Раны

      После той ночи, после грозы, после того, как Пик уснула у нее на плече в ее рубашке, что-то внутри каждой сместилась, подчиняясь новым, еще неизведанным законам притяжения. Изменение это кралось неслышно, как предрассветный туман, просачиваясь в каждую мелочь, в каждую пору их общего пространства. Оно не требовало слов, оно дышало, наполняя квартиру Ханджи другой, зрелой тишиной. Эта тишина больше не была пустотой, которую нужно заполнить. Она стала мягкой, бархатистой субстанцией, в которой можно было растворять время. Ханджи могла часами корпеть над своими графиками, чувствуя спиной, как на диване, поджав ноги, устроилась Пик с книгой, и от этого знания по позвонкам бегают мурашки. Пик, в свою очередь, обнаружила, что шорох перелистываемых Ханджи страниц - самый успокаивающий звук на свете. Она запомнила, где на кухне стоит каждая кастрюля и в какой банке любимый чай Ханджи, с мятой, и в этом молчаливом запоминании было больше интима, чем в любом признании.       Ханджи училась, как не вздрагивать от внезапной близости, как позволять своему телу не напрягаться, когда тишина за спиной оказывалась нарушенной тихим дыханием. Её нервная система, привыкшая к одиночеству, постепенно капитулировала перед присутствием Пик, находя в этом какую-то пугающую и сладкую безопасность. Но самым главным открытием стали прикосновения. Они возникали внезапно, как искры статического электричества, но не обжигали, а мягко поглаживали изнутри. Ханджи ловила себя на том, что задерживает дыхание, когда прохладные пальцы Пик касались ее виска, поправляя бинт. Эти пальцы замирали на секунду дольше необходимого, словно Пик прислушивалась к биению пульса под тонкой кожей, и Ханджи казалось, что это прикосновение оставляет на ней невидимый, светящийся след.       А потом настал черед и ее рук. Однажды, рассматривая атлас звёздного неба, Ханджи потянулась показать Пик созвездие Ориона. Ее пальцы легли поверх ладони Пик, и, когда созвездие было найдено, она не убрала руку. Просто оставила, чувствуя, как косточки запястья Пик уютно ложатся в её ладонь. Пик не шелохнулась, только ее дыхание на мгновение сбилось, а потом выровнялось, подстраиваясь под ритм Ханджи. Так они и сидели, глядя на звёзды и чувствуя биение сердец друг друга через этот маленький, ничего не значащий и одновременно значащий всё мостик.       Венцом этой новой реальности стали вечера. Уставшая за день Ханджи опускалась на диван, и через минуту, будто повинуясь древнему инстинкту, голова Пик находила свое законное место - ложбинку между её плечом и грудью. Пик прикрывала глаза, ощущая сквозь тонкую ткань футболки ровное, убаюкивающее тепло тела Ханджи, и ее собственная рука сама собой находила руку Ханджи, переплетая пальцы. И в этой позе, в этом безмолвном сплетении тел и душ, не было ни капли неловкости. Только покой. Только глубокое, всепроникающее знание того, что это правильно. Что где-то там, в большой вселенной, поезда опаздывают, люди ссорятся и гремят посудой, а здесь, в этом маленьком мире двоих, царит именно та тишина, в которой вырастает самое хрупкое и самое сильное, что есть на свете.       Это случилось вчера, на кухне. Пар валил из кастрюли, пахло луком и чем-то подгорающим на сковороде. Ханджи ругалась сквозь зубы, пытаясь спасти ужин, когда руки Пик легли ей на талию.       – Помочь?       – Обойдусь, - фыркнула Ханджи, но сама откинулась чуть назад, позволив себе эту секундную слабость - прижаться спиной к её груди, вдохнуть ее запах. Пик чмокнула край плеча, коротко, легко, а после Пик отстранилась, и в руках у неё оказался бумажный сверток с бечевкой, никаких намёков на то, что внутри. Пальцы слушались плохо, то ли от волнения, то ли от того, что Пик смотрела так пристально. Бечевка поддавалась тяжело. Бумага скользнула вниз, и Ханджи замерла. Чёрная повязка. Не та белая, унылая, которую она носила с самой больницы. Другая. Мягкая ткань, плотная и приятная на ощупь, а по краю тонкая серебристая вышивка, похожая на морские волны или на крылья.       – Где ты..?       – Примерь. - Ханджи надела. Ткань легла идеально, будто специально для неё шили.       – Тебе идёт. Прямо как капитан пиратов. - сказала Пик и улыбнулась.       – Капитан пиратов? - переспросила она, чувствуя, как губы сами растягиваются в ответ.       – Ага.       С тех пор Ханджи носила эту повязку. Каждое утро, просыпаясь, она тянулась не к старой, привычной, а к новой, чёрной, с серебряным узором. Надевала её перед зеркалом и каждый раз ловила себя на том, что не отводит взгляд от своего отражения.       Она не помнила, как уснула. Просто провалилась в сон, тяжёлый, без сновидений, как в черную воду. А утром открыла глаза сама и несколько мгновений просто лежала, глядя, как розоватый свет сочится сквозь неплотно задернутые шторы, ложится полосами на стену, на край одеяла, на ее собственную руку. В груди было тепло. То самое, новое, что поселилось там в последние дни. Ханджи улыбнулась своим мыслям, перекатилась на спину и потянулась, хрустнув суставами. Пик должна была прийти в десять. Ее вызвали подменить кого-то утром в больнице, сказала она вчера, уходя. Всего пара часов. Пустяки.       Ханджи села на кровати, откинула одеяло и замерла, вспомнив. Старые записи. Те, что она делала ещё до войны: наблюдения, наброски, куски каких-то статей. Она давно хотела их найти, перечитать. Может быть, начать писать что-то новое, не отчеты, не рапорты, а живое, настоящее. То, от чего отвыкла за эти годы. Она встала, накинув льняную рубашку. Принесла из кладовки старую, скрипучую стремянку с отломанной перекладиной. Поставила и, ухватившись за край антресоли, полезла.       Коробка нашлась сразу. Она стояла в самом углу, припорошенная многолетней пылью, перетянутая пожелтевшим скотчем. Ханджи сняла её, прижимая к груди, спустилась вниз и поставила на пол посередине комнаты. Присела рядом на корточки., рассматривая сухой, ломкий скотч. Она потянула, и он поддался с тихим треском, похожим на звук разрываемой бумаги. Крышка откинулась и мир остановился.       Сверху, на ворохе пожелтевших листов, лежала фотография. Моблит смотрел на неё. Молодой, серьёзный, с едва заметной улыбкой в уголках губ. В руках орхидеи. Белые, с лиловыми крапинками в глубине лепестков, те самые. Она узнала их сразу: и его, и цветы, и тот день, когда он вошёл к ней в кабинет, мялся у двери, переминался с ноги на ногу, а потом протянул этот дурацкий букет и сказал своим ровным, спокойным голосом: «Командир, вы заслуживаете самого красивого. Я подумал, орхидеи подойдут». Она тогда рассмеялась. Встала из-за стола, подошла, взяла цветы, глядя на его смущенное лицо, и сказала, что он дурак. А потом весь день ловила себя на том, что улыбается, глядя на эти орхидеи в простой стеклянной вазе. И берегла их дольше всех остальных, пока последний лепесток не осыпался на подоконник.       Пальцы сжались сами собой. Края фотографии впились в кожу, бумага жалобно хрустнула, но Ханджи не слышала. Она смотрела в его лицо и не могла отвести взгляд. Рука сама потянулась дальше, в коробку. Значки: памятные, за операции, за выслугу. Маленькие кусочки металла, тускло блеснувшие в утреннем свете. За каждым - лица, имена, даты, кровь, пот, смерть, он. Рядом.       Записная книжка. Та самая, которую Моблит носил во внутреннем кармане кителя, куда записывал её приказы, чтобы ничего не забыть. Ханджи провела пальцем по потертой обложке, открыла наугад. Его почерк такой аккуратный, с одинаковым наклоном букв: «9.45 - приказ Х. о перегруппировке. 11.20 - связаться с тылом по поводу боеприпасов. 14.00 - доклад Х. о состоянии четвёртого отряда». Х. - она, Ханджи.       