В палитре тумана

Сказать, что Снейп изменился, — это вообще ничего не сказать. С ним явно происходило что-то не то, и это странное поведение тянулось за ним еще с того самого момента в мастерской у Тома. Со стороны, конечно, всё выглядело вполне буднично: любой случайный прохожий, увидев его сейчас, уверенно бы сказал, что это самое обычное, нормальное поведение человека. Но я-то знал его уже не первый месяц. Наблюдая за ним изо дня в день, я слишком хорошо изучил его привычки, и нынешние перемены в его действиях и реакциях были максимально далеки от того, как он вел себя обычно. Во-первых, в его голосе появились непривычно спокойные тона. Куда-то делась та вечная, давящая серьезность и тот самый менторский, учительский тон, который я, конечно, воспринимал как должное, но который в то же время меня жутко раздражал. Раньше мне то и дело приходилось мысленно закатывать глаза, когда в мой адрес летели очередные нелестные замечания. Да, фирменный сарказм никуда не делся — эта черта, кажется, уже намертво срослась с его личностью, — но общие изменения всё равно бросались в глаза. Вместо того чтобы, как обычно, поучать меня и тыкать носом в каждую ошибку, Снейп теперь спокойно объяснял, почему именно не стоит делать так или иначе. Он раскладывал всё по полочкам и, опять же, давал дельные советы, как сделать рисунок лучше. Казалось бы, передо мной идеальный учитель в мире, о котором можно только мечтать, но эти перемены меня только сильнее напрягали. Человеческий характер не может измениться по щелчку пальцев на пустом месте, для этого обязательно должны быть веские причины. Особенно, если это дело касалось Снейпа. Во-вторых, он стал чаще мне улыбаться. Конечно, не в том смысле, что во все тридцать два зуба — в таком случае я бы точно решил, что у Снейпа окончательно поехала крыша, — а своей особой, какой-то доброй ухмылкой. В ней больше не было прежней издевки или снисходительности. Это была легкая, едва заметная улыбка, которая появлялась на его лице, когда я что-то увлеченно рассказывал, комментировал или просто делился мыслями. Происходило это, конечно, не так часто, как у обычных людей, но определенно намного больше, чем раньше. До этих пор я вообще был уверен, что этот человек высечен из камня и не способен на простые человеческие проявления, а оказалось, нет — какие-то положительные эмоции ему все же были не чужды. И подобных новшеств было еще много, целая куча мелочей, которые в какой-то момент просто взяли и изменились. Я никак не мог уловить ту самую точку отсчета — после чего именно это случилось и почему он стал вести себя иначе. Сперва, конечно, очень хотелось списать всё на банальное «мне кажется» и собственную мнительность, но ровно до тех пор, пока я в очередной раз не пришел к нему в мастерскую. Я привычно поздоровался с ним, он спокойно ответил на приветствие, а потом, совершенно буднично глядя на меня, добавил: — Может, у вас есть какие-нибудь пожелания насчет урока? Он ведь никогда раньше не спрашивал, чем бы я хотел сегодня заняться. Учитель всегда ставил меня перед фактом, и я без лишних вопросов делал то, что от меня требовалось. А тут мне внезапно дали выбор, от чего я даже как-то растерялся и не сразу нашёлся что ответить. — Я могу выбрать? — на всякий случай уточнил я, чтобы убедиться, что не ослышался. — Конечно, — совершенно спокойно отозвался Снейп и снова одарил меня той самой легкой, едва заметной усмешкой. — Смелее. Кстати, хоть он и прекратил наконец называть меня исключительно по фамилии, было отчетливо видно, что обращаться ко мне просто «Гарри» ему пока психологически тяжело. Из-за этого барьера он нашёл своеобразный компромисс: теперь в его словах чаще всего не проскальзывало вообще ничего — ни моя фамилия, ни моё имя, словно он сознательно избегал этих обращений, чтобы лишний раз не спотыкаться. Я только удивленно похлопал глазами, все еще не до конца веря в происходящее. — Я даже как-то не знаю… Прямо всё, что я захочу? — Не заставляйте меня пожалеть о том, что я дал вам этот выбор, — на усталом выдохе произнес он, слегка качнув головой. — Заканчивайте допрос. Да, вы можете выбрать всё, что захотите. Только, разумеется, строго в рамках художественной деятельности. А то попросите сейчас научить вас колесо делать или жонглировать. Вряд ли я буду компетентен в подобного рода занятиях. Я тихо засмеялся, оценив его шутку, отчего атмосфера в мастерской стала еще более свободной. — Да я понял, — окинув взглядом всю его мастерскую с кучей разнообразных материалов на полках, я несколько секунд подумал и вдруг осознал, что есть одна конкретная вещь, которой мы до сих пор ни разу не касались на занятиях. — Сэр, а можно мы сегодня возьмем за основу для урока масло? Его брови от такого предложения слегка приподнялись, выражая искреннее удивление, смешанное с легким скепсисом. — Вот вам оно не дает спокойно жить, — с иронией заметил он, внимательно посмотрев на меня. — С чего вдруг у вас возникло такое рвение именно к этому материалу? — Просто это то, что мы постоянно обходим стороной, — честно объяснил я. — А поскольку вы сами дали мне выбор, я хочу наконец-то до него добраться и попробовать, на что это похоже. Можно? Снейп смерил меня оценивающим взглядом, выдержал короткую паузу и сказал: — Хорошо. Масло так масло. — Учитель поднялся из-за своего стола, за которым сидел всё это время, неторопливо отошел к высокому стеллажу, заставленному банками и коробками, и принялся перебирать тюбики, внимательно осматривая каждый из них на предмет нужных цветов. Не оборачиваясь ко мне, он мимоходом спросил: — Что именно планируете писать? — Если честно, в голове сейчас абсолютно никакой конкретной идеи, — признался я, решив не выдумывать ничего на ходу. Да и что бы я успел придумать за эти пару минут? Я всё еще пребывал в легком шоке от того, что мне вообще без лишних споров позволили взять масло. В итоге получилось даже немного смешно: я так долго об этом мечтал, упорно добивался своего, а когда наконец получил желаемое, то попросту растерялся и понятия не имел, с чего начать. Смешно. Снейп только понимающе хмыкнул, стоя спиной ко мне и продолжая методично откладывать в сторону один тюбик за другим. Сперва я подумал, что он сортирует краски и убирает ненужные цвета, но в голове тут же всплыл логичный вопрос: зачем тогда выкладывать их в отдельное место? Наконец до меня дошло, что все эти тюбики он собирается отдать мне для работы. Я-то наивно полагал, что мне в лучшем случае выделят пару базовых цветов и скажут крутиться как хочешь, а там на поверку собиралась уже чуть ли не вся палитра радуги. — Каждый уважающий себя художник хоть раз в жизни должен написать натюрморт. Это своего рода негласное правило, база, с которой все начинают, — спокойно произнес он. Взяв последний тюбик, Снейп наконец повернулся и выжидающе поднял на меня глаза. — Готовы? — Ну, раз другой идеи у меня всё равно нет, то да, готов, — ответил я, смирившись с выбором. Натюрморт так натюрморт, в конце концов, для первого знакомства с маслом это действительно был лучший вариант. — Я вас не тороплю. У нас предостаточно времени для реализации ваших фантазий, — Снейп достал из своих запасов совершенно чистый, натянутый холст и уверенным движением зафиксировал его на мольберте. Затем он собрал все приготовленные тюбики масла, словно какой-то своеобразный букет, и аккуратно перенес их на мой рабочий столик. Обычно я держал там только кисти и стакан с водой, а теперь всё это свободное пространство заняли краски. Я присмотрелся к ним поближе: судя по идеальному внешнему виду, тюбики были совершенно новыми, будто их только-только принесли из художественного магазина. От осознания этого факта я почувствовал еще большую ответственность за предстоящую работу, и в моей голове промелькнуло сомнение: а правильный ли выбор я сделал? Снейп каждый раз без лишних слов выделял мне новые холсты, которые сами по себе стоили недешево, а тут еще и раскошелился на профессиональное масло. Впрочем, отступать было поздно. Чтобы немного успокоиться, я стал размышлять о сути задания. Что вообще такое натюрморт? По сути, это просто статичные предметы, которые неподвижно стоят перед тобой: обычные фрукты, ваза или красиво расставленные книги. Они никуда не спешат, и твоя задача — грамотно запечатлеть их на холсте. Так что идея казалась в данный момент самым удачным вариантом как для начинающего. Снейп ненадолго отлучился и вскоре вернулся из кухни, притащив пару яблок, спелую