Worst Case Scenario (In My Head)

♫ The Cure — Let's Go To Bed

Сначала это казалось забавным. То есть, буквально. Майк неловко фыркал всякий раз, когда Уилл заводил разговор о том парне из колледжа. Карлтон, кажется? Или что-то типа того? Чёрт его разберёт. Майк запомнил только нелепое нагромождение согласных посередине, и что это имя абсолютно точно было дурацким.  Суть в том, что Уиллу этот парень, кажется, нравился. И судя по тому, как тот названивал ему едва ли не каждый день, заставляя Уилла впопыхах хватать телефон и натягивать провод до плотно закрытой комнаты, эта симпатия была взаимной. И, не поймите Майка неправильно, это было вполне себе обоснованным умозаключением, потому что влюбиться в Уилла было несложно. Майк мог предоставить полноценную сводку "топ личностных качеств Уилла Байерса, которые не оставят вас равнодушными", и этот документ точно превратился бы в целую папку формата А4. А ведь помимо того, что Уилл был самым замечательным человеком в его жизни, он ещё был необычайно красив. Чего только стоили его тихий, тёплый смех, от которого в груди становилось тесно, загорелая кожа с россыпью родинок, которых Майк однажды насчитал почти тридцать, но резко остановился, поняв, что своим маньячным разглядыванием привлёк внимание Уилла. А ещё его ореховые глаза с медовой окантовкой, несправедливо длинные ресницы, нежная улыбка с чуть выступающими передними зубами... В общем, да. Майк влюбился во всё это пугающе легко. У любого человека с функционирующим зрением не было бы шанса. Так что нервно фыркал Майк вовсе не потому, что симпатия к Уиллу со стороны этого парня была чем-то фантастическим. Совсем нет. Всё дело в том, что даже сейчас, когда они уже были совершеннолетними, учились на первом курсе колледжа и снимали квартиру с кухней размером с кладовку и ванной комнатой, где чисто физически невозможно было одновременно чистить зубы и не биться локтями о стену, Уилл всё ещё казался… скажем так, далёким от этого всего.  Это легко объяснялось. Майк вместе с Джейн уже прошли через всю эту подростковую романтическую драму (хотя, скорее, их отношения были примером «как не надо», но по крайней мере они подарили Майку замечательную подругу). Отношения Лукаса и Макс всё ещё держатся особняком — во всяком случае теперь они не расстаются каждую ссору. Лукас просто уходит из их небольшой квартирки-студии прогуляться часов эдак на пять, давая Макс время оклематься, а возвращается с букетом белых лилий и лицом мученика. Зачем-то Майк взял эту маленькую уловку себе на заметку. Дастин успел повстречаться со Сьюзи, а в последнем письме рассказывал, что водил на свидание девчонку на два курса старше него, и, воу. Это реально круто.  Возможно, в силу возраста романтические отношения всё ещё оставались для них плохо разведанной территорией, но они хотя бы перестали быть чем-то из разряда научной фантастики. Каждый из их компании примерно понимал, как это работает.  Все, кроме Уилла. Был только какой-то грёбанный Тэмми, который нравился ему в старшей школе, и Майк искренне не понимал этого придурка! Типа, этот чувак в самом деле был настолько слеп? Нет, Майк, конечно, в курсе о магической способности Уилла хранить секреты, но если бы только он мог оказаться на месте этого Тэмми, если бы ему выпал хотя бы малейший шанс… Он бы не колебался ни секунды.  В теории, у Майка этот шанс мог быть. До того, пока в их с Уиллом островок спокойствия не ворвался некий Карлтон, к которому Уилла, очевидно, взаимно тянуло.  