Раны

      Ханджи проснулась оттого, что было слишком тихо, хотя, если прислушаться, тишины в комнате не было вовсе. В ней звучало ровное и глубокое дыхание, чужое и одновременно такое родное, что от него начинало щемить где-то внутри, тянуть сладкой, почти забытой болью. Она открыла единственный глаз и несколько долгих мгновений просто лежала неподвижно, уставившись в знакомый до мельчайших трещин потолок, боясь пошевелиться и разрушить этот хрупкий, невозможный момент, который, казалось, мог рассыпаться от одного неосторожного движения.       Рядом с ней спала Пик. Ханджи осторожно, стараясь не потревожить её сон, повернула голову. Чёрные, как смоль, волосы беспорядочным шелковым водопадом стекали по подушке, немного спутанные, с влажными еще после вчерашнего душа прядями, которые темными змейками выделялись на белоснежной наволочке. Лицо Пик во сне было совершенно беззащитным, расслабленным, утратившим ту настороженность и серьезность, что обычно застывала на нем днем, губы чуть приоткрылись, делая ее похожей на спящего ребенка. Длинные ресницы казались влажными на кончиках: она плакала вчера, когда, наверное, думала, что Ханджи уже спит, но та не стала спрашивать, не стала допытывать, просто обняла ее крепче. Прижала к себе, и Пик уснула у нее на плече. Одна рука лежала у Ханджи на груди, по-хозяйски удобно устроившаяся, и пальцы чуть сжимали край её футболки, будто даже во сне, провалившись в самые глубокие слои забытья, Пик боялась отпустить, боялась проснуться и обнаружить, что все это было лишь сном, красивой и жестокой иллюзией.       Ханджи смотрела на нее и думала. «Любовь». Какое странное слово, почти чужое, словно из другого языка, которым она никогда не владела. Она произносила его раньше сотни раз: по обязанности, в бесконечных отчетах и сухих рапортах, в речах перед строем, которые сама же писала бюрократическим языком. «Любовь к родине», «любовь к долгу», «любовь к товарищам» - пустые звуки, за которыми ничего не стояло, кроме заученных формулировок и необходимости соответствовать тому, чего от нее ждали. Она не знала, не могла даже представить, что это слово способно значить что-то иное. Не знала, что оно может жить в теле сладким грузом, что может пульсировать в висках в такт сердцебиению, сбивать дыхание, заставлять кровь бежать быстрее только оттого, что кто-то просто дышит рядом с тобой в утреннем полумраке. Теперь это слово жило здесь, в этой маленькой спальне с облупившимся потолком, в этом теле, что спало сейчас рядом с ней, доверчиво прижавшись, в этом тепле, которое разливалось по ее собственным венам, растапливая многолетний лед, сковавший сердце после всего, что случилось.       «Я люблю ее». Мысль пришла сама собой, и Ханджи замерла уже по-настоящему, прислушиваясь к себе так, как не прислушивалась никогда. «Я люблю Пик». Она повторила это про себя, пробуя на вкус, смакуя каждое слово, каждый звук. И это было так приятно, что захотелось закрыть глаз и просто купаться в звучании, позволить омывать себя со всех сторон, заполнять каждую трещину, каждую рану, что копились годами.       Она вдруг подумала о том, как много раз в своей жизни говорила это слово и как мало раз чувствовала. О том, что любовь, оказывается, не имеет ничего общего с долгом или обязанностью, что она не требует отчетов и рапортов, что она не строится по уставу и не подчиняется приказам. Любовь - это когда ты смотришь на спящего человека и боишься дышать громко, потому что не хочешь разрушить его сон. Любовь - это когда ты чувствуешь тяжесть чужой руки на своей груди и понимаешь, что это самое правильное, что было в твоей жизни за последние годы. Любовь - это когда ты готова принять любую неизвестность, лишь бы этот человек был рядом. «Я люблю