Сломанные часы, со следами копоти на циферблате и оплавленным ремешком. Их сняли с него уже после. Кто-то чужой, кто пришёл, когда всё кончилось, и аккуратно сложил вещи, чтобы отправить родным.       Ханджи сидела на полу, сжимая в одной руке фотографию, в другой часы, и не могла пошевелиться. Воздух кончился. Комната, залитая розовым утренним светом, вдруг стала черной, тесной, безвоздушной камерой. Тишина давила на уши так, что закладывало барабанные перепонки. Слишком тихо, слишком пусто, слишком…       Она не заметила, как сползла по стене. Спина ударилась о пыльный плинтус, колени сами подтянулись к груди, сжались в тугой, болезненный комок. Фотография всё ещё была в руке, она сжимала её у груди, прижимала к сердцу. Дышать не получалось. Лёгкие хватали воздух, но он не шёл, не проходил дальше горла, упирался в спазм, сворачивался в клубок боли где-то в солнечном сплетении. Ханджи зажала рот ладонью, сильно, до боли, до скрипа зубов, чтобы не закричать. Тело трясло. Крупная, неконтролируемая дрожь, как в лихорадке, когда температура под сорок и кажется, что мир распадается на части.       Мысли рассыпались. Не складывались в слова. Бились о стену боли, как слепые мотыльки, и падали вниз, обессиленные. Осталась только боль: глухая, тёмная, бесконечная. Та, что не уходит, даже когда кажется, что все зажило, та, что ждет своего часа в самой глубокой яме души, чтобы однажды, в самое неподходящее утро, выползти наружу и накрыть с головой. Ханджи сидела на полу, обхватив себя руками, и качалась вперед-назад. Розовый свет всё так же лился в окно, но для нее его больше не существовало.       Пик пришла в 10:26. Задержалась в приемном отделении, пришлось ждать, пока сменяемый врач найдет медкарты в регистратуре. Она поднималась по знакомым ступенькам, сжимая в руке привычный бумажный пакет с пузырьками и коробочками, и ловила себя на том, что губы сами складываются в улыбку. Сейчас откроется дверь, Ханджи встретит ее растрепанная после сна, в своей дурацкой футболке с пятном от кофе, с кривоватой сонной улыбкой. Они сядут пить чай, может быть, включат радио, может быть, Ханджи будет читать вслух что-нибудь смешное из своего журнала, а она будет делать вид, что не слушает, но на самом деле будет впитывать каждое слово, каждый жест, каждый поворот головы.       Дверь была не заперта. Пик нахмурилась. Ручка подалась сразу, без сопротивления. Ханджи никогда не оставляла дверь открытой.       – Ханджи? - позвала она, переступая через порог. Ответа не последовало.       – Ханджи? - повторила Пик и прошла в гостиную.       Пусто. На диване сбитое одеяло, на столике раскрытый журнал. На кухне пусто. Что-то сжалось внутри. Она пошла в спальню и замерла на пороге. Ханджи сидела в углу, сжавшись в комок, обхватив колени руками. Рядом валялись бумаги, фотографии, значки. Все это было разбросано по полу, будто их вытряхнули из коробки и забыли. Сама Ханджи тряслась. Крупно, неудержимо, всем телом, как в припадке, как в ознобе, от которого нет спасения. Она зажимала рот рукой так сильно, что побелели костяшки, и тряслась, тряслась, тряслась. Пик никогда не видела ее такой. Даже в самые тяжелые дни, когда раны болели так, что Ханджи не могла спать, когда температура поднималась под сорок и она бредила формулами и цифрами. Но даже тогда она не ломалась. Держалась, сжимала зубы, сжимала край простыни, сжимала руку Пик до синяков, но держалась. А сейчас она разваливалась на части, прямо у неё на глазах. Медленно, необратимо, как карточный домик под порывом ветра. Пик опустилась на корточки рядом.       – Ханджи… - ее голос был тихим.       Ханджи дернулась, подняла голову, и Пик увидела её лицо. Глаз красный, опухший, веки распухли, по щекам следы от слезы. Она смотрела на Пик и не видела ее, смотрела сквозь, куда-то туда, где была одна.       – Уйди, - выдохнула Ханджи хрипло, сквозь зубы. - Не надо. Я не хочу, чтобы ты видела это. Уйди. Пожалуйста.       – Я уже вижу.       Пик не ушла, она села рядом. Прямо на пол, на холодный, пыльный пол, привалившись спиной к стене. Не касаясь, не навязываясь, просто быть рядом.       – Это Моблит, - через время сказала Ханджи.       Голос срывался, ломался, как лёд по весне, трещал по краям, крошился, проваливался в пустоту. Она говорила и не смотрела на Пик, смотрела в стену, в одну точку, невидящим взглядом.       – Я нашла коробку. Его вещи. Фотографии. Я искала свои старые записи, а нашла... это. Он... он смотрит на меня. С этой фотографии. Как тогда. Когда пришел в кабинет. С этими цветами. Я тогда смеялась. Сказала, что он дурак. - голос дрогнул. - А он улыбнулся. Он всегда улыбался, когда я его обзывала. Говорил, что у меня красивый смех. Господи…       Она задохнулась. Слова кончились, остались только звуки. Она зажимала рот рукой, давилась этим воем, пыталась затолкать его обратно и не могла. Пик сжала зубы так сильно, что челюсть заныла, что в висках запульсировала кровь. У неё внутри всё переворачивалось от бессилия, от того, что она ничего не может сделать. Ведь она знала это чувство. Знание, которое не купишь, не выучишь, не получишь из книжек, только выжжешь на собственной шкуре.       – Дыши, - сказала она тихо. - Просто дыши.       Она осторожно взяла Ханджи за руку, ту, что лежала на коленях, и сжала в своих ладонях. Погладила большим пальцем по костяшкам. Ханджи вздрогнула всем телом, как от удара током. Дернулась, будто хотела отдернуть руку, но не отдернула. Замерла, прислушиваясь к этому прикосновению.       Ханджи подняла голову. Посмотрела на неё тем самым единственным глазом. Взгляд скользнул по лицу Пик и остановился, будто вцепился как утопающий вцепляется в протянутую руку. И в серых глазах Пик не было жалости, фальшивой, липкой, от которой хочется провалиться сквозь землю, забиться в угол и сдохнуть. Было что-то другое. Понимание. Такое же дно, такая же боль, та же тьма, что живет внутри и ждет своего часа, та же бездна, в которую она сама смотрела когда-то и из которой ее никто не вытаскивал.       – Обними меня, - выдохнула Ханджи. Голос сорвался, упал до шёпота. - Пожалуйста. Просто... обними. Я не могу больше.       Пик не колебалась ни секунды. Она придвинулась, сбивая коленями разбросанные бумаги, и обхватила Ханджи руками. Прижала к себе, крепко. Одной рукой она гладила Ханджи по спине, чувствуя под тканью рубашки острые позвонки, вздрагивающие мышцы, дрожащее, мечущееся тело, другой - по волосам, по затылку, по плечам. Путалась в спутанных прядях, приглаживала, успокаивала и шептала что-то бессвязное. И Ханджи сломалась. Она плакала у неё на плече навзрыд, по-детски, некрасиво, размазывая слезы по блузке Пик. Уткнулась носом в ткань и завыла, не сдерживаясь больше.       Пик держала её. Не отпускала ни на секунду, вбирала в себя эту боль, эту истерику, эти слёзы, и не отпускала. Качала, как ребёнка, гладила по голове, целовала в висок сухими, горячими губами. Так они сидели час, два. Пик потеряла счёт времени. Солнце поднялось выше, розовый свет сменился белым, дневным. Где-то за окном завелась машина, кто-то крикнул, хлопнула дверь. Мир снаружи жил своей обычной жизнью, не подозревая, что здесь, в этой комнате, рушится и заново собирается вселенная.       Ханджи выдохлась, просто обессиленно висела на Пик. Дыхание выровнялось, всхлипы стали реже, тише, пока не затихли совсем. Пик осторожно переложила её голову к себе на колени. Ханджи не сопротивлялась, только вздохнула, прикрыла глаз, позволяя делать с собой что угодно.       