грушу, изящную глиняную вазу и еще какие-то мелочи. Он принялся неторопливо выставлять всё это в красивую, гармоничную композицию на столике прямо напротив меня. Когда последний предмет занял свое место, учитель отошел на пару шагов в сторону, пригляделся ко всему этому своим цепким профессиональным взглядом и удовлетворенно кивнул: — Думаю, этого достаточно. Можете приступать. Я на всякий случай накинул плотный рабочий фартук, чтобы ненароком не заляпать маслом чистую одежду, в которой мне еще предстояло добираться домой. Сделав шаг к мольберту, я замер и тяжело вздохнул, мысленно настраиваясь на нужный лад и по привычке проговаривая про себя, что всё обязательно получится. Похоже, эта немая сцена и подготовка затянулись слишком надолго, потому что у меня над ухом раздался знакомый вкрадчивый голос: — Если хотите, можете дойти до церкви неподалеку отсюда и хорошенько помолиться. Работа вас подождет, — слегка съязвил Снейп, тихо хмыкнув. — Очень смешно, — я всё-таки не удержался и демонстративно закатил глаза, поворачиваясь к нему. — Я волнуюсь. Боюсь всё окончательно запороть. — Почему? Как можно, как вы выразились, запороть обыкновенное яблоко? — Снейп слегка приподнял бровь, искренне недоумевая из-за моих масштабов трагедии. — Там ведь рисовать-то почти нечего. — Это для вас там почти нечего, а для меня это будет целый процесс, — упрямо возразил я. — Это моя самая первая работа с маслом. Мне мало того, что нужно правильно учесть все пропорции, так еще и придется на ходу знакомиться со спецификой нового материала. И очень не хотелось бы переводить его впустую, бездумно намешивая краску на палитре. — Зря вы так думаете, — равнодушно отозвался учитель, переводя взгляд на выставленную композицию и лениво поправляя край салфетки под вазой. — Вы еще даже работу не начали, а уже сознательно усложняете себе жизнь на ровном месте. Это ведь не итоговый экзамен, а всего лишь ознакомительный урок. Если в конечном счете вместо круглого яблока у вас на холсте получится черная дыра, то это будет означать только одно: нам есть чему учиться. — Я боюсь впустую перевести хороший, дорогой материал, — признался я, уже начиная искренне сомневаться в том, что идея с маслом была такой уж удачной. И что мне на месте не сиделось? О чем я вообще думал, когда просил его об этом? — Я признателен, что вы цените вещи, пусть даже они и чужие, — Снейп скрестил руки на груди. — Но будь я в вас не уверен, я бы вряд ли позволил вам вообще к ним прикасаться. Поверьте, я умею считать свои деньги. — То есть… вы в меня верите? — от неожиданности я даже замер с кистью в руке, уставившись на него во все глаза. — После этой утомительной беседы — уже значительно меньше, — сухо парировал он. — Мис… Гарри, давайте мы уже наконец начнем, пока мое терпение окончательно не иссякло. В мои планы на сегодняшний вечер совершенно не входило искусственно поднимать ваше эго. Я быстро виновато кивнул, решив больше не испытывать судьбу, и наконец повернулся к холсту. И пока он не видел, улыбнулся. Он наконец-то назвал меня Гарри. Мысленно молясь всем богам сразу, я выдавил первую порцию краски на палитру и сделал первый мазок. Сперва нужно было сделать набросок и наметить, где именно будут расположены предметы на моем полотне, прежде чем приступать к полноценной работе красками. Когда с разметкой было покончено, я уже собирался было перейти к детальному рисованию, но Снейп, который всё это время бесшумно стоял позади меня и внимательно наблюдал за каждым движением, вовремя меня остановил. Он посоветовал не торопиться и ни в коем случае не вырисовывать мелкие элементы сразу. По его словам, в масляной живописи всегда нужно придерживаться золотого правила: идти от общего к частному. Сначала следовало заложить основу, прописать большие цветовые пятна и распределить основные массы света и тени, и только потом уделять внимание нюансам. Я послушно последовал его совету, за что удостоился короткого «верно». Когда на холсте наконец обозначились общие формы и объемы предметов, я всё же решил начать детализацию с яблока. Оно было красивого, насыщенного зеленого цвета с ярким красным пятнышком на боку. Я перевел взгляд на столик с масляными красками и быстро отыскал тюбики с зелеными оттенками. Только вот их там оказалось целых три штуки: салатовый, глубокий изумрудный и совсем темно-зеленый. Я поочередно посмотрел на каждый из них, затем снова посмотрел на настоящее яблоко в композиции и с легким замешательством понял, что ни один из этих чистых цветов из тюбика мне абсолютно не подходит. — Я не знаю, какой именно зеленый брать, — признался я, в растерянности крутя тюбики в руках. — Мне сложно выбрать между этими тремя. — Как для художника, это вообще не должно быть для вас проблемой, — спокойно пояснил Снейп, привычно заведя руки за спину. — В вашем распоряжении целая палитра, и у вас всегда есть возможность смешать несколько цветов, чтобы добиться нужного оттенка. — Он потянулся к столу, взял изумрудный тюбик и какое-то время задумчиво разглядывал его, после чего на его лице появилась едва заметная, легкая ухмылка. Он поднял свои омуты на меня и добавил: — У вас глаза точно такого же цвета. Между прочим, я давно заметил, что у вас глаза прямо как у вашей… — учитель резко осекся на полуслове. Его глаза на мгновение слегка расширились, и он тут же быстро добавил: — скатерти. Как у вашей скатерти в кафе. — Эм… спасибо… — недоверчиво протянул я, косясь на него. Скатерть? Ну да, у нас в кафе некоторые столы действительно были покрыты такого цвета скатертями, но это в любом случае был, пожалуй, самый странный комплимент в моей жизни. Я по лицу видел, что он изначально собирался сказать совершенно другое слово, но в последний момент резко осекся, выдав в итоге то, что вышло. Выглядело это максимально неловко. И в этот момент в моей голове невольно всплыл тот самый недавний сон, в котором мы тоже почему-то обсуждали зеленый цвет и мои глаза. Только вот тот сон, в отличие от этой реальности, был куда приятнее, да и Снейп там не пытался сравнивать меня с общепитовским текстилем. Заметив мой долгий взгляд, учитель заметно нахмурился и спросил с привычной строгостью в голосе: — У меня что-то на лице? — Что? Нет, всё в порядке, — растерянно отозвался я, совершенно не ожидая такой мгновенной смены эмоций. Еще секунду назад он вел себя совершенно иначе, а сейчас смотрел на меня так, будто я в чем-то серьезно провинился перед ним. — Тогда почему вы так уставились на меня? — незамедлительно последовал второй вопрос, в котором сквозило явное раздражение. — Продолжайте работу и не тяните резину. Время идет. — Извините, — я быстро отвернулся, возвращаясь к холсту. Буквально через пару секунд за моей спиной раздались шаги: Снейп стремительно вышел из мастерской, плотно прикрыв за собой дверь. В итоге я простоял в полном одиночестве минут двадцать, пытаясь самостоятельно разобраться с красками, прежде чем он наконец вернулся обратно. К моему облегчению, выглядел он уже куда более спокойным и собранным. А еще, когда он снова встал неподалеку от моего мольберта, я уловил легкий запах табака, который теперь отчетливо от него исходил — похоже, все эти двадцать минут учитель провел на балконе за сигаретой. В последнее время я вообще стал довольно часто замечать этот запах, но он совершенно не был чем-то неприятным или едким, от чего обычно першит в горле и слезятся глаза. Напротив, табачный дым как-то очень удачно и тонко смешивался с его привычным строгим одеколоном. Эта терпкая нотка даже по-своему придавала его образу какой-то особый, неуловимый шарм. — Отвлекитесь. Вам нужно сделать перерыв, — раздался за спиной голос Снейпа спустя примерно час моей упорной и довольно изнурительной работы у мольберта. Учитель подошел ближе, держа в руках две кружки, над которыми клубился густой горячий пар. Он молча протянул мне одну из них: внутри, как я и ожидал, оказался чай с молоком и, на все сто процентов, с парой ложек сахара. За то время, что я ходил к нему в мастерскую, эти короткие перерывы незаметно превратились в какую-то общую традицию, и Снейп теперь помнил, какой именно чай я люблю. К тому же с каждым разом я всё больше убеждался в том, что все эти печенья, пряники и конфеты, которые он регулярно приносил к нашему чаепитию, покупались специально для меня. Доказать это я, конечно, никак не мог, но факты говорили сами за себя: за всё время наших посиделок сам он ни разу не прикоснулся ни к одной