может, что-то осталось.       Она опустилась на корточки перед открытым багажом, запуская руки глубоко под тренировочные костюмы, термобелье и теплые кофты. Пальцы механически, почти лихорадочно перерывали внутренние карманы, вытащили дорожную аптечку с кучей пластырей, разогревающих мазей, эластичных бинтов и сильных обезболивающих, но внутри было пусто. Абсолютно чисто. Ни одной спасательной упаковки. Ничего. — Черт, Изабо, у меня вообще пусто, — Яна растерянно подняла голову, бессильно и беспомощно разводя руками. — ни одной прокладки. Я их с собой даже не беру. Вообще никогда.       Эмбер, которая до этого момента увлеченно рассматривала в телефоне карту Манхэттена и выбирала лучшие кофейни для вечернего променада, резко затихла. Звуки её веселого щебетания оборвались на полуслове. Она медленно перевела взгляд с согнувшейся, бледной Изабо на застывшую на полу Яну, и на лице американки отразился неподдельный, дикий шок. Глаза округлились, рот слегка приоткрылся, а гаджет едва не выскользнул из пальцев на мягкое покрывало отельной кровати. — Стоп… В смысле ты их вообще не берешь? — Эмбер подскочила на месте, напрочь позабыв и про карту, и про Центральный парк, и про свои грандиозные планы. — Яна, ты хочешь сказать, что у тебя их… нет? Совсем? Типа, вообще не приходят? Столько времени?       В голосе Эмбер смешались тихий ужас и искреннее, глубокое непонимание. Для американки, привыкшей тщательно следить за здоровьем, питанием и балансом в организме даже при колоссальных нагрузках, такая жестокая, калечащая реальность казалась чем-то запредельным, диким и пугающим. В американской сборной за циклами строго следили врачи, а отсутствие менструации считалось опаснейшим сигналом, криком тела о помощи, за которым следовало немедленное отстранение от тренировок и обследование. В голове Гленн просто не укладывалось, как можно жить в режиме полного выключения базовой женской функции, гробить себя изнутри и при этом сохранять ледяное спокойствие, считая это обычными рабочими издержками.       Изабо, всё еще сжимающая ладонью низ живота, медленно перевела взгляд с эмоциональной Эмбер на Яну. В её глазах не было громкого удивления. Скорее, там отразилось тяжелое, горькое и слишком ясное понимание. Изабо сама была частью этого беспощадного мира фигурного катания и слишком хорошо знала, какую негласную цену платят девочки за то, чтобы удерживать сложнейшие элементы и не взрослеть как можно дольше. Она видела подобное на катках, но одно дело — слышать абстрактные слухи, и совсем другое — столкнуться с этим лицом к лицу у своей подруги. Взгляд Левито стал бесконечно сочувствующим, почти болезненным. Ей стало по-настоящему не по себе от того, насколько равнодушно Яна произнесла это «вообще никогда».        За этим коротким признанием скрывался такой уровень истощения и подавления собственного тела, от которого по коже пробегал мороз. — Эмбер, ради всего святого, потише, — взмолилась Изабо, пытаясь отвлечь подругу от Яны и сильнее прижимая ладонь к животу, словно это могло заглушить подступающую спазматическую боль. — ты сейчас кричишь так, что парни через стенку услышат. Я уже вижу несущегося сюда Илью.       Яна медленно поднялась с корточек, стараясь игнорировать этот двойной фронт — ошарашенный, панический взгляд Эмбер и давящий, полный немого сострадания взгляд Изабо. Разговоры на эту тему всегда вызывали у неё волну жесткого внутреннего отторжения и злости. Это была слишком личная, интимная и страшная цена за право стоять на пьедестале, о которой в спорте вслух говорить не любили. Для Яны это давно стало привычной платой за то, чтобы оставаться в обойме, быть тонкой, звонкой, способной штамповать элементы на пределе человеческих возможностей. И жалость Изабо вместе с укором Эмбер сейчас только раздражали, заставляя чувствовать себя какой-то поломанной, неправильной куклой. — Господи, ладно, прости, — Эмбер судорожно выдохнула, быстро возвращаясь в реальность и отбрасывая телефон на постель. Она заметалась по комнате, подбежала к своему огромному рюкзаку, с треском дернула молнию и начала активно в нем рыться. — у меня точно есть. Я всегда беру с огромным запасом, мало ли что. На, держи, Иза.       