Worst Case Scenario (In My Head)

♫ The Cure — Lovesong

Как оказалось, Уилл обладал ещё одной сверхъестественной способностью: скрываться от Майка в пределах их скромных сорока квадратных метров.  Он умудрялся не попадаться ему на глаза с точностью военной операции даже несмотря на то, что через гостиную, — которая, по сути, являлась комнатой Майка, — чисто физически невозможно было не пройти, чтобы попасть на кухню. Возможно Уилл, помимо прочего, умел телепортироваться. Или купил себе в комнату собственный холодильник. Или просто перестал есть в присутствии Майка, что ещё хуже.  Первые два дня после той небольшой ссоры в кофейне Майк не предпринимал ничего, решив дать Уиллу время остыть. На третий день он стучался в его дверь и почти слёзно просил впустить его и поговорить. Чуда не произошло, и на четвёртый день Майк уже задумывался над стратегией Лукаса с букетом лилий и лицом мученика, но — вот незадача! — Уилл не его парень, и такой способ примирения породил бы лишние вопросы.  В итоге прошла неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов талантливого избегания.  Майк рассматривает мокрый асфальт так, будто тот может дать ему ответы на все его вопросы. Сегодня он отработал полную смену в зале игровых автоматов, и если бы Уилл разговаривал с ним, он бы поворчал на него за то, что он предпочёл учёбе работу. Майк несильно переживает по этому поводу, потому что в этот день в расписании всего две лекции, а ему нужно было подумать о смысле жизни — желательно без напряжённо дышащего за стенкой Уилла и ворчащих преподавателей. Так что это единичный случай.  Время уже перевалило за одиннадцать. Вечерняя прохлада пробирает до костей, и Майк сильнее кутается в пальто, ускоряя шаг. Может, на этот раз судьба наконец повернётся к нему передом, а к остальному миру задом, и, зайдя в квартиру, он застанет Уилла на кухне, решительно начнёт с ним разговор и так же решительно вымолит у него прощения.  Эта неделя была пустой. Без утренних ритуалов, где они лениво завтракают и болтают ни о чём, без нежных улыбок Уилла, без столкновения локтей в тесной кухне, без брошенных украдкой взглядов. Майк чувствовал, будто функционирует не до конца, лишённый этого всего. Потому что голос Уилла, его тихие шаги и постоянное мельтешение поблизости было чем-то сродни обязательной составляющей его существования. Без этого всего дни Майка просто не задавались.  С Уиллом самые обычные вещи становятся особенными. Вот Майк смотрит фильм, не особо вникая в суть, но вдруг рядом подсаживается Уилл, задавая какой-то вопрос, и картинка на экране сразу становится ярче, а попкорн в миске — слаще.  Вот Майк пропускает завтрак и встречает новый день с самым недовольным выражением, на которое только способно его лицо, а на следующий день им с Уиллом на занятия в одно время, и Майк на автомате встаёт быстрее будильника и бодро принимается за завтрак, напевая под нос какую-нибудь незамысловатую мелодию.   Вот Майк чистит зубы перед сном, утомлённый долгим днём, но вдруг в их крошечную ванную протискивается Уилл, присоединяясь к нему, и Майк, встречая его улыбку в зеркале, готов стукаться с ним локтями хоть до утра.  Уилл — это яркая палитра, бодрящий кофе, любимая песня. Уилл — это то, что делает Майка счастливым, не предпринимая при этом ровным счётом ничего. Просто существуя рядом.  Так что поэтому эта неделя ощущается для Майка так, будто кто-то вытащил из его жизни одну конкретную деталь. Сейчас же он остро понимает, что всё это время вся его конструкция держалась именно на ней.  На Уилле. Вся его грёбанная вселенная держится на его лучшем друге, который, скорее всего, даже не догадывается об этом.  Майк тяжело вздыхает, и его дыхание растворяется в вечернем воздухе. Он забегает в подъезд и лениво поднимается по знакомым ступеням, машинально пересчитывая их — просто чтобы занять громкие мысли. Вместе с влюблённостью в Уилла их в его голове появилось катастрофически много.  