сладости, ограничиваясь только голым чаем. Я и сам поначалу из вежливости не решался брать угощение, пока Снейп силой не заставил меня съесть пару штук, ворчливо сославшись на то, что всё это добро у него в шкафу только зря запылится, а выкидывать потом будет жалко. А я что? Я слишком хорошо знал, что такое по-настоящему голодные времена, так что для меня выкинуть еду было самым настоящим кощунством, и спорить я не стал. Но я прекрасно понимал, что вся эта его показная ворчливость про «запылится и выкидывать жалко» была чистой воды манипуляцией. Впрочем, надо признать, сработала она безотказно, и отказываться от угощения я больше не пытался. После недолгой, спокойной беседы и чашки горячего чая мне пришлось вернуться к мольберту. Я продолжил свою работу, но теперь всё это происходило под неестественно пристальным, тяжелым взглядом его черных глаз, который буквально прожигал мне спину. Меня это ужасно напрягало и сбивало с толку. Пытаясь справиться с волнением, я начинал чересчур скрупулезно контролировать каждое свое движение по полотну и, как назло, из-за этого излишнего усердия то и дело совершал глупые ошибки. Снейп тут же их замечал, негромко комментировал и заставлял исправлять. Я был абсолютно уверен: не стой он сейчас у меня над душой, этих промахов было бы в разы меньше, а кисть двигалась бы куда увереннее. — Как для начала, этого вполне достаточно, — прервал он меня в какой-то момент, когда я в очередной раз занес кисть над палитрой. — Но я ведь еще даже не закончил, — я замер и непонимающе уставился на учителя. Картина в моем понимании была явно недописана: как минимум я еще не успел расставить финальные блики на предметах, да и тени на столе оставались едва намеченными, требуя нормальной прорисовки. — Как я уже сказал вам ранее, эта работа была нужна лишь для того, чтобы я мог наглядно увидеть ваши пробелы, — спокойно и веско возразил он. — Я подчеркнул для себя некоторые критические моменты, и именно их мы детально подтянем на следующих занятиях. — Хорошо, ладно, — послушно кивнул я, признавая его правоту. Я начал неторопливо снимать рабочий фартук, развязывая лямки, пока Снейп тем временем подошел к своему рабочему столу, взял тяжелый стул и перенес его на пару метров от моего мольберта. Он устроился на нем, расслабленно откинувшись на деревянную спинку, слегка расставил колени и привычно скрестил руки на груди. Внимательно посмотрев на меня снизу вверх, он ровным голосом произнес: — А теперь презентуйте мне эту картину. Я так и застыл на месте с полуснятым фартуком в руках, растерянно моргая. — Презентовать? — переспросил я, решив, что мне послышалось. — Именно. Представьте, что я — ваш потенциальный покупатель, который в принципе готов выложить за эту работу кругленькую сумму, но ему чертовски интересно узнать её предысторию и смысл, чтобы окончательно понять, достойна ли она вообще моих денег. Я нахмурился, с сомнением покосился на свое скромное полотно и честно признался: — Но там же нет абсолютно никакой истории. Это просто глиняная ваза и обыкновенные фрукты со стола. — Разумеется, сейчас это так, — Снейп снисходительно хмыкнул, слегка качнув головой. — Но что мешает вам заявить, будто эта самая ваза когда-то являлась личной собственностью Наполеона, но трагически не дожила до наших дней? И теперь единственное вещественное подтверждение того, что она вообще существовала и выглядела именно так — это ваша картина. Вот вам и готовый сюжет. На самом деле выдумать особую, интригующую историю для обывателей очень просто, но благодаря такой легенде ваша работа автоматически дорожает в два, а то и в три раза. Поверьте, порой даже самым талантливым художникам приходится прибегать к подобным методам, чтобы банально выжить впроголодь и заработать себе на кусок хлеба. — А вы сами… прибегали к такому? — с неподдельным интересом поинтересовался я. — И не раз, — совершенно спокойно и без тени смущения подтвердил учитель. — То есть вы хотите, чтобы я сейчас банально соврал? — Можете называть это как вам угодно, Гарри, — Снейп повёл плечом, ничуть не смутившись моей прямоты. — На данный момент меня интересует исключительно то, насколько хорошо у вас подвешен язык и способны ли вы в будущем грамотно преподносить плоды своего труда. Умение правильно презентовать собственную картину — это без малого восемьдесят процентов коммерческого успеха. Посмотрите на тот же «Черный квадрат» Малевича. С технической точки зрения это ведь действительно просто геометрическая фигура, но мировую славу полотно снискало именно благодаря тому, какой монументальный смысл был в него вложен автором. Малевич вовремя провозгласил свой квадрат «нулём форм» — некой абсолютной точкой отсчёта, за которой открывалось совершенно новое, беспредметное творчество. Художник во всеуслышание называл его «первым шагом чистого искусства», «лицом новой эпохи» и «зародышем всех мыслимых возможностей». И этого оказалось достаточно. Сегодня эту работу знает каждый второй человек, потому что люди смотрят на холст и видят там не просто слой темного пигмента, а всю ту масштабную философию, которую озвучил мастер. Именно так и работает настоящее искусство, и вам пора бы это усвоить. Я тяжело вздохнул, понимая, что задача передо мной стоит далеко не самая простая. Идя сюда, я-то наивно полагал, что сегодня мне придется исключительно рисовать и осваивать капризное масло, но никак не заниматься вымыслом. Фантазией я обделен не был, но вот так, без подготовки, с ходу выдать нечто коммерчески привлекательное казалось непосильной задачей. — А можно мне дать хотя бы пару минут, чтобы немного подумать? — с надеждой спросил я, переводя взгляд на учителя. — Конечно, думайте, — великодушно согласился Снейп, однако тут же красноречиво скользнул глазами по своим наручным часам. — У вас есть немного времени, но желательно все же поторопиться. Время уже близится к десяти вечера, а вам еще нужно будет добраться домой. Я снова повернулся лицом к картине, судорожно пытаясь сообразить и выстроить хоть какую-то сносную историю с чистого листа. Молчание затягивалось, и нужно было срочно что-то говорить. Причем желательно говорить что-то умное и концептуальное, в духе того же Малевича, но в голове, как назло, от паники и усталости крутилась какая-то полнейшая, несвязная чушь. — Ну… в общем… — выдавил я, неловко переступая с ноги на ногу, поворачиваясь к нему всем корпусом и судорожно сжимая в кулаках несчастный фартук. — Эта ваза… она, понимаете, на самом деле мистическая. Её давным-давно слепил один бродячий монах. Из… из очень редкой, священной глины, которую он копал исключительно… ночью. В полнолуние! Нет, подождите, не в полнолуние, в грозу! Прямо под проливным дождем копал, вот, чтобы земля напиталась силой стихии. Я робко покосился на Снейпа, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию, но лицо художника оставалось абсолютно непроницаемым, словно высеченным из камня. От этого гнетущего молчания в висках застучало, голова заболела еще сильнее, и я заговорил быстрее, постоянно спотыкаясь на полуслове и не успевая фильтровать собственный бред: — И этот монах, он… он к тому же был слепой. На один глаз. Или даже на оба… Нет, если на оба, как бы он её тогда ровно слепил? В общем, он очень плохо видел. И когда он выкручивал её на гончарном круге, он случайно… обронил прямо внутрь сырой глины свой… зуб! — на этом моменте я мысленно дал себе сокрушительную, отрезвляющую пощечину, но отступать посреди тирады было уже поздно. — Да, самый настоящий зуб. Мудрости. И поэтому теперь каждый, кто наливает в эту вазу обычную воду, ну… или ставит туда свежие цветы… он сразу же становится очень умным. Но только ровно наполовину. — Наполовину? — с явным сомнением переспросил Снейп, слегка наклонив голову набок. — Ну да, именно! — отчаянно подхватил я, изо всех сил пытаясь удержать ускользающую мысль и развить этот абсурд до конца. — В смысле, левое полушарие у человека в этот момент работает на полную мощность, а правое… ну, отдыхает. И вот эти фрукты, которые лежат рядом на скатерти, они ведь тут тоже находятся не просто для красоты. Особенно вот это зеленое яблоко с красным боком. Оно… оно на самом деле с глубокой личной историей. Снейп продолжал сидеть неподвижно, молча выжидая, что еще выдаст моя воспаленная фантазия. Я шумно сглотнул, чувствуя, как предательски пересыхает в горле, и продолжил, безостановочно перебирая пальцами плотную ткань фартука: — В общем, это самое яблоко… его в тайне сорвал