И после внезапного, горького осознания, что внимание Уилла больше не приковано к одному только Майку, это перестало казаться забавным. Это превратилось в экзистенциальную угрозу существованию Майка Уилера. Ладно. Возможно, он слегка гиперболизирует. Вполне вероятно, что этот Карлтон может оказаться тем ещё засранцем, который в итоге разобьёт Уиллу сердце, и тогда Майк наконец соберётся, сожмёт в кулаке остатки мужественности и начнёт действовать. Нет. Это отвратительная мысль, потому что она подразумевает разбитое сердце Уилла, а Уилл — это последний человек, чьи слёзы могли бы принести Майку удовольствие. После всего дерьма, что пережила их дружба, и что, самое главное, пережил сам Уилл, Майк дал себе обещание, что сделает всё ради того, чтобы его лучший друг был счастлив. Даже если ради этого ему придётся пренебречь собственным счастьем. Поэтому на протяжении последних двух недель он смиренно выслушивает каждое невзначай вброшенное "Карлтон сказал...", "Карлтон предложил...", "Карлтон думает..." и прочая информация, которую Майк одновременно не желает слушать, и просто обязан знать до каждой мельчайшей детали. Он должен принимать активное участие в личной жизни Уилла, потому что тот должен ему доверять, а если Уилл будет ему доверять, значит с вероятностью около восьмидесяти процентов он расскажет Майку, если с этим Карлтоном что-то пойдёт не так. Запрограмированный в его базовых настройках инстинкт защищать Уилла от любой потенциальной опасности никогда не давал сбой. Ну, разве только в те моменты, когда защищать Уилла нужно было от сварливого, запутанного в себе, пубертатного Майка, но эта черновая версия Майка Уилера осталась в прошлом, потому что, снова же: он дал обещание. Беспокойство достигло апогея в среду, когда Уилл между делом сообщил, что Карлтон позвал его зависнуть на выходных. Зависнуть. Идиотское слово. Оно может подразумевать всё что угодно — от молочных коктейлей из пиццерии на пятьдесят пятой авеню до занятия сексом. Но Уилл не будет заниматься с ним сексом, точно нет! То есть, рано или поздно он займётся им. Конечно займётся. Уилл красивый, притягательный и, как бы он ни старался это контролировать, тактильный. Это буквально неизбежно. Но это произойдёт явно не с типом, которого он знает не больше пары месяцев. Тем более — его не знает Майк. И вот это звучит как проблема. Все потенциальные ухажёры Уилла должны проходить предварительную проверку через Майка Уилера — признанного эксперта по тонкой душевной организации Уилла Байерса, — который искренне желает, чтобы будущий партнёр его лучшего друга соответствовал по всем параметрам. Дайте Майку волю, и он разработает регламент страниц на сорок с пунктами, подпунктами и устным экзаменом. Правда, пройти его на высший балл смог бы разве что сам Майк, потому что его требования будут где-то на уровне стратосферы. И да, Уилл этого заслуживает. Сейчас, в тёплый октябрьский вечер субботы, наблюдая за мельтешением Уилла по всей квартире, подпевающего негромкому голосу "The Cure" из магнитофона и собирающегося на встречу с Карлтоном, Майк молится всем существующим богам, чтобы это "зависнуть" несло исключительно приятельский характер. Вот только Уилл — помимо того, что в третий раз переодевается из жёлтой кожаной куртки в голубую джинсовку, — стоит в непростительно обтягивающих джинсах, идеально подчёркивающих его крепкие бёдра, уложенными набок волосами, с которыми он возился в ванной почти час, и, боже, от него так приятно пахнет парфюмом вперемешку с каким-то новым кофейным гелем для душа, что Майку приходится усесться задницей на собственные руки, лишь бы не соскочить с места, не сграбастать Уилла за талию и не уткнуться носом куда-нибудь между его шеей и воротником, просто чтобы дышать-дышать-дышать им. Майк просто смотрит. Если выбросить из головы истинную причину суеты Уилла, то ему очень даже нравится это занятие. То, как он чуть застенчиво спрашивает у Майка, какая из фланелевых рубашек ему больше подойдёт к лицу — коричневая или бежевая; то, как он без конца подтягивает сползающие с талии джинсы; как чуть взволнованными движениями пытается заправить чёлку за уши, но каждый раз забавно сдувает её