Цветы под снегом

Машина остановилась через сорок минут. Юкико не смотрела в окно. Всю дорогу она сидела, уставившись в одну точку на спинке переднего сиденья, и считала про себя. Раз, два, три, четыре… Когда сбивалась, начинала заново. Это помогало не думать. Не вспоминать мать, которая даже не вышла проводить. Не представлять, что будет дальше. — Приехали, — сказал мужчина на переднем сиденье. Дверь открылась. Холодный воздух ворвался внутрь, и Юкико вздрогнула. Она вылезла из машины и подняла глаза. Дом был огромным. Двухэтажный особняк в европейском стиле, каких много в богатых районах Токио. Светлый камень, высокие окна с витражами, ухоженный сад перед входом. Дорого. Богато. Бездушно. — Идёмте, — один из мужчин уже нёс её коробку к двери. Юкико пошла за ним. Ноги будто чужие, ватные. Каждый шаг отдавался в груди глухой тяжестью. Внутри оказалось ещё холоднее, чем на улице. Не физически — топили здесь хорошо, — а по ощущениям. Интерьер был стерильным: светлые стены, дорогая мебель, ни одной лишней вещи. Ни пылинки. Ни намёка на жизнь. — Господин Судзуки вернётся вечером, — сказал мужчина, ставя коробку в холле. — Вас проводят в комнату. Из коридора вышла женщина в строгом сером платье. Лет пятидесяти, седые волосы собраны в пучок, лицо без эмоций. — Я экономка, Сато. Идёмте за мной. Юкико послушно пошла за ней. Лестница на второй этаж, длинный коридор с закрытыми дверями. Сато открыла одну из них и отступила, пропуская внутрь. — Ваша комната. Вещи принесут. Ужин в семь на первом этаже, в столовой. Господин Судзуки будет ждать. Она ушла, не дожидаясь ответа. Юкико осталась одна. Она стояла посреди комнаты и смотрела по сторонам. Большая. Просторная. Двуспальная кровать с белоснежным бельём, шкаф-купе, туалетный столик с зеркалом, окно во всю стену с видом на сад. Всё чужое. Всё не её. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Сад внизу был ухоженным, но каким-то мёртвым. Ровные дорожки, подстриженные кусты, ни одного яркого пятна. Даже цветы здесь были только белые — хризантемы, которые доживали свой век на клумбах. Юкико вспомнила свой магазин. Там всегда было тепло и пахло жизнью. А здесь даже дышать тяжело. Она села на пол, обхватила колени руками и закрыла глаза. «Только не плакать, — сказала она себе. — Только не плакать». --- В коробке, которую принесли, было всё её прошлое. Юкико разбирала вещи медленно, стараясь растянуть время. Разложила футболки в шкафу, поставила книги на полку, альбом для рисования положила на туалетный столик. Когда открыла альбом и увидела свои старые рисунки, сердце сжалось. Цветы, пейзажи, портреты людей, которых она видела в поезде. Она не считала себя художницей, просто рисовала, когда становилось совсем тоскливо. Последний рисунок был недоделан. Девушка с длинными волосами стоит на краю обрыва и смотрит вдаль. Юкико хотела дорисовать его ещё неделю назад, но всё не находила времени. Теперь времени полно. Но рисовать не хочется. Она закрыла альбом и убрала его в ящик. --- В семь вечера она спустилась в столовую. Сато уже накрывала на стол. Огромный стол из тёмного дерева, хрустальная люстра, белоснежная скатерть. Два прибора — друг напротив друга. — Садитесь, — сказала экономка, не глядя на неё. — Господин скоро будет. Юкико села на край стула и сложила руки на коленях. Ждала. Кэнтаро вошёл через пять минут. Без стука, без приветствия. Просто появился в дверях, и в комнате будто стало теснее. Он сел напротив и кивнул Сато. Та сразу начала подавать еду. — Ешь, — сказал он, даже не взглянув на Юкико. Она взяла палочки, попыталась есть. Но кусок в горло не лез. Рыба, рис, суп — всё было идеально приготовлено, но казалось безвкусным. Юкико жевала механически, глядя в тарелку. — Завтра приедет портной, — сказал Кэнтаро между двумя глотками саке. — Снимут мерки для кимоно на свадьбу. — Хорошо, — тихо ответила она. — Послезавтра надо съездить в мэрию, подать документы. — Хорошо. — Когда будешь говорить со мной, смотри в глаза. Юкико подняла голову. Встретилась взглядом с его холодными, почти бесцветными глазами. И сразу захотелось отвернуться. В них не было ничего. Ни злобы, ни