Она вытащила из бокового кармана плотный гигиенический пакет и протянула подруге несколько штук. Изабо благодарно, со слабым вздохом облегчения кивнула, забрала их и, стараясь не делать резких движений, быстро скрылась за тяжелой дверью ванной комнаты. Вскоре оттуда донесся приглушенный шум льющейся горячей воды.       Эмбер проводила её взглядом, а затем медленно повернулась к Яне. Шок на её лице сменился какой-то непривычной, давящей серьезностью. Ей было искренне, до боли страшно за Мавцен. — Яна, но это же катастрофа, — тихо, уже без прежней экспрессии, сказала она, внимательно вглядываясь в бледное, застывшее лицо фигуристки. — ты ведь понимаешь, что так нельзя? Организм просто истощен, ты медленно убиваешь сама себя. Нельзя просто забить на здоровье и делать вид, что всё в порядке, только ради тренировок и медалей. Это же твое будущее. После спорта ведь тоже есть жизнь. Ты думала, что будет потом?       Яна резко отвернулась, демонстративно принимаясь поправлять вещи в своем чемодане, перекладывая тренировочные кофты с места на место, лишь бы прервать этот тяжелый визуальный контакт. Внутри всколыхнулась привычная волна защитной агрессии, маскирующая глубоко запрятанную растерянность. — Эмбер, давай ты не будешь читать мне лекции по анатомии, ладно? — холодно бросила она, с силой застегивая замок сумки так, что металл противно лязгнул. — У каждого своя специфика нагрузок и своя физиология. Моё тело работает так, как мне нужно для результата, меня всё устраивает.       Ей меньше всего хотелось обсуждать свои внутренние поломки. Особенно сейчас, когда в голове всё еще крутилось то странное предчувствие из самолета, а перед глазами стоял обеспокоенный взгляд Ильи через проход. Разруха в собственном теле была лишь частью той огромной, невидимой беды, которую она осязала с момента пробуждения, и новые потрясения ей были просто не под силу.       Эмбер лишь тяжело вздохнула, понимая, что пробить эту глухую броню отчуждения сейчас не получится. Она молча опустилась обратно на кровать, глядя в окно, где солнце уже вовсю освещало крыши соседних зданий, напоминая о том, что их свободный день начался с тяжелой ноты.

***

      Вечером отель окончательно опустел — уставшие с дороги фигуристы разбрелись кто куда. Американцы, немного придя в себя, всё-таки утянули Изабо искать какую-то особенную пасту на ужин, Роман с Рафаэлем остались обсуждать организационные моменты в лобби, а Яна поймала себя на том, что просто стоять посреди четырех стен номера ей невыносимо. Ей нужен был воздух — свежий, пусть и пропитанный нью-йоркским смогом и зноем.       Когда она спустилась на первый этаж, Илья уже стоял у стеклянных дверей, уткнувшись в телефон. На нем была простая свободная футболка, а светлые волосы после душа смешно топорщились в разные стороны. Словно почувствовав её шаги, он поднял голову и коротко улыбнулся — открыто, мягко, без тени того напряжения, что возникло между ними в самолете. — Не спится, малыш? — спросил он, пряча мобильный в карман шорт. — Голова раскалывается, — честно призналась Яна, кутаясь в тонкую кофту, хотя на улице по-прежнему было душно. — пойдем кофе выпьем? Тут за углом вроде была какая-то кофейня, я там пончики ещё видела. — Пошли. Мне как раз нужно взбодриться, а то перелеты окончательно добили, — Илья толкнул тяжелую стеклянную дверь, пропуская её вперед.       Вечерняя прохлада так и не пришла — город отдавал дневное тепло серым бетонным плитам тротуаров. Они шли молча, плечом к плечу, периодически задевая друг друга рукавами. Это молчание не было тягостным, но Яна всё равно чувствовала, как Илья время от времени бросает на нее короткие, изучающие взгляды. Разговор в номере с Эмбер и Изабо до сих пор сидел в её мыслях тяжелым осадком. Собственное тело казалось ей пустым сосудом, механизмом, который она сама лишила права быть женственным ради того, чтобы соответствовать планке, прыгать сложнейший контент и стоять наравне с парнями. С ним.       Маленькая кофейня застала их тихим звяканьем дверного колокольчика, запахом пережаренных кофейных зерен и корицы. За стойкой скучал парень-мексиканец, лениво протиравший деревянный стол.       Илья быстро сделал заказ на своем идеальном английском, расплатился картой и забрал два больших пластиковых стакана. Они устроились у высокого узкого стола у самого окна, выходящего на оживленный перекресток. — Держи, — он пододвинул к ней стакан. — твой, айс-американо.        