один молодой человек в цветущем саду своей… ну, любимой девушки. Он безумно хотел сделать ей предложение, понимаете? Но её суровый отец был категорически против их брака, потому что парень был всего лишь бедным, никому не известным… художником. Да, точно. И в итоге отец запер несчастную девушку в комнате под замком, а парня с позором прогнал со двора. И этот парень, уходя из поместья, забрал с собой на память только это яблоко, как… как единственный осязаемый символ их внезапной разлуки. Он бережно хранил его… э-э-э… в специальном сундуке с сухими опилками, чтобы оно каким-то чудом не испортилось и не сгнило. Очень долго хранил, буквально несколько лет! И каждый раз, когда он открывал этот сундук и смотрел на него, он горько плакал. А потом… в общем, они с той девушкой так больше никогда и не встретились, но яблоко… оно навсегда стало символом… вечной несчастной любви. Вот. Я наконец замолчал и остро почувствовал, как уши начинают гореть густым пунцовым цветом от стыда за собственное красноречие. Моя «гениальная» презентация со стороны звучала как самый настоящий бред сумасшедшего, в котором смешались слепые монахи, зубы мудрости и несчастные влюбленные. Стараясь больше не смотреть на злополучное яблоко, я медленно перевел взгляд с несчастной картины на Снейпа, с замиранием сердца ожидая от него окончательного вердикта. — Значит, сундук с опилками и символ разбитого сердца, — медленно, словно пробуя каждое слово на вкус и оценивая степень его нелепости, повторил Снейп. Он выдержал паузу, а затем вынес приговор: — Ну… это плохо. Прямо скажем, очень плохо. Будь я тем самым богатым покупателем, я бы не заплатил за эту историю и вашу картину ни единого пенса. — Ну а что вы вообще хотели от меня услышать? — тут же горячо начал я, пытаясь хоть как-то оправдать свой очевидный провал. — Это ведь была чистая, спонтанная импровизация. Будь у меня в запасе хотя бы больше времени, я бы придумал куда более складную, логичную и интересную историю. — Ладно. В принципе, я изначально и не рассчитывал услышать здесь что-то по-настоящему фееричное, — учитель хлопнул себя ладонями по коленям и уверенно встал на ноги, неторопливо подходя ко мне ближе. — Но раз уж мы разбираем этот опыт, вы допустили довольно много грубых ошибок. И начнем мы, пожалуй, с самого базового этикета: решив продать мне свой холст, вы даже банально со мной не поздоровались, а сразу, с порога, вывалили на потенциального клиента всю эту сумбурную информацию. — Так я с вами же уже виделся сегодня, сэр, — недоуменно буркнул я. — Зачем мне еще раз здороваться? — Вы здоровались с Северусом Снейпом, вашим учителем, а вот там, — он выразительно указал рукой на пустой стул, — сидел ваш потенциальный покупатель. Не путайте. Начинать нужно было с делового приветствия. Желательно было бы еще тонко польстить клиенту, добавив, что для вас это большая честь — презентовать перед ним свою работу. Поверьте, богатые и влиятельные люди больше всего на свете не любят тратить свое время попросту. Время для них — это реальные деньги. И раз уж они снизошли до того, чтобы уделить вашей картине внимание, значит, в ней действительно что-то есть. Вам лишь оставалось ослепить меня красивой, уверенной историей, а не тем жалким подобием сюжета, которое вы мне только что наговорили. Снейп без лишних слов забрал из моих пальцев замученный фартук и откинул его в сторону на рабочий стол. — Если вы будете стоять перед клиентом как скромная леди на первом балу и постоянно тушеваться, переминаясь с ноги на ногу, то покупатель сразу же подсознательно решит, что перед ним неуверенный дилетант, а не профессионал своего дела. А у дилетантов картины не покупают. Учитель неторопливо обошел, встал прямо позади меня и уверенно положил свои тяжелые ладони мне на плечи. Он принялся медленно и ощутимо разминать мои затекшие мышцы, и негромко продолжил над самым ухом: — Расслабьтесь наконец. Вы слишком сильно напряжены, это вам только мешает. И если Снейп всерьез полагал, будто после этих слов и действий я смогу хоть немного расслабиться, то он глубоко ошибался. На самом деле этот внезапный тактильный контакт напряг меня еще сильнее прежнего, и мое тело снова принялось выдавать неконтролируемые реакции против моей собственной воли. В попытке вернуть над собой контроль я опустил руки и незаметно для него стал изо всей силы царапать ногтями чувствительную внутреннюю часть ладони — этот старый трюк обычно помогал переключить внимание и немного отвлечь взвинченный мозг, но сейчас физическая боль помогала откровенно плохо. Пальцы Снейпа продолжали методично разминать мои плечи, и от этой пугающей близости сердце в груди заколотилось с удвоенной силой, окончательно лишая меня возможности здраво мыслить. — Ваша уверенность в собственной картине тоже решает очень многое, — негромко продолжал Снейп, и его пальцы все так же размеренно давили на мои плечи. — Не нужно постоянно прятать глаза и испуганно смотреть в пол. Смотрите на своего собеседника четко, прямо и, может быть, даже с легким вызовом. Только так вы сможете окончательно убедить его в том, что вашу вазу действительно слепил слепой монах, а яблоко на холсте — это не просто фрукт, а великий символ неразделенной любви. Если бы вы прямо сейчас рассказывали весь этот сумбур с непоколебимой уверенностью в голосе, я бы, возможно, даже поверил вам. — Да как в этот бред можно вообще поверить, даже если говорить уверенно? — сказал я, изо всех сил стараясь держать голос ровным и не выдавать своего взвинченного состояния. — Всё дело в подаче, Гарри. Уверенные в себе люди способны внушить толпе и не такое, это чистая психология. Всё зависит исключительно от вас и от того, как именно вы преподнесете плоды своего труда, — он наконец опустил руки, прекращая эту затянувшуюся тактильную экзекуцию, от чего я мысленно облегченно выдохнул, чувствуя, как к плечам возвращается былая свобода. Снейп неторопливо отстранился, сделал шаг в сторону и снова встал прямо предо мной, заглядывая в лицо. — И это, к слову, будет вашим домашним заданием — подготовить полноценную презентацию для картины с учетом всех моих сегодняшних замечаний. — Для этой? — я растерянно указал пальцем на свое незаконченное полотно. — Нет, для любой другой, которую вы напишете к нашему следующему занятию, — спокойно пояснил учитель. — Что именно там будет изображено — на ваше усмотрение, ограничивать вас в сюжете я не стану. Мне главное понять, насколько хорошо вы усвоили сегодняшний урок, и наконец-то услышать от вас качественную презентацию. — Понял. Будет сделано, — послушно согласился я, а про себя уже начал соображать, в какой именно момент мне лучше отпроситься у Сириуса, чтобы выкроить время, выскочить в соседний район и купить всё необходимое для этого домашнего задания. Как минимум мне срочно требовался новый чистый холст, ведь пытаться писать маслом на обычном альбомном листе бумаги было бы как-то совсем несерьезно и технически неправильно. — Держите, — словно с легкостью прочитав мои хаотичные мысли, спокойно произнес Снейп. С этими словами он протянул мне небольшой новый холст на подрамнике, поверх которого аккуратно лежали тюбики точно таких же масляных красок, какими я только что работал в его мастерской. Естественно, я далеко не сразу взял этот подарок, замерев на месте и красноречиво, с явным укором уставившись прямо на учителя. Опять он принялся за свое. Тёмные глаза Снейпа прищурились, уловив моё внутреннее сопротивление и нежелание принимать материалы. — Даже не начинайте. Держите, у меня уже рука затекла держать всё это, — раздраженно выдохнул он и настойчиво всучил холст с красками мне прямо в руки, не оставив выбора. — Я хочу видеть вашу домашнюю работу выполненной именно на этом полотне и с использованием именно этого масла. Если я увижу другое полотно или другие краски, я вашу презентацию даже слушать не стану. Вы меня хорошо поняли? — Будто бы по готовому рисунку вообще можно как-то различить марку краски, — тихо хмыкнул я, но материалы всё-таки взял. — Поверьте мне на слово, ещё как можно, — сухо отрезал Снейп. — Я слишком хорошо знаю специфику конкретно этого масла. Отличить дешевые краски от качественных для меня не составит никакого труда, так что обмануть меня у вас не выйдет. Надеюсь, вы меня услышали. — Услышал, — окончательно сдался я, не удержавшись от легкой усмешки. — Спасибо, сэр. — Идите уже, — коротко бросил учитель, давая понять, что на сегодня наш затянувшийся урок окончен.