Зачем-то он старается повернуть ключ в замочной скважине на минимальной громкости, будто если он будет действовать достаточно тихо, это сыграет ему на руку.  Наивный. Никакие его глупые стратегии не сравнятся с природным упрямством Уилла Байерса. Майк как никто другой должен знать, что иногда проще использовать на нём какую-нибудь сыворотку правды, чем пытаться вытянуть из него то, что он тщательно скрывает от других.  Почти бесшумно он заходит в квартиру и передёргивает плечами из-за перепада температур. Господи, у них дома чертовски жарко. Наверное, Уиллу снова холодно, и он позакрывал все окна. Майк никогда этому не препятствовал.  Первое, что слышит Майк, захлопнув дверь, это негромкое бормотание телевизора. Повернув голову в сторону гостиной, он замечает сидящего на диване Уилла, — точнее, его чуть взъерошенную макушку.  Вот он — его шанс. Он не может его упустить. Главное, действовать осторожно, чтобы не… Уилл даже не повернул голову в его сторону. То есть, он вообще не пошевелился. Как будто не заметил его прихода. — Привет, — негромко зовёт Майк. Уилл крупно вздрагивает. Нет — он по-настоящему пугается, резко оборачиваясь к Майку с широко распахнутыми глазами, словно тот просто материализовался из воздуха прямо у него за спиной.  Их взгляды встречаются на секунду, и что-то в лице Уилла меняется. — О, — тихо говорит он. Майк не услышал бы его, если бы не подошёл ближе. — Ты рано… Ого. Он разговаривает.  — В Чайнатауне вырубили свет. Отпустили пораньше, — отвечает Майк, внимательно рассматривая его лицо. — Ты в поря- — Я… я пойду к себе. Уилл поспешно поднимается с места. На нём та же большая толстовка, спортивные штаны и шерстяные носки. На плечи накинут пушистый плед.  Да. Он снова мёрзнет.  Майк слышит, как начинает хныкать его сердце от желания подойти к Уиллу, закутать его в ещё один плед и оплести собой, сжав в объятиях и спутавшись конечностями, лишь бы согреть его. Если бы это было физически возможно, Майк отдал бы ему всё своё тепло без страха продрогнуть самому.  — Эй, всё в порядке. Сиди, если хочешь, — останавливает его Майк. Уилл не поднимает головы. — У меня всё равно по планам были душ и уничтожение содержимого холодильника.  Уилл всё ещё молчит, взгляд избегает Майка, но он всё же садится обратно, — так тихо, будто боится одним неверным движением вновь привлечь к себе внимание.  «Ладно», думает Майк. Сначала душ, потом всё остальное. В конце концов, Уилл же никуда не испарится. В ином случае Майк просто начнёт скулить у него под дверью брошенной псиной. Отчаянно? Вероятно. Унизительно? Ни капельки. Потому что Майк, вообще-то, сам виноват в произошедшем, и он готов на любые подвиги, если это заставит Уилла заговорить с ним. Ну, не то чтобы сидеть у его двери в слезах можно было бы счесть за подвиг. Но это всяко лучше, чем бездействовать.  Он спешит в душ. Они поговорят. Майк всё исправит. Конечно было бы круто, если бы он вообще перестал лажать, но, как показывает практика последних лет, Майк в этом вопросе стабилен как швейцарские часы. Отвратительно стабилен. Боже, просто дайте уже ему кто-нибудь пинка, чтобы он научился вести себя рядом с Уиллом как нормальный человек.  Он угрюмо стоит под водой. Горячие капли не смывают липкую тревогу из-за ссоры с Уиллом, но по крайней мере уносят за собой усталость прошедшего дня.  Мысли то и дело возвращаются к Уиллу. К его сгорбленной позе, испуганному взгляду, к этой неприсущей ему отрешённости от внешнего мира. Он выглядел... больше странным, чем обиженным. Как будто не просто не ожидал увидеть Майка — будто он вообще забыл о том, где он находится. Майк смывает с себя пену на автомате, сверля взглядом настенную плитку. Может, у Уилла просто был тяжёлый день? Иногда Майк замечает за собой, что может так же игнорировать пространство вокруг, когда сильно устаёт. Это нормально. Или Уилл всё же поссорился с Карлтоном? Но в таком случае он бы тем более предпочёл прятаться от Майка у себя в комнате. Но он сидел в гостиной — с включенным светом, работающим телевизором, который наверняка даже не смотрел, закутанный в несколько слоёв тёплой ткани.  