интереса, ни тепла. Пустота. — Ты будешь жить здесь. Выходить без разрешения нельзя. Сато скажет, что можно, что нельзя. Вопросы? — Нет, — прошептала она. — Ешь давай. Она заставила себя доесть. Кэнтаро больше не смотрел на неё. Когда ужин закончился, он просто встал и ушёл, даже не попрощавшись. Юкико сидела за столом одна и смотрела на его пустой бокал из-под саке. --- Дни потянулись бесконечной чередой. Утро — завтрак в одиночестве. Кэнтаро уезжал рано и возвращался поздно. Иногда не возвращался вообще, и Юкико слышала, как Сато говорит по телефону: «Господин ночует в городе». День — она сидела в своей комнате, потому что делать больше было нечего. Сато запретила выходить в сад без спроса. По дому бродить тоже не разрешала — «мешать будете». Юкико смотрела в окно, слушала тишину и считала часы до вечера. Вечер — ужин с Кэнтаро, если он был дома. Он почти не разговаривал с ней. Только изредка бросал короткие фразы: «Не забудь завтра к портнихе», «Стой прямо, не сутулься». Она кивала, отвечала «хорошо» и смотрела в тарелку. Ночь — она лежала в огромной кровати и не могла уснуть. Слишком тихо. Слишком пусто. Слишком страшно. На четвёртый день она нашла в шкафу старые газеты и карандаш. Села рисовать на подоконнике — так было хоть немного света. Нарисовала сад за окном, каким она хотела бы его видеть: с яркими цветами, с деревьями, с качелями. Рисунок получился грустным. Слишком контрастировал с тем, что было на самом деле. На седьмой день она впервые заплакала. Просто сидела на полу, смотрела на стену и вдруг почувствовала, как по щекам потекли слёзы. Она не всхлипывала, не рыдала — просто сидела и плакала молча, размазывая слёзы по лицу. Ей было двадцать. Она должна была жить, работать, может быть встречаться с кем-то, ходить в кафе с подругами. А вместо этого сидела в золотой клетке и ждала, когда её заберут навсегда. Она вспомнила отца. Его улыбку, когда он подкидывал её вверх. Его руки, большие и тёплые. Голос: «Моя маленькая Юки, ты у меня самая красивая». Где он сейчас? Думает ли о ней? Знает ли, что его дочь продали, как скотину? Наверное, нет. И знать не хочет. --- На девятый день случилось то, чего она боялась. Кэнтаро пришёл поздно. Юкико слышала, как хлопнула входная дверь, как Сато засуетилась в холле. Потом шаги на лестнице — тяжёлые, нетвёрдые. Он был пьян. Она поняла это сразу, когда дверь в её комнату открылась без стука. Кэнтаро стоял на пороге, шатаясь, и смотрел на неё мутными глазами. — Не спишь? — спросил он голосом, в котором не было ничего человеческого. Юкико села на кровати, натянув одеяло до подбородка. — Я… я уже ложилась. — Ложилась, — он усмехнулся и шагнул в комнату. — А я вот пришёл. Думал, жена должна мужа ждать. — Мы ещё не поженились, — вырвалось у неё. Он замер. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Скоро поженимся. А пока… пока можем и без свадьбы. Он двинулся к кровати. Юкико вжалась в спинку. — Не надо, — прошептала она. — Пожалуйста. — Что «не надо»? — он наклонился, схватил её за руку выше локтя. Пальцы впились в кожу больно, до синяков. — Ты моя. Я за тебя заплатил. — Нет, — она дёрнулась, пытаясь вырваться. — Пустите! Он не пустил. Рванул одеяло, и оно упало на пол. Юкико оказалась в тонкой пижаме, беззащитная, маленькая, дрожащая. — Не дёргайся, — он нависал над ней, тяжёлый, чужой, страшный. — Легче будет. Она закричала. Коротко, громко, отчаянно. И в ту же секунду дверь распахнулась. На пороге стояла Сато. В халате, с растрёпанными седыми волосами, но с железным выражением лица. — Господин, — сказала она спокойно, будто ничего не случилось. — Вам плохо? Вызвать врача? Кэнтаро замер. Обернулся, глядя на неё мутными глазами. — Пошла вон, — рявкнул он. — Господин, уже поздно. Вам нужно отдохнуть. Идёмте, я провожу вас в спальню. Она говорила так уверенно, что Кэнтаро на секунду растерялся. Посмотрел на Юкико, потом на Сато, потом снова на Юкико. — Завтра договорим, — буркнул он и, пошатываясь, вышел из комнаты. Сато задержалась на пороге. Бросила на Юкико быстрый взгляд — непонятный, то ли жалость, то ли осуждение — и закрыла дверь. Юкико сидела, прижимая колени к груди, и