Яна обхватила его пальцами, чувствуя, как по венам начинает разливаться хоть какое-то подобие спокойствия. Мурашки, бившие её с самого прилета, наконец-то начали утихать, а пальцы слегка намокли от конденсата на стакане. — Спасибо, — тихо ответила она, делая первый маленький глоток. Горькая жидкость приятно охладила язык.       Илья сделал большой глоток из своего стакана, забавно зажмурился от холода фраппучино, а затем поставил его на стол и внимательно посмотрел на Яну. В полумраке кофейни, разбавляемом лишь желтыми лампами над их головами, его глаза казались непривычно темными и серьезными. — Яна, — негромко начал он, и в его голосе проступили те самые интонации, от которых у нее всегда перехватывало дыхание. — ты в самолете… и вообще весь день сама не своя. Бледная, дерганая. Из-за шоу переживаешь? Или что-то случилось?       Яна замерла, глядя на то, как на поверхности её черного кофе лопаются мелкие пузырьки воздуха. Ей безумно хотелось рассказать ему всё. Про тупую, давящую панику, про дурацкий сон с туманом, где он исчезал, про то, как Эмбер сегодня смотрела на нее в номере — как на смертельно больную или поломанную вещь. Но вместо этого она лишь сильнее сжала пальцы вокруг стакана. — Всё нормально, Илюш, — выдохнула она, заставляя свой голос звучать максимально ровно, почти равнодушно. — просто перелет тяжелый. И этот город… он слишком громкий. Давит на мозги. Не бери в голову.       Илья нахмурился, явно не поверив ни единому слову, но настаивать и давить не стал — слишком хорошо знал её характер. Он просто протянул руку и аккуратно, едва касаясь, накрыл её свободную ладонь своей широкой, теплой. — Ладно, — тихо сказал он, слегка сжимая её пальцы. — но если что-то пойдет не так… ты же знаешь, что можешь мне сказать? Любую хрень. Я здесь, Ян.       От этого мимолетного тепла внутри у Яны что-то болезненно сжалось. Страх потери контроля, утренняя сцена с Эмбер и Изабо — всё это на секунду отступило под напором его искренности. Она не убрала руку. Позволила себе эту короткую, краденую слабость в полупустой американской кофейне.       Илья вдруг отвел взгляд, уставившись в окно на проезжающее мимо желтое такси. Его свободная рука затеребила край картонного подстаканника. На обычно уверенном, открытом лице скользнула тень совершенно непривычной неловкости. Он прочистил горло, сглотнул и снова повернулся к ней, но как-то слишком поспешно, будто боялся растерять остатки смелости. — Слушай, Ян... — он замялся, подбирая слова, что было на него совсем не похоже. — мы вот катаемся на этих шоу, на соревнованиях, летаем туда-сюда. И в Ирвайне у Рафаэля Владимировича было... ну, круто же. Атмосфера другая, лед, специалисты. Ты… не думала когда-нибудь совсем перебраться в США? Ну, тренироваться здесь постоянно. Жить. Ко мне поближе.       Вопрос повис в душном воздухе, слишком тяжелый и выбивающий все остальные звуки вокруг. Яна замерла, глядя на него. Она почувствовала, как под кожей снова заворочались ледяные мурашки. Переехать. Оставить всё. Влиться в этот идеальный, глянцевый мир, где у девочек всё по расписанию, а Эмбер не падает в обморок от суровой реальности спорта. Быть рядом с ним не только на чемпионатах, не прячась под авиационными пледами в экономе, а по-настоящему.       Ей стало страшно от того, насколько заманчивой показалась эта мысль на долю секунды. И именно поэтому она перевела тему привычным для себя способом — иронией.       Яна медленно потянула руку на себя, заставляя Илью отпустить её пальцы. На её губах появилась слабая, слегка ехидная ухмылка, хотя глаза оставались серьезными. — В США? — она качнула головой, делая вид, что искренне обдумывает его слова. — Нет, Малинин. Вашей Америке до Казахстана еще расти и расти. Слишком далеко вам до нашей цивилизации.       Илья удивленно моргнул, явно не ожидая такого захода. Неловкость с него тут же слетела, уступив место привычному азарту. — Это в каком смысле далеко? — он фыркнул, прищурившись. — У нас тут, вообще-то, Манхэттен за окном. Шоу, катки топовые, возможности. Чего тебе здесь не хватает для счастья?       