ее». Мысль не ушла, не растворилась в утренней полудреме, не испугала, не заставила привычно захлопнуться в раковину, выставить защиту, отгородиться колючей проволокой привычного одиночества. Она осталась, устроилась где-то глубоко под сердцем, пустила корни в самую сердцевину, в то место, которое Ханджи считала давно мертвым, выжженным войной и потерями. Оно оказалось не мертвым, просто ждало момента, когда наконец-то сможет вылезти из своего укрытия. Зое закрыла глаз и позволила себе просто чувствовать как тепло тела Пик передается ей сквозь тонкую ткань одежды, как тяжело лежит ее рука на груди, как ровное дыхание щекочет кожу на шее. Ханджи разглядывала Пик и думала о том, что будет дальше. Привычка, въевшаяся в кровь за годы войны.       «Что теперь? Кто мы друг другу? У нас есть завтра? Послезавтра? Месяц? Год? Что, если она уйдёт? Что, если я её разочарую? Что, если я слишком сломанная, чтобы кто-то мог меня любить по-настоящему? Что, если однажды она проснется и поймет, что ошиблась?»: вопросы приходили и уходили, роились в голове назойливыми мухами, но, как странно, они не требовали немедленных ответов. Ханджи привыкла все контролировать, просчитывать каждый шаг на двадцать ходов вперед, держать в голове все возможные варианты развития событий, что спасало ей жизнь не раз и не два, это было единственным способом выжить там, где выжить было невозможно. Однако здесь, в этой кровати, с этой девушкой в руках, контроль оказался не просто невозможен, он был не нужен. И впервые за очень долгое время неизвестность не пугала её. Потому что Зое поняла вдруг одну простую вещь: любовь это не про гарантии, не про завтра, послезавтра или год. Любовь - это про сейчас, про их утро, все остальное не имело значения.       Пик шевельнулась во сне, пробормотала что-то неразборчивое, может быть, имя, может, просто бессвязный звук и придвинулась ближе, почти вжимаясь в Ханджи. Уткнулась носом в ямочку между шеей и плечом, вздохнула глубоко и удовлетворенно, словно нашла наконец то самое удобное, единственно правильное место, и замерла. Ханджи расплылась в улыбке. Улыбка вышла такой естественной, что она сама удивилась. Ханджи осторожно, боясь разбудить, поцеловала Пик в макушку, в самую середину, где завиток вился тугим кольцом. Губы задержались на мгновение дольше необходимого, будто благодаря за то, что эта девушка просто есть в ее жизни.       За окном серое ноябрьское утро. Дождь наконец перестал барабанить по стеклу, небо обещало что-то светлое, может, даже солнце выглянет к полудню. В комнате было тепло. В груди было тепло. «Пусть будет что будет. Главное она здесь»: подумала она легко и свободно, как не думала уже много лет. Пик проснулась спустя примерно полчаса. Сначала она едва заметно шевельнулась, теснее прижимаясь к телу Ханджи, будто даже в бессознательном состоянии искала ее тепло, ее близость. После веки дрогнули, приподнялись с тем характерным усилием, с каким просыпаются люди, которым действительно хорошо спалось. Пик поморгала несколько раз, прогоняя остатки сна, и, когда ее взгляд наконец сфокусировался на лице Ханджи, которая все это время неотрывно наблюдала за ней, уголки губ расплылись в ленивой улыбке.       – Ты не спишь? - спросила Пик. Голос был хриплым со сна, таким, каким говорят только в первые минуты после пробуждения.       – Нет.       – Долго?       – Недолго.       Пик потянулась всем телом, так по-кошачьи, с особым грациозным хрустом суставов, от чего Ханджи едва заметно поморщилась, но который она посчитала почему-то милым, и, не говоря больше ни слова, подалась вперед, коснувшись ее губ легким утренним поцелуем. Это было так естественно, так буднично и одновременно так интимно, будто они проделывали это каждое утро на протяжении многих лет, будто так и надо, будто иначе и быть не могло. И Зое ответила. Медленно, смакуя, изучая губы Пик на вкус.       – Вкусно, - прикусив язык между зубами и оторвавшись всего на сантиметр, прошептала Пик.       – Что именно? - переспросила Ханджи, хотя прекрасно поняла, что та имела в виду.       – Ты. Утром. - обведя губы языком, с ощутимыми паузами проговорила Пик. - Ты вкусная. Такая... сладкая, будто карамелька.       Ханджи фыркнула, пытаясь скрыть, как предательски розовеют ее щеки.       – Ты точно та Пик, которую я знаю? - с улыбкой спросила она, слегка наклонив в сторону голову.       – А что такого? - Пик приподнялась на локте, нависая сверху и глядя на неё чуть насмешливо и одновременно бесконечно нежно. - Нельзя сделать комплимент привлекательной женщине?       – Можно, - после небольшой паузы сказала она тихо.       Пик наклонилась и поцеловала ее снова. На этот раз дольше, глубже, настойчивее. Она не спрашивала разрешения, не пробовала ее на вкус, она словно утверждала, заявляла права, даря и требуя одновременно. Когда они наконец оторвались друг от друга, обе тяжело дыша, Ханджи кое-что заметила. Что-то, что мелькнуло в глазах Пик быстрой тенью, которая исчезла сразу же, но Зое успела увидеть.       – Ты в порядке? - вопрос заставил себя ждать.       – Да. - Пик улыбнулась, но улыбка вышла весьма натянутой. - Все хорошо. Просто... вспомнила кое-что.       – Что именно? - Ханджи смотрела прямо, не отводя взгляда, давая понять, что готова слушать, что не отвернется, что бы та ни сказала.       – Потом. - Пик легко чмокнула ее в нос, отвлекающе, явно пытаясь перевести разговор в другое русло. - Сначала завтрак. Я умираю с голоду, если честно, и если ты меня не накормишь, я, наверное, съем тебя, а это не очень полезно для здоровья, как думаешь?       Она встала с кровати, поправила сбившуюся футболку, одну из тех, что принадлежала Ханджи и так сладко открывала вид на голое плечо Пик, и направилась на кухню, оставив после себя запах сна и ощущение чего-то недосказанного. Ханджи смотрела ей вслед и чувствовала, что что-то было не так.       На кухне было уютно. Пик ходила по комнате лишь в нижнем белье и в той самой футболке, которая болталась на ней, как платье. Она была ей откровенно велика, постоянно сползала с одного плеча, открывая бледную кожу ключицы. Футболка доходила почти до колен, скрывая все и одновременно ничего не скрывая. Тонкая ткань дразняще обрисовывала грудь при каждом движении, талию, бедра, что заставляло Ханджи смущенно прикрывать рот рукой.       Зое сидела за столом, обхватив ладонями кружку с горячим кофе, и не могла отвести взгляд. Она даже не пыталась, какой смысл бороться с тем, чему невозможно противостоять? Она смотрела, как Пик достает яйца из холодильника, как одним движением разбивает их на сковороду, как тянется за солью на верхнюю полку, и футболка задирается, оголяя полоску живота, как небрежно поправляет сползающую ткань, не думая, и скорее будто не замечая, какой эффект производит на Ханджи каждое ее движение.       – Ты смотришь, - сказала Пик, не оборачиваясь. В ее голосе явственно слышалась нотка заигрывания.       – Всегда смотрю. - ответила Ханджи, не видя смысла отрицать очевидное.       – И что видишь?       Ханджи встала, оставив кружку на столе. Она бесшумно подошла к Пик со спины, как учили когда-то в разведшколе, хотя сейчас это умение казалось совершенно неуместным, и обняла ее, прижимаясь грудью к лопаткам и удобно пристраивая голову на плече. Пик замерла на секунду. Всего на секунду, но Ханджи почувствовала это каждой клеткой, почувствовала, как напряглись мышцы под ее руками, как перестало двигаться тело, занятое готовкой. А потом она расслабилась, выдохнула с тихим, едва слышным звуком, откинула голову назад на плечо Ханджи, открывая шею, подставляясь под поцелуи, безоговорочно капитулируя. Руки Ханджи заскользили по плоскому животу Пик, по бедрам, по талии, чуть задирая футболку, оголяя кожу. Ей хотелось касаться бесконечно, изучать, запоминать каждую родинку, каждую складочку, каждую впадинку.       – Ханджи… - выдохнула Пик, и в этом выдохе послышалось что-то среднее между стоном и смехом.       – Да?       – Если ты продолжишь, мы никогда не позавтракаем. - Ханджи усмехнулась ей в шею, губами касаясь пульсирующей жилки, чувствуя, как бьется ее сердце.       – Я не против, - сказала она хрипло. - Совсем не против.       Пик мягко развернулась в её руках, оказавшись лицом к лицу, и прижалась грудью к груди, обвивая руками шею Ханджи.       – Я против. - Сказала он строго, но ее глаза ее выдавали с потрохами. - Я хочу есть, а потом… все остальное.       Она дразняще, почти издевательски чмокнула Ханджи в губы и выскользнула из объятий. Ханджи наблюдала, как она возвращается к сковороде, как поправляет сползающую футболку, как ловко орудует лопаткой, переворачивая яичницу. И снова что-то мелькнуло в ее профиле. Может быть Пик думала, скорее надеялась, что умело скрывает то, что ее беспокоит. Но Зое видела, как она подрагивают ее губы, как ее руки не свойственно останавливаются, будто следуя за какой-то внутренней мыслью.       – Пик, - позвала она.       – М?       – Что с тобой? - Ханджи подошла ближе, остановилась за ее спиной, не касаясь, но давая знать, что она здесь. - Скажи мне.       – Ничего. - Пик обернулась и улыбнулась. - Все в порядке.       Она врала. Ханджи совершенно точно это видела, но не стала давить. Не сейчас.       Завтрак прошел в обычной, почти будничной болтовне. Пик рассказывала о книге, которую дочитывала перед сном, какой-то дурацкий детектив, где убийцу было видно за версту чуть ли не с первой страницы, но главная героиня упорно не замечала очевидного, чем невероятно раздражала Пик, но при этом почему-то все равно хотелось дочитать до конца. Ханджи подкалывала ее за любовь к бульварному чтиву, утверждая, что настоящая литература должна быть серьезной и глубокой, на что Пик парировала, что Ханджи сама спит в обнимку с научными журналами, которые нормальный человек читать не в силах.       Они говорили о погоде, обещающая если не снег, то хотя бы конец бесконечного дождя, который барабанил по стеклам последние три дня. Пик предложила сегодня же заняться утеплением окон, пока совсем не замерзли, и Ханджи согласно кивнула, хотя обе понимали, что до окон дело дойдет в лучшем случае к вечеру.       Ханджи смеялась ее шуткам, дразнила в ответ за вечно растрепанные волосы, которые Пик пыталась собрать в хвост и снова роняла пряди, потому что никак не могла найти резинку. Все было обычно. Все было хорошо. Но Ханджи видела. Каждый раз, когда Пик замолкала на секунду в её глазах появлялось что-то. Тревога, затаившаяся в глубине зрачков, страх, который она пыталась спрятать за улыбкой, нерешительность, с которой она боролась, но не могла победить. К середине дня Ханджи поняла, что больше не выдержит.       – Пик, - сказала она, отставляя чашку с кофе, который уже давно остыл. - Иди сюда.       Пик замерла с чашкой в руке. Она собиралась налить себе еще, потому что за разговорами почти не пила. Застыла, глядя на Ханджи с тем особенным выражением, будто понимая, что сейчас произойдёт что-то важное.       – Что? - спросила она, и в голосе ее послышались осторожные нотки.       – Иди сюда. - Ханджи не повышала голос, говорила ровно, но в этом ровном тоне было что-то такое, от чего спорить не хотелось. - Нам нужно поговорить.       