Когда Майк тянет руку, чтобы выключить воду, шестерёнки в его голове начинают вертеться активнее.  Давай, Уилер. Хоть раз в своей жизни сделай правильный вывод из того, что ты видел.  Майк поспешно натягивает футболку и выходит из ванной в одних трусах, стараясь двигаться громче обычного, чтобы вновь случайно не напугать Уилла. Взгляд падает на висящий у входной двери календарь. Четвёртое ноября.  Его предположения похожи на правду, и от этого только дурнее. Какова вероятность, что Уилла вновь мучают кошмары с приближением даты его пропажи? Майк как-то читал в какой-то книге по психологии, что иногда с приближением даты травматического события у человека могут усиливаться тревога, воспоминания, чувство отрешённости, как будто тело вспоминает дату раньше, чем он успевает её осознать.  Майк столбенеет посреди коридора, устало проводя пальцами по мокрым кудрям. Конечно это оно. Не глупый Карлтон, не их глупая ссора. Не что-то, что Майк мог бы исправить своими глупыми извинениями.  Это то, что Майк никогда не сможет исправить вообще. Он осторожно выглядывает из-за угла. Телевизор так же бормочет на фоне. Уилл всё ещё сидит в гостиной, в той же позе, когда Майк уходил в ванную, — с поджатыми к груди коленями, закутанный в плед по самый подбородок и стеклянными глазами.  Он выглядит таким... маленьким. Не в буквальном смысле, конечно. Просто что-то в том, как он сжался в углу дивана, делает его таким беззащитным, что у Майка вновь скулит сердце.  Сейчас неподходящее время для того, чтобы выяснять, кто прав кто виноват. Майк просто хочет позаботиться о нём, сделать какао и молча находиться рядом, чтобы Уилл понял, что он проходит через это не один. Проблема в том, что Уилл всё ещё был обижен на него, и, вполне вероятно, что как только Майк сделает первый шаг, он снова спрячется в своём пузыре, отмахнувшись привычным "всё в порядке". И самое паршивое — Майк не в праве настаивать, потому что в лучшем случае Уилл просто захлопнет дверь перед его лицом, в худшем... Он боится представлять. Но он кровь из носу должен всё исправить. Быть надёжным другом, каким должен был быть всегда.  Майк делает несколько шагов вперёд, намеренно топая и стараясь не смотреть в сторону Уилла. Он будто обходит вольер с диким животным, которое может взбунтовать от одного неправильного движения. Вот только Уилл, скорее, похож на испуганного оленёнка, который забился в угол и просто надеется, что на какое-то время мир забудет о его существовании.  Майк действует быстро, но с какой-то механической осторожностью. Как будто мозг, сосредоточенный на том, что он сейчас нужен Уиллу, управляет его руками без его ведома, и он благодарен своему телу за такую особенность.  Такое уже происходило, ещё в их раннем детстве, когда Уилл — расстроенный, едва сдерживающий слёзы — звонил Майку по рации и рассказывал, что Лонни вновь ударил его. В такие моменты тело Майка действовало за него: первый всхлип Уилла, и он уже прыгал на велосипед, мчась в замок Байерса. Так у них было заведено: Майк, ставший для Уилла надёжной пристанью, где нестрашно спрятаться, и Уилл — его компас, его мягкость, его причина быть смелым.  Уилл — место, в которое Майк всегда возвращался. Место, которое, если Уилл позволит, Майк не планирует покидать до конца жизни.  Через пару минут Майк возвращается в гостиную с двумя дымящимися кружками. Уилл всё так же смотрит в телевизор, не моргая.  — Я сделал какао, — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал как можно будничнее. — Как ты любишь — понасыщеннее. На этот раз даже не сжёг молоко.  Уилл поднимает на него взгляд, и воздух застревает где-то в горле. Вблизи, при ярком свете телевизора Майк может разглядеть высохшие дорожки от слёз на его щеках.  Сердце сжимается так, что становится больно.  На секунду Майку кажется, что он сейчас начнёт отнекиваться, или просто молча встанет и уйдёт к себе.  