с глаз, потому что она ещё недостаточно отросла. В каждом движении Уилла есть что-то обезоруживающее, что-то настолько очаровательное, что Майку приходится контролировать своё дыхание. Он передвигается по квартире так, будто не знает, что за ним наблюдают. И от этого, наверное, ещё хуже. Это наводит на мысли, что Уилл настолько поглощён предвкушением встречи, что забыл о сидящем буквально в паре метрах от него Майке. Майк послушно молчит, чтобы не разбить этот хрупкий момент, когда Уилл так расслаблен и безмятежен. Пока в какой-то момент Уилл вдруг не замирает возле зеркала и не отшвыривает что-то на тумбу. — Нет. Это слишком по-гейски. — А? — глупо переспрашивает Майк, зависнув взглядом на его стройных ногах. Тот поворачивается к нему с хмурым выражением лица и, ох. Майк не был готов снова увидеть это. — Это, — повторяет Уилл, указывая пальцем на подведённые чёрным карандашом глаза, — по-гейски. Джейн сказала, что мне идёт, просто чтобы не обидеть. — Но тебе правда идёт! — сгоряча выпаливает Майк, потому что это абсолютная правда, а Уилл слишком самокритичен. — Вспомни, как она накрасила меня. Я выглядел так, будто до конца не определился, кем хочу быть — парнем или девчонкой. А вот это не совсем правда. Когда Джейн на прошлых выходных приехала к ним с ночёвкой, взяв с собой столько вещей, будто она собирается на экспедицию в джунгли, Майк случайно разглядел на верхушке её открытой сумки едва ли не трещащую по швам косметичку. На резонный вопрос "нахрена?" Джейн достала со дна сумки потрёпанный номер "Seventeen" и объявила, что хочет потренироваться в "смоки-айс". На ещё более резонный вопрос, почему бы ей не сделать это с Макс, она понуро ответила, что у неё забитый график на учёбе, и что увидятся они не скоро. Майк тогда с неожиданным энтузиазмом перехватил из её рук журнал и, плюхнувшись на диван, принялся перелистывать страницы с видом человека, который делает это исключительно ради научного интереса. Не сказать что Майк раздобыл там что-то информативное: в глазах рябило от обилия "вырвиглазных" оттенков на ногтях и лицах, и единственное, на чём Майк (пока никто не видел) задержался дольше положенного — на заголовке "Как понять, что он в тебя влюблён?". На последних страницах номера был раздел с уличными стилями: панки с выбритыми висками и в массивных кожаных куртках, обвешанные крестами готы с теми самыми "смоки-айс", направление "new wave", на развороте которого мелькали уже знакомые им "The Cure", "Duran Duran" и "Depeche Mode", — Майк не разобрался до конца, но это было чем-то похоже на панков с аккуратно подведёнными глазами и чуть взъерошенными волосами, но с толикой театральной меланхолии и аутентичности. Чем дольше он разглядывал фотографии, тем меньше это казалось чем-то "чужим". Люди на снимках выглядели броско и эффектно. Свободно. Как будто они разрешали себе быть кем угодно, и никто не имел права осудить их за это. Уилл, всё это время сидевший слишком близко к Майку, неожиданно указал на "new wave" и сказал, что это выглядит круто. Таким образом, почти не сговариваясь, они стали подопытными кроликами в эксперименте Джейн. Помимо прочего, Уилл нашёл в недрах её бездонной сумки лак для волос и какую-то тонкую, жутко неудобную расчёску, которая по виду была абсолютно нефункциональна. "Это для начёса", пояснила тогда Джейн, и Уилл начал собственный эксперимент. Он издевался над своим отросшим "горшком" возле зеркала больше получаса, но в итоге добился результата, при котором Джейн, не скрывая восхищения, твёрдо провозгласила его рок-звездой. Майк хотел провозгласить его самым сексуальным парнем на планете, но сдержал этот порыв. А потом Уилл принялся играться с его волосами, пшикая лаком и накручивая на палец кудряшки, и Майк млел от каждого осторожного прикосновения. В итоге с его причёской Уилл на пару с Джейн