тряслась. Всё тело била крупная дрожь. Она смотрела на дверь и боялась, что он вернётся. Он не вернулся. Но она не спала всю ночь. Сидела в углу кровати, сжимая в руках подушку, и смотрела на дверь. Ждала. Боялась. Думала. «Я не останусь здесь. Не останусь. Лучше умереть на улице, чем жить с ним». Решение пришло не как вспышка, а как холодная, твёрдая уверенность. Она сбежит. При первой же возможности. Осталось только дождаться момента. --- Четыре дня после того случая Кэнтаро не появлялся. Юкико не знала, где он, и не хотела знать. Сато приносила еду, молча ставила на стол и уходила. Они почти не разговаривали. Юкико сидела в комнате, рисовала, смотрела в окно и ждала. Она продумала побег до мелочей. Деньги — у неё было немного, те самые десять тысяч иен, которые она заначила ещё дома. Лежали в кармане пальто. Одежда — пальто висело в шкафу, а под ним можно надеть что-то тёплое. Но если бежать ночью, нужно тихо. Тихо и быстро. Выход — чёрный ход. Она нашла его, когда однажды осмелилась пройти чуть дальше по коридору первого этажа. Дверь без таблички, просто железная створка, которая вела в сад. А из сада — на улицу. Она ждала. На четвёртый день Кэнтаро вернулся. Юкико услышала его голос в холле, когда спускалась к ужину. Сердце упало куда-то в живот. Она хотела развернуться и убежать обратно в комнату, но ноги не слушались. — А, Юкико, — он стоял внизу, смотрел на неё. Трезвый. Холодный. — Иди сюда. Она спустилась. Подошла, остановилась в двух шагах. — Извини за тот вечер, — сказал он буднично, будто речь шла о разлитом чае. — Много выпил. Не повторится. Она не поверила. Ни одному слову. — Хорошо, — ответила она тихо. Он кивнул и ушёл в кабинет. Тем вечером Юкико вновь не могла уснуть. Лежала и смотрела в потолок, прислушиваясь к каждому шороху. Он пришёл ближе к ночи. Она не слышала шагов — видимо, он разулся. Просто дверь открылась, и он вошёл. Трезвый. Молчаливый. Юкико замерла, притворяясь спящей. Но он не повёлся. — Не притворяйся, — сказал он тихо. — Я знаю, что ты не спишь. Она открыла глаза. Он стоял рядом с кроватью. Смотрел на неё сверху вниз. В руке — бутылка. Снова пьяный? Нет, глаза слишком ясные. Просто злой. — Я много думал, — сказал он. — Ты моя. По документам, по закону, по правде. А ведёшь себя как чужая. — Я… я не… — Молчи. Он сел на кровать. Юкико вжалась в спинку, но бежать было некуда. — Ты красивая, — сказал он, глядя на неё. — Я не дурак, понимаю. Молодая, цветущая. А я старый. Но деньги у меня есть. И власть. Так что ты будешь моей. Хочешь ты этого или нет. Он протянул руку и коснулся её щеки. Юкико дёрнулась, будто её ударили током. — Не трогайте меня. Он усмехнулся. — А то что? И рванул её за пижаму. Ткань затрещала. Юкико закричала, забилась, но он был сильнее. Навалился сверху, прижимая к кровати. Запах перегара, пота, злости. — Пусти! — она била его куда попало, но он даже не замечал. — Пусти, сволочь! — Кричи громче, — прохрипел он. — Всё равно никто не придёт. Сато уехала. Юкико захлебнулась ужасом. Она поняла: это конец. Если она не сделает что-то прямо сейчас, случится то, после чего жить не захочется. Она перестала бить его. Замерла. Кэнтаро на секунду опешил. — Что, сдалась? И в этот миг Юкико изо всех сил ударила его коленом в пах. Он взвыл, скрутился, отпустил её. Юкико выскочила из кровати, рванула к двери. Босиком, в разорванной пижаме, не чувствуя ничего, кроме животного страха. Она бежала по коридору, вниз по лестнице, к чёрному ходу. Пальцы не слушались, когда она дёргала засов. Но дверь поддалась. Холодный воздух ударил в лицо. Ночь. Тишина. Сад. Юкико побежала через сад, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, камни впивались в босые ноги. Она не чувствовала боли. За спиной заорал Кэнтаро: — Стоять! Вернись, сука! Она не обернулась. Калитка. Толчок. Улица. Она бежала. Не зная куда. Не понимая, где находится. Просто бежала, потому что остановиться значило умереть. Лёгкое платье, босые ноги на ледяном асфальте, ветер, пронизывающий до костей, и дикий, животный страх, гнавший её вперёд. Она бежала и не чувствовала холода. Потому что внутри было горячее, чем в аду.