Но Уилл только слегка сдвигается на месте и смотрит на его протянутую руку. — Спасибо, — говорит он шёпотом.  Майк протягивает ему кружку и садится на другой край дивана, оставляя между ними безопасное расстояние. На включенном канале крутят какую-то передачу о земноводных: Майк кривит губы, случайно кинув взгляд на экран, где японская саламандра пережёвывает лягушку. Не подстать ситуации, но, может быть, монотонный голос ведущего успокаивает Уилла. Майк бы под него заснул спустя минуты полторы.  Они молчат некоторое время, прежде чем Майк решается спросить: — Ты замёрз?  Уилл сильнее проваливается в плед, прижимая кружку к груди.  — Немного. Он отвечает правду. Это уже хорошее начало.  Вот только вместе с глупым вопросом из Майка вышла вся накопленная за последние несколько минут решимость. Чёрт, он всю свою жизнь находит к Уиллу подход в любой экстренной ситуации. Сейчас же он словно неумело балансирует на тонком льду, где из-за одного неудачного движения опора под ногами может с треском рухнуть.  У него нет права налажать. Не сейчас, когда Уилл рассыпается у него на глазах.  — Уилл? — пробует позвать он.  — М? — Уилл прячет половину лица в кружке, старательно не глядя в его сторону.  — Ты... плохо себя чувствуешь?  Очевидно, так и есть. Но Уилл должен хотя бы попытаться сказать это вслух. В противном случае Майк просто не сможет ему помочь, как бы он этого ни хотел.  — Я просто... просто пытаюсь согреться.  — Я могу сделать для тебя что-нибудь?  Уилл всё так же не смотрит на него. — Не думаю.  Майк знает, что склонен к излишнему драматизму, но сейчас он буквально ощущает расползающуюся по телу дрожь и колючий комок, застрявший поперёк горла, — это предательское чувство ни с чем не спутать. Тревога неприятно вибрирует в груди, и Майк к своему ужасу осознаёт, что готов зарыдать. Это плохо. Не потому что мальчики не плачут, а потому что Уилл расценит это как жалость к себе, что, вообще-то, таковым не является.  Майку жаль, что он не в силах возродить на красивом лице Уилла улыбку. Жаль, что он иногда говорит неправильные вещи, из-за которых эта улыбка потом достаётся кому-то другому. Жаль, что у него нет каких-нибудь дурацких сверхспособностей, с помощью которых он смог бы очистить разум Уилла от всего пережитого дерьма.  Ему жаль, что сейчас он катастрофически, до смешного бессилен.  — Майк. Ты пялишься.  Уилл говорит это, так и не глядя в его сторону. Его голос звучит громче, чем минутой ранее, и Майк считает это за ещё один хороший знак. Знак вытащить голову из задницы и перестать вариться в грёбанной жалости к себе.  — Извини. Я просто... просто переживаю за тебя, — и тут Майка прорывает, как водосточную трубу. — Мы не разговаривали целую неделю, и это, безусловно, по моей вине! Я не... Я не должен был так бурно реагировать на ваш разговор о Карлтоне, прости меня за это. Но сейчас, Уилл, это неважно. Мне важна только твоя безопасность и чтобы ты хорошо себя чувствовал, но, очевидно, в данный момент это не так. И я не хочу, правда не хочу давить на тебя, но я хотел бы знать, что могу сделать, чтобы тебе стало лучше. Уилл, прошу. Просто поговори со мной. Не проходи через это в одиночку. Несмотря на то, что Уилл выглядит так, будто в любой момент готов сорваться с места, он продолжает сидеть рядом, нервным движением теребя торчащую нитку на пледе.  Какое-то время они молчат, и Майк вновь подаёт голос: — Можно я… просто тихо посижу здесь? А ты, если надумаешь, можешь в любой момент заговорить со мной.  Уилл ничего не отвечает, но и не уходит. Между ними натягивается напряжённая тишина.  Ему не неловко находиться с Уиллом в полном молчании, вовсе нет. Майк встревожен только потому, что не понимает, что сейчас происходит в голове его лучшего друга и какой из кошмаров он переживает заново. Он встревожен потому, что не может привычным движением пододвинуться ближе и положить ладонь ему на плечо. Потому, что всякий раз, когда Уилл замыкается в себе, каждое нервное окончание Майка вопит о том, что он должен предпринять что-то незамедлительно. Удержать, заземлить, успокоить, — всё что угодно, что напомнило бы Уиллу, что они живы, они в порядке, и никакие монстры больше не придут.  