(***)

Сегодня я был там, где хотел бы оказаться меньше всего. А именно кладбище. Мы с Сириусом неторопливо прошли через массивные ворота высокого забора, за которыми нас встретил крупный мужчина по имени Рубеус. Впрочем, местные жители гораздо чаще звали его по фамилии — Хагрид. Он работал здесь смотрителем кладбища и практически всегда находился на своем посту в небольшой кирпичной будке. В строении были предусмотрены широкие окна, позволявшее ему во все глаза глядеть на дорогу и сразу замечать каждого, кто идет по главной аллее. В этой же будке рядом со смотрителем неизменно обитал его верный пес по имени Клык. Собака была ну огромной, настоящим чудовищем, к которому лишний раз лучше было вообще не подходить ради собственного спокойствия. Хотя сам Хагрид при любой возможности добродушно повторял, что Клык грозно выглядит только со стороны, а на самом деле он безобидный и даже муху не обидит. Проверять это утверждение на практике у меня не было ни малейшего желания, поэтому я предпочитал держаться в стороне и посматривал на пса исключительно издалека. Передвигался мужчина всегда очень медленно, совершенно не торопясь, но, несмотря на свой солидный возраст, он был полон сил и искренне любил свою работу. Однажды он даже показал мне старое ружье, которое постоянно держал при себе в будке в целях безопасности и охраны вверенной ему территории. На мой вполне закономерный вопрос, убивал ли он из него кого-нибудь, я всякий раз получал очень туманный и неоднозначный ответ, который оставлял после себя еще больше мрачных подозрений насчет его загадочной персоны. Только гораздо позже Сириус по секрету рассказал мне, что, оказывается, Хагрид в молодости прошел Первую мировую войну. Там он полностью оглох на одно ухо, а вместо правой ноги у него теперь был тяжелый протез, из-за которого он, как выяснилось, и ходил так медленно, слегка припадая на бок. Я даже сперва не поверил словам Сириуса, потому что внешне старик выглядел вполне здоровым, крепким и удивительно сильным для своих лет. Смотритель очень уважал Сириуса, прекрасно зная, что тот в свою очередь прошел уже Вторую мировую войну. Хагрид был искренне рад встретить его снова на своем посту, пускай даже повод для этого визита был весьма печальным. — Я уже, признаться, и забыл, как ты выглядишь, — доброжелательно отозвался он, неторопливо подходя к нам вместе со своим верным Клыком. Хагрид широко улыбнулся и протянул огромную ладонь для приветствия. Сириус тут же крепко пожал её, после чего охранник повернулся ко мне и точно так же протянул руку. Я незамедлительно ответил на этот жест, ощутив его сильное, мозолистое рукопожатие. — К своим, да? Наведаться решили? Сириус грустно усмехнулся и ответил совсем невеселым, глухим голосом: — Да. Сегодня у меня особенный день. Никак не мог его пропустить, — он слегка приподнял в руке пакет с вещами, которые мы вместе выбирали и покупали специально для этого дня. Надо признать, мысли у нас обоих были самыми мрачными, пока мы ходили по магазинам и готовились к этому визиту. — Помню, конечно, всё помню, — понимающе закивал мужчина, тяжело вздохнув и ладонью погладив своего огромного пса по широкой макушке. — Вы там только аккуратнее идите. На днях тут такая ливеняка прошла. На дальних участках теперь грязюки по самое колено намыло. Так что будьте осторожны, не поскользнитесь на глине. — Черт, — негромко выругался Сириус, услышав эту нерадостную новость, и с тревогой заглянул внутрь кулька. — У меня ведь там с собой детская игрушка. Она в такой сырости, наверное, сразу насквозь промокнет и испортится. — А что за игрушка-то? — искренне поинтересовался Хагрид, пытаясь разглядеть содержимое. Сириус приоткрыл пакет, показывая вещь смотрителю, и тот уверенно махнул рукой: — А, ну так это не беда! Ты её прямо на этот пластиковый пакетик сверху и поставь, как на подстилку, тогда всё нормально будет, снизу влагу не впитает. — А ветром её не унесет? — засомневался я, не находя эту идею слишком уж удачной и надежной для открытого пространства. — Да здесь, среди старых деревьев, сильных ветров толком-то никогда и не бывает, — успокоил нас Хагрид, добродушно улыбнувшись в бороду. — Но если переживаешь, то для полной надежности можете просто тяжелые камушки по бокам подложить, чтобы прижать её к земле. Мы еще немного поболтали с охранником и медленно зашагали к нашему конечному пункту назначения — туда, ради чего вообще сюда пришли. На душе скребли кошки. Это было последнее место на земле, куда мне по-настоящему хотелось бы прийти, но я понимал, как важно сейчас поддержать Сириуса. Каждый год, стоило наступить этому дню, начальника будто подменяли. Он ходил чернее тучи и старался ни с кем не разговаривать, из-за чего атмосфера в нашем кафе мгновенно становилась тяжелой и гнетущей. Мы все прекрасно знали причину, а потому лишний раз его не тревожили, да и сами невольно перенимали это мрачное настроение. Эта трагедия никак не была связана с нами, но мы не могли оставаться в стороне, понимая, насколько это ужасно — в один миг потерять абсолютно всю семью. Сам-то я был совсем маленьким, когда лишился родителей. Конечно, у меня тоже есть это горькое чувство утраты, но со временем оно притупилось и стало глухим, совсем не таким острым и разрушительным, как у Сириуса. Мы проходили мимо бесчисленных надгробий, и я заставлял себя смотреть исключительно под ноги. Не разглядывать чужие имена, даты, а у некоторых — даже высеченные на камне причины смерти. Просто не мог. Наваливалась какая-то тяжесть. Когда я оказался здесь впервые, я, наоборот, не пропускал ни одного памятника — глупое детское любопытство заставляло вчитываться, узнавать. Но чем дальше вглубь кладбища мы продвигались, тем меньше становились размеры могильных холмиков. От одного только осознания, чьи именно это захоронения, на глазах выступали слезы и становилось по-настоящему дурно. Поэтому сегодня я покорно шел на полшага позади Сириуса, упрямо уставившись в его спину и глядя на его поникшие, словно придавленные невидимым грузом плечи. И вот мы наконец добрались до нужного участка. Моё состояние и без того было паршивым ещё по пути на кладбище, но сейчас, оказавшись на месте, я держался из последних сил. Впрочем, все мои внутренние метания казались полной ерундой на фоне того, что испытывал начальник. Я скосил глаза на Сириуса, который как раз в этот момент повернулся лицом к двум надгробиям. Он замер на несколько секунд, молча и неподвижно всматриваясь в старые надписи, а затем на его лице вдруг промелькнуло подобие болезненной улыбки, от которой становилось только тяжелее. — Мои любимые… — негромко, почти шепотом произнес Сириус, и в этом тихом голосе было столько скрытой боли, что я всё-таки не сдержался. Слёзы сами собой покатились по щекам, оставляя мокрые горячие дорожки. Чтобы хоть как-то заблокировать этот порыв и поскорее прийти в себя, я резко задрал голову к небу и принялся часто-часто моргать, надеясь, что холодный воздух поможет успокоиться, но совладать с собой никак не получалось. Я никогда не был плаксой и в любых передрягах привык держаться стоически, не позволяя себе лишних эмоций, но такое зрелище выворачивало душу наизнанку, и оставаться безучастным здесь было невозможно. Сириус медленно подошел к одному из надгробий и опустился перед ним на корточки. Он осторожно, едва касаясь, провел ладонью по камню. — Здравствуй, дорогая. Я так скучал по тебе… Господи, как же сильно я скучаю, — тихо заговорил он. Сириус смотрел на них с таким выражением, словно перед ним стоял вовсе не бездушный каменный памятник, а его Линда. Будто он пришел к ней в гости после долгой разлуки, и им по какой-то нелепой причине дозволено видеться всего лишь пару раз в год. Но окружающая реальность была куда страшнее и мрачнее этих иллюзий. «Гарри, держись, черт тебя дери, держись» — мысленно приказывал я себе, из последних сил упрямо уставившись в серое небо. Но слезы плевать хотели на мои приказы: они упорно катились по лицу, затекая за воротник куртки и обжигая шею, а я даже не мог их вытереть, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Из-за застилавших глаза слез я почти не видел, что происходило вокруг, но изредка всё же переводил взгляд на Сириуса. Он совершенно спокойно опустился