Пик продолжала гладить её по волосам, по щеке, по плечу, по руке, которую так и не выпустила из своей ладони. Смотрела в одну точку, на разбросанные по полу фотографии. Молодой парень с орхидеями: светлые волосы, серьезные глаза, сдержанная улыбка человека, который привык быть надежным. Часы со следами копоти, значки, блокнот, всё, что осталось от человека. А Пик всё гладила её по голове, смотрела в окно на белый свет и ждала. Потому что больше ничего и не оставалось, только быть здесь, только ждать, только любить.       Она открыла глаз. Знакомый потолок с трещиной в углу, которую всё собиралась заделать и никак, рпдушно встретил хозяйку. Стены, шкаф, тусклый свет из-за штор - уже день, поздний. Она в своей кровати. Ханджи моргнула, прогоняя остатки сна, и память вернулась. Коробки, фотография, она на полу. Она не помнила, как оказалась в кровати. Пик, наверное, перетащила её как тогда, в прошлый раз. Зое повернула голову и замерла. Пик сидела рядом, облокотившись на спинку кровати, поджав под себя ноги, подложив ладонь под щёку, и размеренно посапывала. Ее лицо было усталым, расслабленным, таким беззащитным, под ее глазами были темные круги, которые не скрыть ничем. Ее рука лежала на одеяле, рядом с рукой Ханджи, не касаясь, но так близко, будто даже во сне Пик боялась отпустить. Будто боялась, что Ханджи снова провалится, а она не успеет поймать.       Ханджи смотрела на нее. Долго. Рассматривала каждую чёрточку: темные ресницы, бледную кожу, тонкие пальцы, расслабленные во сне. Глаза защипало, снова. Ханджи зажмурилась, прогоняя слезы. Хватит. Она уже выплакала всё, что можно, и все, что нельзя, все, что копилось годами.       Она осторожно встала. Нога слушалась, почти не болела, только ныла глухо, напоминая о себе. Ханджи на цыпочках прошла к шкафу, достала плед, вернулась к кровати и осторожно, стараясь не разбудить, накрыла Пик. Расправила край, укутала плечи, заправила плед под бок. Пик шевельнулась. Ее ресницы дрогнули, глаза открылись. Мутные спросонья, растерянные, но такие тёплые.       – Ты как? - сонно протянула Пик.       – В норме. - Ханджи села рядом на край кровати и провела рукой по волосам Пик, убирая прядь со лба. - Спи. Я просто... хотела сказать спасибо.       – За что? - Пик уже снова закрывала глаза, утягиваемая сном обратно в приятную темноту.       – За то, что не сказала «всё будет хорошо». - Ханджи криво усмехнулась одними уголками губ. — Это бы меня добило.       Пик улыбнулась сквозь сон, той самой тихой улыбкой, от которой у Ханджи каждый раз екало сердце.       – Ты тоже поспи еще немного. - пробормотала Пик, едва провалившись обратно в сон.       Ханджи сидела рядом. Смотрела на спящую Пик, на разметавшиеся по подушке волосы, на бледные щеки, на тёмные круги под глазами, на беззащитно приоткрытые губы. Долго, очень долго. Потом встала и пошла на кухню.       Она сидела за столом, обхватив ладонями кружку с холодным чаем, и смотрела на подоконник. Орхидеи стояли там, мертвые, засохшие. Коричневые стебли, сморщенные листья, давно потеряли форму и цвет. Она так и не выкинула их. Ханджи смотрела на них и думала о Моблите. О том, как он улыбался, даря их, как говорил, что орхидеи похожи на неё. Боль не ушла, стала другой. Будто тяжелый камень, который она тащила в одиночку все эти годы, вдруг разделили на двоих. Она протянула руку и взяла засохший букет. Коснувшись пальцами сухих, ломких лепестков, те рассыпались в пыль от одного прикосновения.       – Наверное, ты бы не хотел, чтобы я так долго страдала. Спасибо тебе за всё. - Она встала, подошла к мусорному ведру и выбросила.       Мёртвые орхидеи исчезли с подоконника. Только после она увидела записку. Маленький клочок бумаги лежал там, где раньше стояли цветы. Ханджи протянула руку и взяла ее, развернула. «Прошлое не уходит - оно остается с нами. Но будущее тоже имеет право быть. Они в ванной. П.»       