Майк просто хочет, чтобы его лучший друг спал спокойно. Чёрт, он что, так много просит?  Когда на экране начинается процесс сношения двух гигантских саламандр, Уилл тихо фыркает: — Ты только что буквально спросил у меня разрешения остаться в своей же комнате.  Майк не знает, почему вдруг краснеет. — Ну, гостиная общая. Формально. К тому же я сам вызвался жить здесь. Так что я должен был быть готовым к тому, что чаще всего мы будем зависать тут вместе.  — Ты такой самоотверженный.  — Я… Для тебя мне ничего не жалко… — Майк не понимает к чему он брякает эти сентиментальные признания. Уилл наконец смотрит на него, приподняв бровь. Майк тараторит: — В смысле… Не то чтобы отдать тебе отдельную комнату это героический поступок. У тебя просто… больше вещей, и тебе нужно личное пространство, типа, для вдохновения, и ты… — Я понял, Майк. Можешь не объяснять.  Майк смотрит куда-то в пол, слыша в голосе Уилла намёк на улыбку. Разговор у них, откровенно говоря, совсем не по теме. Они должны обсудить ситуацию недельной давности, Майк должен извиниться перед ним в миллионный раз, должен узнать, почему Уилл выглядит так, будто из стен вновь вылезают демогоргоны.  Но он ничего не спрашивает. Потому что Уилл, если захочет, должен сам начать говорить, и фактически он уже это сделал. Значит, ему так легче, — болтать не о чём, пока за спиной рушится многоэтажка. Этот способ побега им хорошо знаком.  — Я не обижаюсь на тебя, — говорит вдруг Уилл негромко. — Из-за Карлтона, я имею в виду. — Правда?  Уилл вздыхает, и этот вздох звучит так, будто он сдерживал его в себе неделю.  — Полагаю… я перестал обижаться на тебя в тот же вечер.  Майк непроизвольно подаётся вперёд.  — Но ты… ты же не разговаривал со мной? На мгновенье Уилл снова утыкается задумчивым взглядом в телевизор, будто собирая мысли в кучу. Майк терпеливо ждёт, готовый в любой момент замять тему, если Уиллу станет тревожно.  — Я знаю, — отвечает он. — Я просто... Я не понимал, как объяснить тебе это. Его пальцы снова находят торчащую нитку. Он наматывает её на указательный, разматывает, а потом опять наматывает, — усердно, торопливо, как будто эти движения его успокаивают.  — Объяснить что? — осторожно спрашивает Майк. В этот раз Уилл молчит ещё дольше, и Майк уже готов заверить его, что всё в порядке, что он не обязан говорить, если не хочет. Но Уилл вдруг неуверенно произносит: — Последние пару недель... со мной происходит что-то странное. У Майка всё холодеет внутри. — В каком смысле?  Уилл бросает на него быстрый взгляд и сильнее комкает плед в пальцах. — Я плохо сплю. — Кошмары? — осторожно спрашивает Майк, стараясь сделать так, чтобы голос не дрожал. — Иногда, — кивает Уилл. — Не каждый раз, но... они такие настоящие, понимаешь? Я просыпаюсь от ощущения, будто в моей комнате кто-то есть или... или как будто у меня что-то шевелится в горле, и я просто... Я не знаю, Майк. Это глупо. Так глупо... — Эй, — мягко зовёт Майк, пододвигаясь ближе. — Уилл, пожалуйста, посмотри на меня?  Уилл медлит несколько секунд, но всё же поднимает взгляд. В свете экрана Майк замечает, что в его глазах вновь застыли слёзы. В груди болезненно давит, и он начинает говорить тихо и слишком нежно: — Это не глупо, ладно? И я... я понимаю тебя. — Тебе тоже снятся? — Да. Иногда.  Это правда. Майк не раз просыпался посреди ночи, весь потный и дрожащий, не до конца понимающий, где закончился сон, а где началась реальность. Чаще всего ему снится, что демогоргоны перебили их всех ещё там, на MAC-Z. Или что после убийства Векны умирает Уилл, и во сне Майк прижимает его бездыханное тело к себе и умоляет открыть глаза. А иногда — что он сам становится жертвой Векны, и каждый раз после пробуждения он чувствует фантомную боль от переломанных конечностей.  