коленями прямо на сырую, пропитанную влагой землю, даже не думая о том, что испачкает штаны. Мужчина протянул руку и так же мягко погладил уже второе надгробье. — С днем рождения, сынок. И это добило. Я понял, что больше не могу сдерживаться — барьер окончательно рухнул. Слезы хлынули с новой силой, и я поспешил тихо отступить на несколько шагов назад. Мне не хотелось мешать ему, не хотелось нарушать этот тяжелый, личный момент его общения со своей семьей. Я отошел подальше и, уткнувшись лицом в ладони, начал судорожно всхлипывать, изо всех сил стараясь приглушить эти звуки. Питу сейчас исполнилось бы семнадцать лет. Мы были бы почти ровесниками — мне сейчас девятнадцать, а ему навсегда останется пять. Его жизнь оборвали самым жестоким, бесчеловечным образом, лишив даже малейшего шанса на какое-то светлое будущее. До безумия злило то, что кто-то когда-то возомнил себя богом, решив, будто имеет полное право распоряжаться чужими судьбами. И ведь эти твари творили свои бесчинства с пугающей легкостью, словно не людей убивали, а истребляли обычных тараканов. От осознания этой дикой, вопиющей несправедливости внутри всё клокотало от ярости и отвращения. Единственное утешение во всей этой мрачной истории заключалось в том, что Сириус всё-таки сумел похоронить их по-человечески. Каких усилий ему это стоило и как он вообще умудрился отыскать их тела, я даже думать не хочу, чтобы лишний раз себя не накручивать. Но теперь меня согревала хотя бы мысль о том, что у них наконец-то появилось свое место. Место под сенью деревьев, которое отныне принадлежало им одним и где они могли обрести долгожданный покой. Заметив, что я отступил в сторону, а мои плечи начали судорожно вздрагивать, Сириус оставил принесенный пакет возле могил и быстро подошел ко мне. Он крепко, по-отцовски прижал меня к себе, коротко поцеловал в макушку и, уткнувшись в нее, замер, продолжая молча сдавливать меня в объятиях. В этот момент его поддержка была необходима мне как воздух. Я изо всех сил вцепился пальцами в его рубашку, сминая ткань в кулаках, и отчаянно попытался взять себя в руки. Внутри жгло от острого чувства вины: я прекрасно понимал, что Сириусу сейчас самому паршиво и хреново до предела, а тут еще я свалился со своими слезами, которые были совершенно не к месту. Этот эгоизм нужно было срочно прекращать. Я заставил себя сделать несколько медленных, глубоких вдохов и выдохов, концентрируясь на воздухе, наполняющем легкие. Спустя пару минут это помогло — паника отступила, пульс выровнялся, и я наконец полностью успокоился. — Я не представляю, каково тебе сейчас. Это так чудовищно… Мне так жаль, Сириус, правда, так жаль, — глухо говорил я, уткнувшись лицом в его грудь. Он ответил не сразу — выдержал долгую, тяжелую паузу, словно собирался с силами. — Мне кажется, Гарри, что я уже вообще ничего не чувствую, — утомленно произнес он, не разжимая объятий, и его голос прозвучал пугающе бесцветно. — Внутри осталась одна выжженная земля. Я умер в тот же день, вместе с ними. Но уже через секунду эта мертвая тишина сменилась яростью. Голос Сириуса резко изменился, стал жестким, в нем послышался глухой, почти звериный рык: — Ублюдки. Твари. Знал бы я тогда, что эти подонки сотворили с моей семьей, я бы лично перерезал каждому из них горло, как паршивым свиньям. Никогда в жизни им этого не прощу. Для кого-то эта чертова война, может, и закончилась, но для меня она не закончится никогда. От этих слов я напрягся. Отстранившись, я испуганно уставился на Сириуса. — Сириус, ты же не собираешься… — я так и не решился закончить фразу, но мой посыл и без того был предельно понятен. От одной мысли о том, что он может сорваться на какую-нибудь безумную месть, по спине пробежал неприятный холодок. Он посмотрел на меня совершенно пустыми, безжизненными глазами и тихо ответил: — Нет, конечно. Хотя… кто знает. Заметив, как я буквально застыл от ужаса после его двусмысленной оговорки, Сириус криво усмехнулся и поспешил меня успокоить: — Да ладно тебе, расслабься. Всё нормально. Он наконец выпустил меня из своих объятий, развернулся и медленно побрел обратно к могилам. На ходу он негромко бросил через плечо: — Пойду побуду с семьей. Я решил больше ему не мешать и остался стоять на том же самом месте, провожая его взглядом и давая возможность побыть наедине с прошлым. Я правда не хотел подслушивать этот чужой разговор, который на самом деле был тяжелым одиночным монологом, но тихий голос Сириуса то и дело долетал до меня в кладбищенской тишине. Он делился с ними буквально всем, что произошло за год. Рассказывал про дела в кафе, упоминал меня, вспоминал какие-то забавные бытовые истории и кучу других мелочей. Но было кое-что, о чем он упорно молчал. За всё это время Сириус ни единым словом не обмолвился о Стефани. Наверное, где-то глубоко внутри его всё еще жрало чувство вины за то, что он посмел стать счастливым и позволил себе влюбиться во второй раз. Хотя эта девушка совершила настоящее чудо — она подарила ему второе дыхание и вернула к жизни, за что лично я был безумно ей благодарен. Но, судя по этому молчанию у могил, от подсознательного ощущения предательства по отношению к погибшей семье Сириус избавится еще очень не скоро. Закончив свой монолог, Сириус аккуратно расстелил пакет возле надгробия мальчика и бережно усадил на него плюшевую собаку — игрушка была до странности похожа на ту, что когда-то давно была у меня, пока я её не посеял. Рядом, как и положено по их традиции, он поставил маленькую бутылочку сока, которую раньше всегда покупал сыну по привычке. Сегодня она тоже была куплена специально для маленького Пита. Этот ребенок уже никогда не сделает глотка, никогда весело не крикнет: «Спасибо, папочка!», но Сириус всё равно из года в год приносил эти гостинцы, исполняя свой отцовский долг. В последний раз прижавшись губами к холодным камням, Сириус постоял рядом с ними еще несколько минут в абсолютном молчании, а затем глубоко вздохнул, развернулся и медленно пошел со мной в сторону выхода. Мы молча миновали несколько рядов, прежде чем он нарушил тишину. — Спасибо тебе, — негромко произнес Сириус. — За что? — я удивленно повернул к нему голову, не понимая, к чему он это сейчас сказал. — За то, что пошел сегодня со мной. И вообще… просто за то, что ты у меня есть, — он тепло усмехнулся и по-отцовски ласково потрепал меня ладонью по волосам. — Не знаю, говорил ли я тебе это раньше, Гарри, но я… даже без понятия, как правильно выразиться. В общем, считаю твое появление в моей жизни каким-то знаком свыше, что ли. — Нет, впервые от тебя такое слышу, — я действительно растерялся и замер на полушаге, глядя на него снизу вверх. — А почему именно знаком? По лицу Сириуса было заметно, что он колеблется, решая, стоит ли вообще поднимать эту тему. Он пожевал губу, словно взвешивая слова, и в итоге криво усмехнулся: — Да ну, решишь еще, что у старика совсем крыша поехала от горя. — Да брось ты, рассказывай. Сириус снова поджал губы, глядя куда-то перед собой, и наконец заговорил глуховатым, пронизанным воспоминаниями голосом: — Ровно пять лет назад я точно так же торчал здесь, у них. И тогда мне было особенно паршиво, почти до ручки дошел. Я выл тут навзрыд, господи… Мне кажется, мой рев все живые в округе слышали. Помню, как вцепился в землю и без конца твердил, как мне одиноко, что я больше не вывожу эту пустоту. Умолял дать мне хоть какой-то знак, хоть какой-то захудалый смысл и силы, чтобы просто дышать дальше. Сириус на пару секунд прикрыл глаза, словно заново переживая тот день, а затем открыл их и продолжил: — Домой я после этого не поехал — ноги не несли в пустую квартиру. Направился в кафе, хотя изначально твердо решил устроить себе выходной. Не знаю, потянула туда какая-то неведомая сила, и всё тут. Чтобы хоть как-то отвлечься, я принялся остервенело драить зал, перемыл всё, собрал мешки с мусором и пошел выносить их во внутренний двор. Выхожу к бакам, а там ты. Сидишь на корточках в самом углу и ласково гладишь по голове какого-то облезлого маленького котенка. Морда в грязи, ладони черные, одежда на пару размеров больше и висит мешком… Ну чистый оборванец. Ты тогда меня завидел, испугался до смерти и начал испуганно пятиться, вжавшись в стену. А я замер, смотрю