Ханджи перечитала записку несколько раз. Резко встала и направилась в ванную, не чувствуя пола под ногами. Открыла дверь. На полочке у зеркала в широком керамическом горшке стояли цветы. Но не орхидеи. Нежные альстромерии: белые, с розоватыми крапинками в глубине лепестков. Рядом с ними несколько веток хризантем, мелких, похожих на разноцветные звёзды. А в центре композиции, чуть возвышаясь над остальными, горели оранжевые каллы, тёплые, как маленькие солнца, собранные в этом горшке специально для неё. Она осторожно взяла горшок, прижала к груди. Постояла так минуту. Потом вышла из ванной, поставила цветы на подоконник, туда, где раньше стояли мертвые орхидеи. Яркие лепестки вспыхнули на сером фоне осеннего окна, будто разрывая холод. Она села, глядя на них, и впервые за долгое время дышала ровно.       – Ну здравствуйте, - сказала она тихо. - Значит, теперь вы будете жить здесь.       Через некоторое время в спальне скрипнула кровать, послышались тихие шаги. Ханджи обернулась, в дверях стояла заспанная Пик. Она смотрела на нее, на горшок с цветами, на ее розоватые щеки, на кружку с остывшим чаем.       – Ты нашла. - Ее голос был тихим, осторожным, будто она боялась спугнуть этот хрупкий момент.       – Нашла. - Ханджи кивнула.       – Ты злишься?       – На что?       – Что я без спроса. Что лезу. Что... - она повела рукой в сторону цветов, - решаю за тебя, что тебе нужно.       Ханджи смотрела на неё, на эту уставшую, взлохмаченную, бесконечно родную девушку, которая стояла сейчас перед ней и боялась сделала что-то не так. Которая провела с ней два часа на полу, обнимая и укачивая, как ребенка. Которая принесла ей цветы, не те, что были в прошлом, а новые, настоящие. Которая просто была рядом. Зое медленно встала, не сводя с Пик взгляда, подошла к ней и остановилась в шаге.       – Пик.       – М?       – Ты дура. - Пик растерянно моргнула.       – Я знаю.       – Ты самая большая дура, которую я встречала в своей жизни. - Возможно, Ханджи чуть-чуть соврала.       – Я…       – Ты принесла мне цветы. - Голос Зое дрогнул, но она заставила себя продолжать. - Ты сидела со мной на полу два часа. Ты держала меня, пока я истерила, как ребенок. Ты была рядом.       Пик молчала, ее грудная клетка тяжело вздымалась.       – И ты думаешь, я буду злиться?       – Ну... мало ли. Я не спрашивала. Могла ошибиться. Могла сделать больно.       – Ты сделала. - Ханджи шагнула ближе. Между ними не осталось расстояния, только тонкая прослойка воздуха, нагретого их дыханием. - Ты сделала мне больно. Но это другая боль, понимаешь? Другая. - Пик едва заметно кивнула, в серых глазах блестнуло что-то влажное.       – Пик.       – Да?       Ханджи обвела рукой пространство между ними.       – Я не знаю, что это. Не знаю, имею ли я право, правильно ли это, не ошибка ли это, не разобью ли я тебя так же, как разбита сама. Не знаю ничего. - Она перевела дыхание. Пик слушала, не двигаясь, боясь спугнуть. - Но я знаю другое. Когда ты рядом, мне легче дышать, когда ты уходишь, я считаю минуты до твоего возвращения, когда ты касаешься меня, я чувствую себя живой.       – Ханджи…       – Дай сказать. - Зое взяла её за руку, крепко сжала пальцы, будто боялась, что Пик исчезнет. - Я боялась. Боюсь до сих пор. Боюсь, что однажды ты посмотришь на меня и увидишь только груду осколков.       Ханджи переплела их пальцы.       – Но сегодня, когда я сидела на полу, я подумала, что если и есть кто-то, ради кого стоит попытаться, то это ты.       И все вдруг замолчало. Слышалось только тиканье часов в коридоре и сбившееся дыхание обеих. Пик меленно подняла свободную руку, осторожно, давая время отстраниться, если Ханджи захочет. Коснулась щеки, очертила пальцами дугу скулы, край повязки.       – Можно? - спросила она шепотом.       