Уиллу хуже. Он выживал в Изнанке неделю, был одержим Истязателем и буквально сварен заживо, когда монстра изгоняли из его тела. Он был связан с чёртовым Векной, существовал в постоянном страхе и был вынужден публично заявить о себе, чтобы его главная тайна не обернулась против него самого. Он прошёл через столько дерьма, чтобы сейчас сидеть здесь, рядом с Майком, в их общей квартире и признаваться ему в том, что кошмары так и не отпустили его, и говорить, что это глупо.  Это не может быть глупо. Это важно. Это всегда было и будет важно, сколько бы времени ни прошло, а Уилл слишком заботится о комфорте других, чтобы признать это. Майк пододвигается ближе и почти кладёт ладонь Уиллу на плечо, но останавливает себя в момент, когда Уилл вновь начинает говорить: — Иногда мне кажется, что, может, со мной что-то не так? — говорит он, вновь избегая взгляда Майка. — Что я никогда не буду прежним или... или что я просто сойду с ума.  Майк наклоняется к нему и кладёт свою ладонь рядом с дрожащей ладонью Уилла, почти соприкасаясь мизинцами.  — Эй, — вновь зовёт он мягко. — Сумасшедшие вместе, помнишь?  Уилл наконец смотрит на него, уголки его губ вздрагивают в совсем слабой улыбке, и Майк продолжает: — Я имею в виду... мы в этом коллективном сумасшествии уже столько лет. Но мы здесь вместе. Это главное, ведь так? Не вариться в этом дерьме в одиночку.  Уилл некоторое время просто смотрит на него. Майк знает его достаточно долго, чтобы по выражению его лица понять, что он собирается сказать что-то, о чём на самом деле не хочет говорить.  — Майк, я... — он запинается, но продолжает говорить: — Я боюсь, что... вдруг со временем мне станет хуже? Вдруг кошмары не прекратятся? Вдруг мне придётся обращаться за помощью или начать пить таблетки или... — Вместе, Уилл, — осторожно перебивает его Майк, не сдерживаясь и накрывая его дрожащую ладонь своей. — Если ты вдруг начнёшь чувствовать, что твоё состояние ухудшается, ты скажешь об этом мне, и мы найдём решение. Хорошо?  Уилл опускает взгляд. Его нижняя губа дрожит, и он тут же закусывает её, но Майк успевает заметить это.  С того момента, как Уилл вернулся из Изнанки, он делал всё возможное, чтобы его близкие не заподозрили, что с ним что-то не так, чтобы не доставлять им неудобства. Майк соврёт, если скажет, что относится к этому терпимо. Признаться честно, это единственная черта характера в его лучшем друге, которая временами его сильно раздражает, но он, конечно же, не говорит об этом.  Дело в том, что Уилл заслуживает, чтобы о нём заботились. Чтобы ему готовили завтрак, интересовались его самочувствием, накрывали пледом в особенно прохладную ночь, дарили подарки без повода в виде сладостей или комиксов, о которых он вскользь упоминал в разговоре. Он так сильно заслуживает быть любимым, что слышать обратное кажется до смешного неправильным.  Майк ходит по краю, внимательно прощупывая эту границу между заботой и опекой. Здесь он, благо, налажать не успел, потому что ни разу не получал от Уилла замечания по этому поводу. Иногда это наводит его на мысли, что он заботится о нём недостаточно, и это почти толкает его на какую-нибудь глупость, типа принести ему завтрак в постель, или проводить его до колледжа, неся на плече его тяжёлый рюкзак, заполненный художественными принадлежностями, или тому подобное. Но это уже не потому, что Уилл в этом нуждается, а потому, что Майк влюблённый придурок, а ещё он знает, что Уилл (к сожалению Майка) не позволил бы ему виться вокруг себя собачонкой, сдувая каждую невидимую пылинку. Кажется, из них двоих в этом нуждается один только Майк.  К слову, это осознание его никак не тревожит. Уилл наконец смотрит на него. Майк чувствует, как в его груди взрываются фейерверки, когда Уилл мягко улыбается ему, хлюпая носом. — Хорошо, — говорит он шёпотом, немного расслабляясь.  