провозились почти до поздней ночи. Когда они встали рядом напротив зеркала... ладно. Это смотрелось круто. В каком-то смысле даже горячо. Они выглядели как какая-то неформальная парочка или что-то типа того. Майку понравилось, как чёрные тени играли на контрасте с его белой кожей, и эффект мокрых кудрей, с которыми он выглядел так, будто скакал на сцене с гитарой последние несколько часов. А Уилл... Это было преступление. Он выглядел просто незаконно хорошо. Хотя, вероятно, дело было в том, что это был Уилл, и в глазах Майка он прекрасен в любом виде. Но его более скромно подведённые глаза, растрёпанные, чуть стоящие колом волосы и обвитый вокруг шеи тонкий кожаный чокер с игривым серебристым колечком по центру, раздобытый, конечно же, в той же треклятой сумке Джейн (и откуда у неё такие страшные вещи?!) выбили из Майка весь воздух. Майк, с наверняка дурацкой влюблённой улыбкой, наблюдал, как Уилл крутился напротив зеркала и не обращал внимания на то, что его лучший друг вот-вот двинет кони от перевозбуждённого обморока. Сонные и изрядно задолбавшиеся, они не нашли в себе сил смыть всё это великолепие, на которое потратили столько времени, и втроём завалились спать на разобранном диване, который по праву принадлежал Майку (потому что он — хороший друг, который заботится о комфорте Уилла, поэтому при переезде он почти затолкал его в отдельную комнату, а сам предпочёл обустроить своё убежище в гостиной). Вероятно, сейчас Уилл скромничает. Но не потому, что ему слишком "по-гейски". Наверное, сколько бы времени ни прошло, сколько бы городов они ни сменили и какие бы люди их ни окружали, где-то внутри Уилла будет продолжать жить тот мальчишка, которого окружающие привыкли выделять из толпы в малоприятном смысле этого слова. Странный, тихий, чувствительный — такой, какими мальчики не должны быть. И Майк вертел это дерьмо на одном месте. Почему мальчики не могут всплакнуть над программой о защите животных? Почему не могут предпочесть спорту творческое направление? Почему не должны подводить глаза? Какой идиот вообще приписал косметике один конкретный гендер? Уилл нервно бегает взглядом от собственного отражения к двери в ванную, знакомым жестом заламывает пальцы, прикасается к накрашенным векам и тут же отдёргивает руку. И Майк, чувствуя, как под рёбрами что-то горько сжимается, понимает, что в жизни не хотел ничего сильнее, чем стереть с лица Уилла эти сомнения. Доказать ему, что он прекрасен, и все, кто посмел бы попытаться убедить его в обратном — жалкие придурки, живущие стереотипами. — Ты правда так думаешь? — вдруг тихо спрашивает Уилл. — Я просто... не знаю. Иногда кажется, что в этом городе людям плевать кто как выглядит, а иногда — что тебя рассматривает каждый проходящий мимо. Что все... замечают. — Эй, — мягко говорит Майк, для пущей убедительности поднимаясь на ноги. — Если они что-то и заметят, так это то, что ты выглядишь потрясно. Я серьёзно. Ты как будто сошёл со сцены. Или с обложки журнала! — Майк не знает, кто из них краснеет первым, но радуется произведённому эффекту. — И весь этот серый город... будет выглядеть блёкло на твоём фоне. — О, прекрати, — смущённо бормочет Уилл, отводя взгляд. — И как ты думаешь... Карлтону понравилось бы? Майк сглатывает внезапно набежавшую горечь и искренне надеется, что его лицо не меняет выражения. Он успел забыть о том, куда собирается Уилл. Точнее, к кому. — Если нет, то он идиот. Уж извини, — выпаливает он и тут же смягчается: — Я имею в виду... Если человеку на самом деле интересно с тобой, то ты будешь нравиться ему вне зависимости от того как ты выглядишь. Накрашенный или нет, собранный или уставший... Это будешь просто... ты. "Потому что ты мне нравишься любым." Уилл дарит ему маленькую улыбку, которую Майк хочет спрятать в карман и никому не показывать. Ему сложно думать о том, что