Ханджи не ответила, просто закрыла глаз. Их губы встретились. Поцелуй был осторожным, почти невесомым, пробующим, спрашивающим разрешения. Пик целовала её так, будто боялась разбудить, боялась спугнуть, боялась, что Ханджи сейчас отпрянет, и все это окажется ошибкой. Губы Пик пахли чаем и чем-то сладким, может быть, сном, может быть, просто ею самой. Они были такие мягкими и теплые.       Ханджи замерла на секунду. Всё тело напряглось, сжалось в пружину, было готово отпрянуть, защититься, спрятаться в свою раковину. Где-то внутри завопило: «Опасно! Слишком больно будет потом!» А после что-то отпустило, растяло. Она выдохнула, этот выдох был долгим, дрожащим, и ответила, сначала несмело, просто отвечая на движение, просто позволяя. Но Пик целовала её так бережно, так отчаянно нежно, что защитные стены рушились одна за другой.       Зое притянула её ближе. Одной рукой обхватила за талию, прижимая к себе, чувствуя под пальцами тепло её тела, биение сердца, которое, кажется, билось в унисон с ее собственным. Второй рукой зарылась в спутанные со сна волосы. Она углубила поцелуй. И это уже не было пробой, это было признание. Она целовала Пик так, будто это могло спасти ее от прошлого, от боли, от одиночества, от всех тех лет. Будто в этом поцелуе было всё, что она не смела сказать словами. Вся та нежность, что скопилась за это время, вся благодарность за то, что она просто есть, весь страх, что однажды это может кончиться, вся надежда, что это не кончиться никогда.       Ее язык скользнул по нижней губе Пик, будто прося, спрашивая, умоляя. И когда Пик ответила, когда их языки встретились, Ханджи чуть не застонала от этого ощущения. Пик пахла ею. Вкус её губ смешивался со вкусом чая, с чем-то неуловимо родным. Ханджи хотелось пить этот вкус бесконечно, вбирать в себя, запоминать каждую секунду. Она целовала её и мир вокруг исчез. Не было серого утра за окном, не было боли, не было прошлого, был только этот поцелуй, только Пик в ее руках, только тепло, растекающееся по венам, как расплавленный мёд.       Пик отвечала так же жадно, так же отчаянно, так же нежно. Ее руки обвили шею Ханджи, пальцы гладили затылок, плечи, спину, везде, до куда могли дотянуться. Она целовала ее так, будто тоже боялась, что это сон, что Ханджи исчезнет, что всё это неправда и старалась сделать этот сон реальностью. Она слегка прикусила нижнюю губу Ханджи, осторожно, едва касаясь зубами, и тут же зализала это место языком, извиняясь и дразня одновременно.       У Ханджи перехватило дыхание. Она прижала Пик ещё крепче, так, что между ними не осталось ни миллиметра. Чувствовала сквозь тонкую ткань одежды жар её тела, чувствовала, как учащенно бьется ее сердце, или это своё собственное так громко стучит в ушах? Они оторвались друг от друга, только когда легкие начали жечь огнем. Они тяжело дышали, соприкоснувшись лбами.       – Ничего себе, - выдохнула Ханджи. Губы припухли, покраснели. Она смотрела на Пик так, будто видела впервые.       Пик тихо рассмеялась запрокинув голову. Смех серебристым колокольчиком рассыпался по комнате. Ее щеки порозовели, глаза сияли.       – Это можно считать «да»?       Ханджи посмотрела на нее, на серые глаза, сияющие изнутри, на улыбку, от которой у нее самой сердце останавливалось, на то, как падал свет из окна на ее лицо, делая кожу почти прозрачной, на припухшие от поцелуев губы. Она улыбнулась, впервые за этот день широко, открыто, по-настоящему.       – Это можно считать «наконец-то».       Пик прижалась к ней, уткнулась носом в ключицу, обняла за талию. Ханджи обхватила её руками, прижимая к себе, и закрыла глаз. Так они и стояли посреди кухни: две женщины, обнявшиеся на фоне серого осеннего дня. Неподалеку, на подоконнике, яркими пятнами горели цветы, за окном моросил дождь, но здесь, внутри, было тепло. Тепло, как никогда прежде.