Майк осторожно выпускает его руку из своей, не сдерживая ответной смущённой улыбкой. Решает дополнить, чтобы Уилл не забывал:  — И если тебе снятся кошмары, я могу сидеть с тобой хоть всю ночь. Или сделать тебе ещё какао. Или... — он замолкает на мгновенье, но всё же решается предложить: — Или мы могли бы засыпать вместе. Э-э, этот диван чертовски огромный, знаешь? Нам будет достаточно комфортно! Типа, я только за. Если тебе тоже будет комфортно, конечно.  Майк чувствует, как горит лицо. Боже, в этом ведь даже нету ничего такого! Они с Уиллом не раз случайно засыпали в одной кровати, и, возможно, было немного странно, что на следующий день они оба смотрели друг на друга с раскрасневшимися щеками, но это было странно не потому, что это произошло, а потому, что когда Майк однажды так же случайно заснул на диване с Лукасом, никаких раскрасневшихся щёк на следующий день не было. Лукас лишь сказал, что спать с Майком всё равно что засыпать в одной постели с напольной лампой, на что Майк послал его в задницу.  Наверное, дело в том, что с Уиллом даже такая простая вещь, как засыпать рядом, кажется чем-то особенным. Когда-нибудь Майк привыкнет к этому.  Сейчас же он наблюдает удивительную картину: на лице Уилла хоть и появляется уже знакомое смущение, но оно совсем тонкое, едва уловимое, а улыбка на его лице вдруг становится такой мягкой и расслабленной, будто нахождение поблизости Майка на самом деле развеяло остатки кошмара. Если это так, Майк даже немного горд собой. И Уиллом, конечно же.  — Да... Я думаю, можно, — кивает он, и розовый оттенок на его щеках всё же становится чуть теплее.  — Хорошо, — кивает Майк в ответ, чувствуя, как сердце отбивает чечётку. — Эм, ты хочешь лечь сейчас?  — О, — Уилл слегка сдвигается на месте. — Да. Да, я думаю, я хочу спать.  — Так ты думаешь, что хочешь спать, или на самом деле хочешь спать? — Да, я хочу спать, — закатывает глаза Уилл, вызывая у Майка тихий смешок.  Они поднимаются с места под негромкое гудение телевизора. Уилл уходит к себе за подушкой, пока Майк разбирает диван и мысленно просит сердце не вырываться из груди. Он не соврал, когда сказал, что этот диван огромный, так что им обоим хватит места расположиться с комфортом, не нарушая личного пространства друг друга. Поэтому всё в порядке. Совместный сон не будет для них чем-то новым или сверхъестественным.  Когда Уилл возвращается, Майк уже направляет пульт к телевизору, чтобы выключить его, как тот вдруг просит: — Эм, Майк? Можешь не выключать телевизор, пожалуйста?  Майк мгновенно откладывает пульт. — Да, конечно.  — Спасибо. Они неловко устраиваются рядом: Уилл — у спинки, Майк — с краю. Звук стоит на минимуме, но Майк слишком отчётливо слышит, как на экране ведущий с каким-то странным энтузиазмом рассказывает о миграции земноводных.  Он складывает руки на груди и прикрывает глаза. Спать совсем не хочется. Вдобавок ко всему его живот требовательно урчит, потому что он так и не поел, но Майку лишь остаётся надеяться, что в тишине гостиной этот звук прозвучал не слишком громко.  Близость Уилла сбивает с толку, хотя они лежат на безопасном расстоянии. Майку хочется сделать что-нибудь глупое, типа, пододвинуться ближе, положить руку ему на спину, прижать… — Майк? Он вздрагивает так, будто Уилл мог услышать его мысли.  — А?  — Э-э, ты можешь... пододвинуться поближе, пожалуйста?  Майк шумно сглатывает и только сейчас осознаёт, что сполз на самый край дивана. Один неудачный поворот во сне, и он бы шлёпнулся на пол. Это обеспечило бы ему парочку синяков, но было бы весьма забавно.  — О. Да. Хорошо.  Он подползает ближе к центру и переворачивается на бок, тут же встречаясь с глазами Уилла. Глазами, которые определённо не выглядят сонными.  — Так лучше? — зачем-то спрашивает он шёпотом.  — Ага.  — Хорошо.  Они долго смотрят друг на друга, но в итоге Уилл сдаётся первым и закрывает глаза. Майк продолжает рассматривать его чуть дрожащие веки, отбрасываемые длинными ресницами тени, взъерошенную чёлку.  