на тебя, маленького, и в голове бабахнуло: «Может, это оно? Тот самый знак, о котором я пару часов назад на коленях просил?». Ну а дальше ты и сам всё прекрасно помнишь. — Да… Пять лет. Срок вроде бы и небольшой, а по ощущениям — будто целая вечность прошла, словно всё это случилось в какой-то прошлой, чужой жизни. Я поймал себя на мысли, что уже почти не помню, каково это — чувствовать ту самую, первую, долгожданную свободу от бесконечных бед и серости, которыми был пропитан приют. Мои первые несколько побегов ведь так и не увенчались успехом. Каждый раз приходилось безвольно возвращаться обратно, потому что идти пацану в огромном городе было абсолютно некуда. Естественно, за каждую такую попытку меня наказывали жестко и без жалости, но, вопреки всему, пускаясь в очередной бег, я упрямо надеялся, что этот раз точно станет последним. И в итоге я встретил Сириуса. Сейчас, оглядываясь назад, я без всякого преувеличения и пафоса могу сказать, что этот человек подарил мне настоящую жизнь. Он вытащил меня со дна и дал мне ту самую свободу, о которой я так отчаянно и безнадежно мечтал, замерзая на грязном асфальте у мусорных баков. — Это я тебя должен благодарить, — сказал я. — Если бы не ты, что бы со мной было сейчас… Я даже и думать об этом не хочу. — И не надо, — Сириус коротко кивнул, обнял меня за плечи и крепко притянул к себе, давая понять, что всё уже позади. Больше мы не проронили ни слова — вместе покинули это место. Вернувшись в кафе, я первым делом без сил опустился на свою кровать. Сил на то, чтобы чем-то заниматься, не осталось, поэтому я просто уставился в одну точку перед собой, глубоко увязнув в мыслях о сегодняшнем дне. В голову лезло всё подряд: собственная жизнь, которая то и дело подкидывала проблемы, бесконечные потери, через которые пришлось пройти мне и Сириусу, и эта боль от утраты, от которой никак не получалось отмахнуться. Спустя какое-то время я тихо поднялся со своего места и ушел в туалет, чтобы хоть немного прийти в себя и освежиться. Встав перед раковиной, я открыл кран, набрал в пригоршни прохладной воды и принялся умываться, пытаясь смыть скопившуюся за день усталость и прогнать навязчивые мысли. Затем я выключил воду, неторопливо поднял глаза на висящее напротив зеркало и уставился на собственное бледное отражение, на обстановку позади меня. Я смотрел довольно долго, полностью погрузившись в себя, пока тишину и полумрак комнаты не нарушил легкий треск — прямо над моей головой зажглась лампочка. На самом деле никакой мистики тут не было: старая проводка здесь вечно барахлила, и лампа наконец-то нормально засветилась именно в тот момент, когда в голове, словно по щелчку, родилась по-настоящему гениальная идея для будущей картины. Хоть Снейп тогда открытым текстом сказал, что ему абсолютно без разницы, что именно я нарисую, а главным критерием будет сама презентация работы, мне меньше всего хотелось делать что-то на отвали. Сдать банальщину в духе «посмотрите в этот угол, там нарисован кактус» казалось выше моего достоинства. Я хотел подойти к заданию максимально ответственно, заложить в полотно глубокий смысл и придумать целую историю, которая зацепит зрителя. И пусть Снейп в итоге может вообще никак это не оценить — я делал это в первую очередь для себя, чтобы доказать, что способен на что-то действительно стоящее. Я подорвался с кровати, собрал в охапку все материалы, которые мне выделил учитель, и быстрым шагом направился в зал. Там пространства было в разы больше, а главное — в это время вокруг не было ни души. Абсолютно идеальные условия для работы. Сдвинув пару вещей, я устроился за самым удобным столиком и соорудил из подручных банок и каких-то коробок самодельный настольный мольберт, на который аккуратно водрузил холст. Чистая поверхность полотна замерла в ожидании первого мазка кистью. Я разложил краски, выбрал нужную кисть и на секунду замер, глядя на белый прямоугольник перед собой. Нужно было просто начать. Я глубоко вздохнул, сбрасывая остатки нерешительности, окунул кисть в краску и сделал первое движение.

(***)

— Какое интригующее таинство, — скептически прокомментировал Снейп, красноречиво разглядывая стоящую перед ним на мольберте картину, которую я намеренно повернул к нему обратной стороной холста. Учитель неторопливо прошел через комнату, снова сел на свой привычный стул и точно так же, как и в прошлый раз, расслабленно откинулся на спинку. — Планируете отвлечь меня от сути какими-то дешевыми фокусами и загадками? — Нет, на этот раз я планирую заставить вас купить мою картину, — слегка усмехнулся я, стараясь говорить как можно тверже, хотя внутри всё равно чувствовал навязчивую дрожь во всем теле. Новое полотно было полностью написано, речь заранее продумана и отрепетирована до мелочей. Теперь оставалось самое сложное — окончательно взять себя в руки и презентовать работу по-настоящему достойно, не ударив в грязь лицом. — Ну что ж, посмотрим. Начинайте, я вас внимательно слушаю, — спокойно отозвался Снейп, пристально заглядывая мне в глаза в ожидании первого шага. Я глубоко вздохнул, расправляя плечи, и уверенно приступил к своей заготовленной речи: — Здравствуйте, мистер Снейп. Прежде чем презентовать вам свою новую работу, я бы хотел искренне сказать, что для меня это большая честь — находиться сегодня здесь и рассказывать вам о ней. И я абсолютно уверен, что эта картина не оставит вас равнодушным и обязательно вам понравится. Учитель в ответ лишь мягко, едва заметно усмехнулся, но перебивать меня не стал и ничего не сказал, продолжая внимательно наблюдать за моими действиями. Я же развернулся к мольберту и наконец повернул холст лицевой стороной к зрителю, открывая его глазам результат своего упорного труда, над которым я безвылазно корпел столько времени. Я сразу же перевел взгляд на лицо Снейпа, стараясь уловить его первую, самую честную реакцию: у него сперва в искреннем удивлении приподнялись брови, а затем он на секунду растерялся и непонимающе нахмурился, пристально вглядываясь в детали полотна. На картине был изображен я сам — со спины, стоящим лицом к огромному старинному зеркалу в тяжелой раме. Но моё собственное отражение там вовсе не было одиноким. В туманной глубине зазеркалья, бережно и защищающе положив руки мне на плечи, стояли двое взрослых людей. Женщина с яркими, словно огненными рыжими волосами и удивительно знакомыми зелеными глазами, и мужчина в круглых очках с непослушной, вечно растрепанной темной шевелюрой. Они оба мягко, с бесконечной теплотой улыбались мне из глубин холста. Я уверенно смотрел на Снейпа, стараясь не выдать дрожи в голосе, и начал речь, которую репетировал в голове, наверное, раз сто. — Свою картину я назвал «Зеркало последнего шанса». Каждому из нас знакома горечь утраты: эта война забрала слишком многих, и на личном опыте я знаю, насколько невыносимо порой мы скучаем по тем, с кем больше никогда не сможем увидеться вживую. Обычно у людей остаются хоть какие-то материальные напоминания — старые вещи, которые бережно хранят годами, зная, что когда-то они принадлежали дорогому человеку. Но у этого мальчика, — я указал на фигуру самого себя в центре холста, — нет абсолютно ничего. Я заранее знал, что эта речь дастся мне тяжело, но также понимал: моя история прозвучит правдоподобно именно потому, что в ней не будет ни капли фальши. Это не выдумка и не полет художественной фантазии, а моя настоящая жизнь, которую я сейчас выворачивал наизнанку перед учителем. — У него нет старых писем, нет памятных безделушек, нет даже простых фотографий, на которые можно было бы взглянуть в трудную минуту. Все, что у него осталось — это пара мимолетных деталей, которые когда-то намертво врезались в детскую память. Он всю жизнь бережно хранил их в своей голове, как величайшее сокровище: яркие рыжие волосы мамы и круглые очки отца. Это зеркало на холсте делает невозможное — оно возвращает мальчику то, что у него безжалостно забрали много лет назад, воссоздавая само присутствие его родителей. Мне до боли, до крика хотелось, чтобы подобное место существовало в реальности. Чтобы у каждого из нас, у каждого, кто потерял близких на этой войне, оставался свой последний шанс. Возможность хотя бы на пару минут подойти к раме, заглянуть в отражение и