сегодня вечером она будет предназначаться не Майку. — Значит, оставляем? — Конечно! — поспешно кивает Майк. Уилл бормочет "хорошо" и кидает ещё один взгляд в зеркало. Майк правда старается не пялиться, но Уилл вдруг кажется не только красивым, но и таким... уверенным. Как будто слова Майка щёлкнули внутри какой-то невидимый переключатель. Ещё несколько минут назад Уилл разглядывал себя с настороженностью, словно ожидая от своего отражения подвоха, а теперь будто примеряя новую, более смелую версию себя. И в этом есть что-то пугающе прекрасное: видеть, как Уилл расцветает от пары честных слов. Майк скрепя сердце желает ему хорошо провести время и закрывает дверь. С его уходом, как это обычно бывает, в квартире становится тихо. Не то чтобы Уилл шумел. Он, в отличие от Майка, вообще никогда не шумит. Просто Майк слишком хорошо знает это чувство: вместе с Уиллом из квартиры будто уходит тепло, как если бы в морозный зимний вечер выключили обогреватель. Это немного отчаянно, понимает Майк. Поэтому он плюхается на диван, врубает телек и заставляет себя расслабиться. Это просто встреча. Не свидание. Уилл даже не упомянул при нём это страшное слово. Поэтому он точно не вёрнётся домой с зацелованными губами и пахнущий чужим парфюмом. Точно нет. Майк слишком хорошо его знает. Он косится на время уже в третий раз за десять минут, и это так глупо. Даже шагающий на экране Арнольд Шварценеггер в тёмных очках и кожаной куртке не завоёвывает его внимание. Хотя, возможно, это потому, что Майк смотрел "Терминатора" шесть раз. Неважно. Ему просто нужно на что-то отвлечься, чтобы избавиться от тревожных мыслей, но ничего не помогает. Ложиться спать он не планирует, потому что вдруг Уилл вернётся и скажет, что всё прошло ужасно? Или наоборот — слишком хорошо? От последней мысли в груди неприятно тянет, и Майк чувствует себя ужасным другом. Он должен хотеть для Уилла лучшего — работы мечты, идеального партнёра, чтобы он любил и был любимым. А выходит так, что на каком-то подсознательном уровне Майк препятствует этому. Проблема в том, что рано или поздно он не сдержится. Это неизбежно — Майк слишком хорошо знает себя. Возможно, он выпалит, что разговоры о Карлтоне ему неинтересны. Или что Уилл мог найти кого получше. Или того хуже — при знакомстве с ним Майк сам не заметит, как начнёт конфликт на пустом месте, и тогда Уилл посмотрит на него этим своим разочарованным взглядом, полным слёз и вопросов, и скажет, что их дружба изжила себя. Майк не простит себе этого. Он до сих пор не простил себя за всё то дерьмо, что творил в прошлом, не простил себя за игнорирование Уилла, за то, что прятался от него, как от прокажённого, боясь разбираться в собственных чувствах и причиняя только больше боли самому любимому человеку. Зато Уилл простил. Как будто не было колющих фраз из разряда "Не моя вина, что тебе не нравятся девушки" и "Ты испортил нам весь день", не было забытого дня рождения (по их предположениям это были жалкие проделки Векны, но Майк всё равно чувствовал себя самым виноватым из всех), не было той огромной стопки неотправленных писем, о которых Уилл до сих пор не знает. Он простил его так легко, как будто Майк заслуживает этого. Уилл — последнее, чего Майк заслуживает в этой жизни. Так что, наверное, это хорошо, что Уилл начинает выстраивать свою жизнь заново с новыми людьми, ходит на свидания, двигается дальше, несмотря на всё, что он пережил. Он такой сильный. Самый сильный человек из всех, кого Майк когда-либо знал, и он так чертовски гордится им. Поэтому он примет это. Ему просто нужно немного времени, чтобы свыкнуться с тем, что Уилл выбирает не его. Не быть любимым в ответ, но по крайней мере продолжать принимать непосредственное участие в жизни Уилла — лёгкое наказание для Майка. Он справится с этим. Майк Уилер больше не пасует перед испытаниями.