Уилл такой… красивый сейчас. Точнее, он красив всегда, в любой одежде, в любом настроении. Но сейчас он выглядит неземным, как будто этот мальчик — плод воспалённого воображения Майка. Его сердце начинает биться чуть быстрее от мысли, что он мог бы наблюдать эту картину каждое утро. Майк мог бы наклоняться к Уиллу и поочерёдно целовать его веки, мог бы убирать чёлку с его глаз, мягко сжимать в объятиях, или наоборот — немного отстраняться и наблюдать, как самый прекрасный парень в его жизни купается в лучах утреннего солнца в его постели.  Майк даже не заметил, как, убаюканный этими картинками, начал постепенно проваливаться в дрёму. Это было парадоксально — то, как мысли о Уилле будоражили его и успокаивали в равной степени.  Но он быстро выныривает из состояния полусна, когда Уилл, неудачно повернувшись, случайно задевает его локтем под одеялом. Потом ещё раз. И ещё.  Майка это ни капельки не раздражает даже несмотря на то, что завтра ему к первой паре. Эта возня даже могла бы показаться милой, если бы в его голову внезапно не закралась мысль, что Уилла что-то беспокоит.  — Ты ведь не хочешь спать, да? — спрашивает он после того, как Уилл прокрутился на месте раз в двадцатый.  — Прости. Я не могу уснуть.  Майк чувствует странное жжение в груди каждый раз, когда Уилл извиняется по пустякам.  — Всё в порядке, — заверяет он, открывая глаза. — Я... могу что-нибудь сделать? Майк не уверен, зачем спрашивает это. Не уверен, что он в принципе смог бы сделать сейчас, чтобы помочь Уиллу уснуть, но этот вопрос показался ему уместным. Он ведь сам предложил ему лечь спать вместе под предлогом, что так будет спокойнее, а в итоге Уилл вертится уже несколько минут, наверняка чувствуя себя недостаточно расслабленно, и каким-то иррациональным образом это делает Майка виноватым. — Я думаю... — начинает Уилл, внимательно рассматривая его лицо. — Знаешь, нет. Всё нормально. Спокойной ночи.  Он поспешно отворачивается, и Майка такое положение дел не устраивает.  — Уилл, — зовёт он почти настойчиво и окончательно смелеет, кладя руку на его плечо. — Просто скажи? Пожалуйста? Он чувствует, как тело под его ладонью слегка расслабляется. Уилл молчит ещё какое-то время, но в конечном итоге медленно поворачивается обратно. Майк ловит его взгляд и поддерживающе улыбается.  — Я хотел спросить... Ты только скажи, если это слишком, ладно?  — Уилл. — Мы могли бы... обняться? Из груди Майка вырывается неразборчивый звук, а сердце пускается в галоп. Наверняка из-за этой скромной просьбы в его взгляде отображается вселенское обожание вперемешку со смятением, и он правда пытается держать лицо, но, боже, Уилл сейчас прямо перед ним, под одним одеялом, и он хочет обнять Майка. И несмотря на то что Майк представлял такой сценарий в голове примерно сто тысяч раз, в реальности же он забывает, как складывать буквы в слова.  Когда на лице Уилла появляется какое-то испуганное выражение, Майк поспешно открывает рот: — Д-да, — он кивает болванчиком. — Конечно можем. Иди сюда.  Несколько долгих секунд Уилл оглядывает его с сомнением, а после осторожно подбирается ближе. Майк шумно втягивает воздух носом и отмирает в момент, когда Уилл утыкается лицом в его грудь и несмело обвивает рукой его талию.  На мгновенье Майк забывает, что у него есть руки, ноги и живое тело перед ним, которое нуждается в ласке. Он просто эгоистично впитывает близость Уилла, а потом вдруг резко понимает.  Я на самом деле могу обнять его.  Эта настойчивая и слишком реальная мысль звучит как призыв к действию. Майк просовывает одну руку под его шеей, а вторую кладёт Уиллу между лопаток, прижимая его ближе. Вклинивается правой ногой между его коленями, а левую закидывает на его бедро. Они соприкасаются буквально каждым дюймом тела, и когда Уилл расслабленно выдыхает в капкане его рук, Майк прячет улыбку в его волосах.  На душе становится легко и спокойно. Обнимать Уилла ощущается как самое правильное, что Майк когда-либо делал в своей жизни. — Так хорошо? — шепчет он в его макушку.  — Да… очень.  Майк слегка сдвигает руки, обнимая его плотным кольцом. Если это сон, Майк ни за что не хочет просыпаться.