Мавцен откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди, и посмотрела на него с легким превосходством, будто обсуждала не переезд, а выбор сорта яблок на рынке. — Самого главного, Илюш. У вас тут ни в одном супермаркете нет нормального Макси Чая. Как прикажешь выживать после трехчасовой тренировки без него? Это же основа моего существования! — она загнула один палец. — Во-вторых, твой Рафаэль Владимирович при всей своей гениальности не выдаст мне к чаю горячих баурсаков. Ты хоть представляешь, как тоскливо смотреть на ваши пресные круассаны? А в-третьих... — Яна загнула третий палец, хитро сощурившись. — что я буду жрать дома? У вас тут даже слова «курт» не знают. Ты предлагаешь мне сменить курт на ваши бургеры? Это же предательство национального масштаба, Илья!       Илья завис, нахмурившись, и даже на секунду отставил свой кофе. — Курт? Это что, какой-то спортивный инвентарь? Типа магнезии или фиксатор для ботинок? Звучит как название детали от запчасти, — он с сомнением посмотрел на Яну. — я серьезно, Ян, я даже загуглить не могу, потому что не уверен, правильно ли услышал. Это какая-то добавка к рациону?       Яна прыснула от смеха, глядя на его искренне озадаченное лицо. — О боже, Илья, какой же ты придурок! Курт — это не инвентарь и не деталь, это национальное достояние! Это сушеный соленый творог, твердый, как камень. Ты предлагаешь мне сменить всё это на ваши бургеры?       Илья всё еще выглядел максимально сконфуженным, пытаясь представить, как можно добровольно грызть что-то «твердое как камень». — Сушеный творог... как камень? — переспросил он, недоверчиво покачав головой. — Ян, ты сейчас издеваешься? Если я куплю это в магазине, меня не арестуют за попытку ввезти в страну нелегальщину?       Он откинул голову назад и рассмеялся, когда увидел выражение её лица. — Ладно, сдаюсь, — сквозь смех выдохнул он. — против этих чаёв и твоих творожных камней у меня аргументов нет. Придется, видимо, контрабандой в чемодане возить, если я захочу, чтобы ты почаще приезжала. Будешь у меня первым фигуристом, который проходит таможню с мешком сушеного творога. — А что делать? — Яна пожала плечами, не сдержав улыбки. — Жертвы ради спорта. Но если привезешь килограмм курта, я подумаю о твоем предложении.       Илья в притворном ужасе схватился за сердце: — Ого, такие ставки? Ну, тогда я уже бронирую билет в Астану за ним.       Илья рассмеялся, но Яна лишь едва заметно улыбнулась в ответ, чувствуя, как внутри привычно сжимается что-то холодное. Она опустила взгляд на свой стакан, в котором на донышке оставалось немного напитка.       Шутки шутками, но мысль о переезде, вброшенная им так легко, в её голове отозвалась глухим звоном. Курт, баурсаки, Макси Чай — это был удобный щит, за которым она прятала куда более глубокие и липкие причины. Астана не отпускала не только из-за любимых вкусняшек. Там были родители, чьи глаза она видела каждый раз, когда набирала их номер после неудачного проката. Там был младший брат, с которым она делилась всем: от секретов до тренировочных сборов. И, конечно, Тимур, который буквально вылепил её из ничего, вытащил из юниоров, возвел на пьедестал и до сих пор верил в неё так, как никто другой в мире. Мысль о том, чтобы оставить их и уехать куда-то за океан, казалась Яне почти предательством. Она была не просто фигуристкой, ведьмой или кем-то ещё — она была их продолжением, их гордостью и их общей ношей. — Я серьезно, — Илья вдруг стал чуть серьезнее, заметив её задумчивость. Он подозвал парня за стойкой и, не спрашивая её разрешения, заказал пару глазированных пончиков. — ты подумай. Просто... не закрывайся от возможностей.       Когда на столе зазвенела тарелка, они оба замолчали. Тишина в кофейне стала слишком гнетущей. Илья взял один пончик, разломил его пополам и протянул половинку ей. Яна приняла её машинально. Они ели молча, глядя на то, как снаружи, за витриной, сменяются огни ночного города.       Вкус сладкой глазури показался ей приторным до тошноты, но она продолжала жевать, чтобы только не начинать разговор, к которому она была не готова. Она думала о том, что Илья, при всей своей легкости, не понимал одного: для него дом — это там, где лед и контракты. Для неё дом — это люди, которые держали её на плаву, пока она медленно ломалась изнутри.       Илья доел свою часть, стряхнул сахарную пудру с пальцев и посмотрел на нее долгим, выжидающим взглядом. Он явно ждал продолжения — либо новой шутки, либо признания, либо хоть какого-то ответа на свой вопрос. Но Яна лишь отпила остатки горького кофе, чувствуя, как этот уютный вечер медленно превращается в очередное испытание на прочность.

Этот день выдался вдвое хуже, чем первые недели в Ирвайне.