***

В кухне размером со спичечный коробок висит запах гари. Майк смачно выругивается в десятый раз за последние две минуты и с обречённым видом открывает духовку. В готовке он, мягко говоря, не профи, но даже слепой бы отличил, что верхушка этой чёртовой лазаньи всё ещё сыровата, в то время как дно постепенно подгорает. Он же смазал эту грёбанную форму маслом! Или нет? Если он постарается сделать это сейчас, каковы шансы на успех? Майк натурально воет. Ну почему каждый раз, когда он хочет быть полезным, всё обязательно идёт по одному месту? Каждую среду Уилл возвращается домой буквально валясь с ног. Четыре пары и дополнительные по живописи высасывают из него всю энергию, и Майк просто хотел сделать ему приятно. После учёбы он, вдохновлённый внезапной идеей, влетел в мини-маркет на углу и скупил едва ли не половину прилавков. Ингредиенты для лазаньи, несколько банок Кока-Колы, пять пачек конфет "Reese's Pieces". Он даже откопал пару комиксов в корзине с уценкой, — тех самых, которые Уилл когда-то листал, но так и не купил. Иначе говоря, этим вечером Майк планировал окружить Уилла комфортом и коллективно пострадать фигнёй как в старые добрые времена. Даже если Уилл будет сильно уставший и после ужина сразу отправится спать, Майк не будет возражать. Всё равно у них завтра вечер кино — священная традиция в их квартире, нарушать которую приравнивается к осквернению. Уилл ведь не настолько жесток, чтобы променять вечер, который по праву принадлежит им двоим, на какого-то Карлтона. К слову, опасения Майка были напрасны. После той встречи с Карлтоном Уилл вернулся домой довольно рано. Майк, который так и не заснул, едва ли не вскочил с дивана и с неприкрытой заинтересованностью спросил, как всё прошло, на что получил короткое "хорошо". И всё. Не "потрясающе", не "он самый невероятный человек на планете". Просто "хорошо". Уилл выглядел... довольным. Не сияющим, не расстроенным, не воодушевлённым, — возможно, немного уставшим, но это, скорее, из-за длинного дня, а не от несвидания. Майк, у которого за тот вечер сгорела добрая часть нервных клеток, тихонько выдохнул. Может, он вообще всё это напридумывал, а Уилл и Карлтон всего-навсего общались как друзья? Но Уилл тогда казался таким окрылённым и так сильно переживал о своём внешнем виде... Сложно определить. И партизанская натура Уилла Байерса не делает ситуацию проще, а доставать с расспросами Майк боится. Точнее, боится выпалить что-то такое, что будет звучать как признание в любви, но в любом случае. Допытывать подробности он не стал и лишь про себя проскулил, когда Уилл с мягкой сонной улыбкой и в своей очаровательной голубой пижаме пожелал ему сладких снов. Насколько влюблённым кретином Майк будет, если скажет, что после этой улыбки ему в самом деле снились хорошие сны, а переживания о всяких Карлтонах улетучились, словно ему всё это померещилось? И что это улыбка стоит того, чтобы ради неё старались? Ответ ему не интересен. Да и не то чтобы Майк как-то скрывает, что он на самом деле влюблённый кретин. Ну, по крайней мере — не от самого себя. Тем более это всяко лучше, чем быть просто кретином, коим он был когда-то. С божьей помощью Майк отдирает низ от формы, орудуя двумя лопатками с бдительностью ниндзя. Криво-косо, но он умудряется плеснуть на дно немного масла. Пробует верхушку на процент сырости и ликует, понимая, что до полной готовности осталось от силы минут семь. На всякий случай чуть убавив температуру, он запихивает лазанью в духовку и засекает время. Совсем скоро вернётся Уилл, и Майк... так соскучился. Вообще-то сегодня они пили кофе на завтрак и обсуждали всякие бытовые