почувствовать, что ты больше не одинок в этом мире. Ощутить, будто они прямо сейчас стоят позади тебя, ласково и надежно держа руки на твоих плечах. И пусть перед вами лишь холст и краски, но пока мы помним их — они живы. Здесь, с нами. По крайней мере, мне очень хочется в это верить. В помещении наступила оглушительная, гробовая тишина. Я почувствовал, как по моей щеке медленно катится одинокая горячая слеза, но вытирать её не стал. Вместо этого я мягко, с затаенной грустью улыбнулся своему собственному отражению на холсте и тем двоим, что стояли у меня за спиной, а затем снова перевел взгляд на Снейпа. Всё то время, пока лилась моя речь, я был сконцентрирован на тексте, на своих внутренних ощущениях и толком не следил за реакцией учителя. Но теперь, когда последние слова отзвучали, мне стало жутко интересно посмотреть на его реакцию и понять, что он чувствует после всего услышанного. Я искренне ожидал увидеть на лице Снейпа привычную холодную отстраненность и полное отсутствие эмоций, но вместо этого наткнулся на странную, оглушающую пустоту. И дело было вовсе не в том, что моя история его не зацепила — как раз наоборот, создавалось стойкое ощущение, будто он пропустил каждое слово через себя и прожил этот момент вместе со мной. Какое-то время Снейп неподвижно смотрел пустым, неотрывным взглядом куда-то в пол, словно провалившись в собственные мысли. Когда же он наконец поднял на меня глаза, в них отчетливо читалась глухая, неподдельная боль, смешанная с отчаянием, состраданием и какой-то горькой жалостью. Это было именно то, что он всегда тщательно скрывал и никогда в жизни не позволил бы мне увидеть в обычных обстоятельствах. Мой рассказ словно до основания сорвал с него эту вечную защитную маску, оставив учителя эмоционально беззащитным передо мной. Готовясь к презентации, я меньше всего рассчитывал на подобный исход, но получилось то, что получилось. Теперь, глядя на него без прикрас, я с абсолютной четкостью осознал: Снейп в прошлом тоже потерял кого-то безумно важного. И моя картина, сама того не ведая, задела живое и глубоко вскрыла старую рану, которая, возможно, только-только начала затягиваться. Он медленно поднялся со своего места и подошел ко мне почти вплотную. Снейп заговорил далеко не сразу — ему потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с нахлынувшими эмоциями и собраться с мыслями. Когда он наконец нарушил тишину, его голос прозвучал тихо и как-то пугающе отстраненно: — Я не видел свою семью больше десяти лет… Я даже не знаю наверняка, живы ли они вообще. И быть может, с некоторыми из них я бы и дальше не хотел иметь ничего общего, но в этом вашем зеркале я бы очень хотел увидеть одного конкретного человека. Чтобы наконец-то получить возможность извиниться перед ней. — Ваша мама? — робко, едва слышно предположил я, затаив дыхание. Учитель лишь едва заметно качнул головой из стороны в сторону. Значит, не мама. — Гарри, вы проделали действительно невероятную работу, — негромко похвалил он меня, и на его губах появилась слабая, горькая усмешка, хотя глубоко в глазах по-прежнему застыла всё та же невыносимая боль. — Все мои прошлые замечания были учтены до единого. И я верю каждому вашему слову. Знаете, я бы с удовольствием купил у вас эту картину. Я искренне усмехнулся ему в ответ, чувствуя, как внутри разливается волна облегчения от того, что моя работа была понята и принята так глубоко. — Спасибо, сэр. Снейп долго и внимательно смотрел на меня, а я точно так же, не отрываясь, глядел на него. Никто из нас больше не проронил ни слова — мы просто застыли друг напротив друга в этой звенящей тишине. Я понятия не имел, какие мысли крутились в этот момент в его голове, но в моей собственной вдруг снова отчетливо промелькнула опасная идея, которую я уже когда-то рискнул воплотить в жизнь. Этот человек неосознанно, словно мощный магнит, притягивал меня к себе. Именно сейчас, без своей привычной колючей брони, Снейп казался особенно притягательным и каким-то по-своему уютным. Он внезапно стал для меня человеком, который разделял со мной одну и ту же боль — чувство невосполнимой потери близких. Он все же шевельнулся, нарушая наше оцепенение. Снейп медленно поднял левую руку и аккуратно, большого пальца, стер влажную дорожку от слезы на моей щеке, при этом все еще гипнотизируя меня своим тяжелым взглядом черных глаз. А затем он снова опустил глаза на мои губы, но в этот раз его взгляд задержался на них гораздо дольше, чем в прошлый раз. Теперь мне это точно не показалось — я видел это абсолютно четко и отчетливо уловил перемену в его настроении. Его ладонь медленно переместилась с моей щеки чуть выше, к виску, и пальцы мягко зарылись в мои непослушные волосы, едва ощутимо поглаживая кожу головы. Поняв, что сдерживаться и терпеть это напряжение больше нет никаких сил, я решился. Сделал один короткий шаг вперед, затем второй, сокращая последние сантиметры между нами, а в следующую секунду я уже потянулся к его лицу и вплотную прижался своими губами к его губам. Я зажмурился, снова ощущая сводящую с ума мягкость, и полностью растворился в этом моменте. Реакция Снейпа оказалась почти такой же, как и в прошлый раз: в момент, когда я прижался к нему, из его груди вырвался резкий, рваный выдох, но он снова не оттолкнул меня. Впрочем, и отвечать на поцелуй учитель не спешил, замерев на месте. Он будто опять превратился в каменное изваяние, абсолютно не понимая, как реагировать и что делать дальше с этой внезапной близостью. Так в полной тишине потянулись мучительные десять секунд, пока я наконец не почувствовал, как его ладони уперлись мне в грудь. Снейп очень медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, отстранился от меня. — Гарри, стой, не надо, — лихорадочно, срываясь на полушепот, произнес он, глядя на меня с нескрываемой растерянностью и тревогой. — Ты совершенно не понимаешь, что сейчас делаешь. Ты совершаешь огромную ошибку. Я… Пойми меня правильно, я совсем не тот человек, который тебе нужен. Я молча переводил взгляд то на его губы, то в его растерянные глаза, и все эти тихие предостережения казались мне лишь жалкой, запоздалой попыткой меня вразумить. Но любые слова сейчас были напрасны. Для себя я уже всё окончательно решил. — Извините, сэр, но я больше не могу это контролировать и терпеть. Я прекрасно понимаю, что делаю, — на выдохе произнес я и снова шагнул к нему, впиваясь в его губы. На этот раз я действовал гораздо смелее и напористее, словно внутри меня окончательно сорвало все предохранители и теперь, чтобы меня остановить, нужно было только ударить или силой отшвырнуть в сторону. Но произошло прямо противоположное. Снейп тихо замычал, словно внутри него шла яростная борьба и он никак не мог решить, как поступить. На какое-то мгновение он отстранился и едва слышно, прямо в мои губы, выдохнул: «Сумасшедший…», но тут же сдался. Одна его рука обвила мою талию, притягивая меня вплотную к себе, а ладонь второй переместилась к моему затылку, и Снейп — совершенно неожиданно для меня — начал отвечать. В своей жизни я мало с кем целовался, поэтому огромным опытом похвастаться точно не мог, но в этот раз мне даже не пришлось ни о чем задумываться. Учитель полностью перехватил инициативу, уверенно сминая мои губы своими. Это не был глубокий или напористый поцелуй. Мы скорее осторожно пробовали друг друга на вкус, словно прощупывая границы дозволенного. Я буквально плавился от этой внезапной близости, от одуряющего тепла его тела и от податливых губ, которые наконец-то начали отвечать мне с такой поразительной, скрытой нежностью, о какой я еще полчаса назад не осмелился бы даже мечтать. Меня ни капли не пугал тот факт, что я прямо сейчас целовался со своим учителем, со взрослым мужчиной. Мне казалось, что я уже очень давно перестал воспринимать его в этой роли. Снейп незаметно стер для меня все привычные рамки и условности, превратившись в кого-то гораздо более близкого. И если всё происходящее в эту секунду было лишь плодом моего воображения, если я спал и это был всего лишь сон, то, черт возьми, я хотел остаться в нем навечно. Я был готов отдать всё что угодно, лишь бы эта иллюзия никогда не заканчивалась и мне не пришлось просыпаться, возвращаясь в холодную, трезвую реальность.