Пик медленно опустилась на стул напротив. Поставила чашку на стол, обхватила ее ладонями. Этот жест Ханджи уже выучила наизусть, так Пик делала всегда, когда чувствовала себя неуверенно, когда искала защиту в тепле керамики, в простом физическом ощущении чего-то надежного.       – О чем? - спросила Пик тихо.       – О том, что ты молчишь. - Ханджи смотрела прямо, не отводя взгляда, не давая возможности спрятаться. - Я же вижу, что с тобой что-то происходит, с самого утра. Что случилось, Пик?       Пик молчала, опустив веки. Чертовски долго, по мнению Ханджи. Так долго, что она начала считать секунды, чтобы не сорваться, не затрясти ее за плечи, требуя ответа. Однако Зое не торопила. Сидела напротив, сложив руки на столе, и ждала. Тишина заполняла кухню, становилась плотной, осязаемой, как туман, как вода, как что-то, в чем можно было утонуть. Пик подняла веки, прозрачные бусины слез поблескивали в уголках глаз. Они дрожали на ресницах, готовые сорваться в любую секунду от одного неосторожного движения.       – Мой контракт заканчивается, - сказала она тихо, так тихо, что Ханджи пришлось податься вперед, чтобы расслышать. Она не сразу поняла смысл этих слов.       – Что?       – Контракт сиделки. С Леви. - Пик сглотнула. - Он заканчивается через три дня.       Тишина начала давить, как бетонная плита.       – И что это значит… - Голос Ханджи сел, стал хриплым, будто принадлежал не ей, а кому-то другому.       – Это значит, что формально я больше не обязана приходить.       – А неформально? - Ханджи смотрела на нее в упор, не давая отвести взгляд, не давая спрятаться.       Пик молчала. Ханджи встала, от резкого движения стул качнулся, едва не упав, но она даже не заметила. Подошла к окну, застыла, глядя на голые ветки деревьев, на мокрый асфальт внизу и сжала подоконник так, что побелели костяшки.       – Ты уходишь? - спросила она в пустоту, не оборачиваясь.       – Я не знаю.       – Как это не знаешь? — Ханджи резко обернулась, на ее лице было столько боли, что хватило бы на двоих, на троих, да на целый взвод. - Ты вчера... мы... ты спала со мной. Ты целовала меня. Ты сказала, что…       Она осеклась, не в силах продолжить.       – Сказала что? - тихо спросила Пик.       Ханджи молчала, потому что боялась, что если откроет рот, то оттуда вырвется не голос, а вой.       – Я ничего не говорила, - так же тихо сказала Пик. - Я молчала, потому что боялась.       – Чего боялась?       – Всего. - Пик встала и осторожно подошла к ней. Остановилась за спиной, не касаясь. - Что это ошибка, что ты одумаешься, что я не справлюсь, что я снова потеряю кого-то, кого…       Она замолчала, не договорив.       – Кого что? - Ханджи развернулась к ней рывком. - Договаривай. Раз уж начала.       – Кого люблю.       Слова упали между ними, как камни в воду. Повисли в воздухе. Ханджи смотрела на нее: на серые глаза, полные слез, которые уже не держались на ресницах, а тихо стекали по щекам, на губы, которые дрожали, как у ребёнка, на руки, сжатые в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Пик сдерживала себя из последних сил.       – Ты любишь меня? - спросила Ханджи, хотя уже знала ответ.       – Да. - Пик выдохнула и с эти выходом будто упал какой-то груз с ее плеч - Идиотка, дура, влюбленная по уши женщина, которая пришла к тебе сиделкой, а осталась... не знаю, кем осталась. Но уйти не могу, не хочу… И остаться боюсь.       – Чего боишься?       – Потерять тебя. - Это прозвучало так просто и так страшно, что у Ханджи перехватило дыхание. - Если я останусь, это станет настоящим, а настоящее…можно потерять. Если я уйду, я хотя бы буду знать, что не разбилась, что не разбила тебя.       Ханджи не отводила от Пик взгляда, а потом шагнула вперед, взяв ее лицо в ладони. Требовательно, заставляя смотреть в глаза, не давая отвернуться.       – А я? - спросила она. Голос дрожал, срывался, но Зое заставила себя говорить. - Мои чувства ты спросила? Моё мнение тебя интересует? Или ты решила за нас двоих?       Пик замерла. Смотрела растерянно, будто не ожидала такого поворота.       – Я не знаю, что ты чувствуешь. Может быть для тебя это просто удобство, просто благодарность, просто…       – Просто? - перебила Ханджи. Голос сорвался, стал громче, в нем зазвенели слезы, которые она так долго сдерживала. - Ты думаешь, это просто?       – А что мне думать? - Пик тоже повысила голос впервые за всё время их знакомства. - Ты не говоришь ни слова! Я не знаю, что у тебя в голове! Я не знаю, нужна ли я тебе или ты просто боишься остаться одна!       – Ты думаешь, я боюсь остаться одна? - Ханджи почти кричала. - Да я всю жизнь одна! Я привыкла! Я умею быть одна! Я научилась, понятно? Научилась не зависеть, не ждать, не надеяться! А вот без тебя не умею. Не хочу. Не могу!       Пик смотрела на нее, не веря своим ушам. Слезы текли по щекам, но она даже не пыталась их вытирать, не пыталась скрыть.       – Тогда почему ты молчишь? - спросила она шепотом.       – Потому что я тоже боюсь! - выкрикнула Ханджи. И вдруг голос упал, сломался, превратился в шепот. - Боюсь сказать и спугнуть. Боюсь, что я недостаточно хороша для тебя. Боюсь, что однажды ты посмотришь на меня и увидишь только груду осколков.       Пик стояла, прижав руки к груди, будто пыталась удержать сердце, которое рвалось наружу, которое билось так часто, что, казалось, вот-вот разорвется.       – Ты дура. - сказала она тихо. Сквозь слёзы. Сквозь улыбку, которая проступала сквозь них, робкая, неуверенная, но настоящая.       – Знаю.       – Самая большая дура, которую я встречала в своей жизни.       – Знаю.       Пик шагнула к ней, протянула руку, коснулась мокрой щеки, погладила большим пальцем.       – Ханджи…       – Нет. - Ханджи отшатнулась, отошла на шаг. - Ты не ответила. Что меняет твой контракт? Если он закончится, ты уйдёшь? Перестанешь приходить? Перестанешь быть со мной?       Пик молчала. Смотрела на нее и молчала. И в этом молчании было столько боли, столько страха, столько нерешительности, что Ханджи показалось, будто земля уходит у неё из-под ног.       – Я не могу. - сказала она наконец. - Я не могу дать тебе обещание, которого у меня самой нет. Я не знаю, справлюсь ли. Я не знаю…       – Тогда уходи. - Выпалила Зое. Ее голос стал таким, каким она говорила с подчиненными, когда те совершали непоправимые ошибки. - Если не знаешь, уходи. Сейчас. Пока я не привыкла еще больше.        Взгляд Пик дрожаще блуждал по всему, до чего мог только дотянуться. В ее глазах была такая боль, такая бездна отчаяния, что Ханджи захотелось взять свои слова обратно. Упасть на колени, умолять остаться, сказать, что она не это имела в виду, что она готова ждать сколько угодно, что ей не нужны обещания, нужна только она. Но она не взяла. Пик развернулась, медленно, будто каждое движение давалось ей с огромным трудом, будто тело не слушалось, будто каждый шаг стоил ей неимоверных усилий, и пошла к двери.       Ханджи слышала как скрипнула дверь спальни, спустя несколько минут - шаги в коридоре: быстрые, сбивчивые. Как хлопнула входная дверь. Все это время Зое не шелохнулась, она стояла посреди кухни, как статуя. Но ноги подкосило, она тяжело опустилась на пол, ударившись коленями об пол с глухим стуком.       За окном моросил дождь, на столе стоял недопитый кофе, на спинке дивана висела футболка Пик. Ханджи смотрела на эту футболку, на серую ткань, которая еще хранила ее запах, на то, как она брошено висит теперь никому не нужная, и не могла дышать.       «Я люблю её, а она ушла», -подумала она. И это было страшнее всего.