мелочи, которые стали настолько обыденными, что ему тяжело представить день, когда они бы не делали этого. Это стало чем-то вроде ритуала — сидеть по утрам на кухне и делать вид, что он не залипает на своего соседа по квартире, щуриться из-за пробивающихся в окно лучей утреннего нью-йоркского солнца, вскользь наблюдая, как блики играючи переливаются в невероятных глазах Уилла, как солнечные зайчики танцуют на его каштановых прядях, как... — Привет! Лопатка выпадает из рук, когда звонкий голос Уилла вырывает его из фантазий. Майк поспешно смотрит на часы — прошло десять минут. — Твою мать! Он вытаскивает из духовки свой шедевральный ужин и обречённо вздыхает. Низ подгорел ещё сильнее, зато верхушка покрылась аппетитной хрустящей корочкой. Может, на вкус всё не так плохо? — Кухня временно объявлена зоной повышенной опасности! — кричит он так, чтобы Уилл услышал, и принимается суетиться. Уилл появляется в проёме через пару минут. Его щёки чуть порозовели от ветра, волосы растрепались, а в глазах сверкает интерес. Ничего особенного. Просто вид, ради которого Майку хочется совершать подвиги. — Пахнет... — Уилл принюхивается. — Гарью? Хотя я чувствую нотки чего-то мясного. — Это лазанья, — немного обиженно бубнит Майк, потянувшись за тарелками. — С каких пор ты готовишь? — с улыбкой спрашивает Уилл, оперевшись о дверной косяк. Майку до ломоты в пальцах хочется его обнять. — Я просто подумал... Я, конечно, не силён в этом, но ты, должно быть, устал. В холодильнике есть Кола, и я взял твои любимые "Reese's Pieces", — он поворачивается к Уиллу, выражение лица которого пока не может прочесть, и неопределённо взмахивает лопаткой. — О, и ещё я нашёл те самые комиксы! Мы могли бы почитать или посмотреть новый выпуск того комедийного шоу, которое мы смотрели на той неделе. Если ты хочешь, конечно. Уилл тихо посмеивается и не находится с ответом сразу. Что-то в его в миг напрягшейся позе заставляет Майка напрячься следом. — Слушай... — говорит он, отводя взгляд. — Было бы здорово, правда... Но я уже договорился о встрече с Карлтоном. Майк замирает с тарелкой в руке. Ну конечно. Конечно Уилл уже договорился с Карлтоном. А чего, собственно, Майк ожидал? Что Карлтон внезапно эмигрирует? Уедет в монастырь? Перестанет портить своим появлением его жизнь? — Сегодня? — зачем-то переспрашивает Майк. Голос хрипит. — Да. Он подловил меня после пар. Предложил выпить кофе. — Круто, — Майк отвечает слишком быстро и оставляет только одну тарелку. Хотя аппетит как рукой сняло. — Эй, Майк? — в тоне Уилла слишком много нежности, и Майк не уверен, что его сердце выдержит это. Он не поворачивается, переживая, что все мысли написаны у него на лице. — Если бы я знал, что ты хочешь провести время вместе, я бы не стал ничего планировать. Прости. Только тогда он поворачивается. — Нет-нет! Тебе не за что извиняться. Правда. Ему на самом деле не за что. Просто Майк, видимо, человек, не созданный для того, чтобы радовать своих близких людей сюрпризами. А в чём, собственно, заключается сюрприз? В подгоревшей лазанье, которая на вкус наверняка как разложившаяся подошва? В Коле и конфетах, которыми Уилл и без того злоупотребляет? Нету в поступке Майка ничего героического. Он просто приготовил ужин. Просто испортил его. Просто стоит посреди кухни и под внимательным взглядом Уилла чувствует, как душа неприятно сжимается в контейнере для переработки. — Ты уверен? Майк ни в чём в этой жизни не уверен. Разве только в том, что после ухода Уилла включит какую-нибудь мелодраму, обожрётся конфетами до боли в животе и будет топить себя в самоанализе. Может тогда он придёт к ответу на вопрос, чем этот долбанный Карлтон лучше него, и как он заслужил внимание Уилла. — Конечно, — нарочито небрежно отвечает Майк. — Знаешь, это даже хорошо. Я имею в виду это, — он указывает на лазанью. — Ты не станешь оценивать мои сомнительные кулинарные навыки и сохранишь себе жизнь. — Перестань. Уверен, она вышла очень вкусной, — поддерживает его Уилл с улыбкой. — К тому же я намереваюсь попробовать её, когда вернусь. — Даже если я буду валяться посреди кухни без сознания? — Если умирать таким глупым способом, то вместе. И на этом подсознательная обида Майка — всё. Не тогда, когда Уилл говорит такие вещи будничным тоном. Не когда на его лице переливается лёгкий проблеск нежности. Майк фактически не может расстраиваться, пока получает всё это. Уилл уточняет, потому что это Уилл, и он не будет чувствовать себя спокойно, пока не убедится, что с его близкими всё в порядке: — Ты точно не злишься? Злится ли Майк? Нет. Он просто представляет, как Карлтон поскальзывается на мокром кафеле. Или как у него лопаются штаны на заднице в общественном месте. В любом случае — это разные вещи. — Точно не злюсь, — отвечает Майк и для убедительности улыбается. — Повеселитесь там, ребята. Уилл какое-то время стоит напротив него, — в какой момент он успел подойти так близко? — а потом быстро исчезает в комнате. Через стену толщиной примерно как картон Майк слышит тихое шуршание в вещах, стук вешалок о стенки шкафа. Он смотрит на дверь в комнату так, будто Уилл может вернуться в любой момент и сказать что-то типа "Я тут подумал, к чёрту Карлтона. Я хочу зависнуть с тобой." Но Майк не настолько счастливчик, чтобы его фантазии принимали живое воплощение, поэтому, когда Уилл выходит из комнаты, — в большом зелёном свитере поверх рубашки, который волшебно подчёркивает цвет его глаз, с приглаженными волосами, выглядящий настолько уютно, что его хочется заобнимать до онемения конечностей, — и направляется к выходу, Майк может только удручённо вздохнуть. — Я недолго, — говорит он мягко. Майк кивает, потому что голос может его подвести, но вовремя соображает, что Уилл его не видит. — Ага. Хорошо. Всё на самом деле хорошо. Это просто кофе. Майк стоит посреди кухни ещё несколько минут, сжимая лопатку так, будто это она виновата во всех его душевных терзаниях. “Это просто кофе”, вновь повторяет Майк себе мысленно, потому что если он не будет этого делать, то примерно через минуту в его голове начнут всплывать картинки, на которых Карлтон прикасается к Уиллу. Или целует его. Или снимает с него… — Это просто блядский кофе, — едва ли не рычит Майк вслух, вымещая злость на ни в чём неповинном куске лазаньи. Из неё, к слову, вытекает аппетитный сок, и Майк позволяет себе мысль, что, может, она не так уж их плоха, как он себе надумал. Он понуро плетётся в гостиную. Ставит тарелку на журнальный столик, плюхается на диван и включает телевизор. Щёлкая каналы, Майк начинает испытывать неприятное чувство дежавю. Спустя минуту бездумного щёлкания по кнопке пульта, Майк натыкается на какую-то вечернюю мелодраму с драматичной музыкой и людьми, принимающими ужасные жизненные решения. “Отлично”, думает он, “нашёл своих”. Он запихивает большой кусок лазаньи в рот и, спустя некоторое время агрессивного жевания, морщится. Пересолил. “Значит влюбился”, говорила его мать всякий раз, когда Майк, преисполненный уверенностью, вызывался помогать ей с готовкой. В эту чушь он, кстати, не верит. Телевизор продолжает надрываться чужими драмами. Майк отламывает ещё кусок, потому что ему жалко потраченных денег. И старается не считать, сколько времени прошло с того момента, как за Уиллом закрылась дверь.