Во имя себя

      Колокольчик над дверью звякнул тонко и жалобно, словно предупреждая о незваном госте.       Внутри магазинчика было темно и душно. Спёртый воздух пах старой бумагой, сушёной полынью и чем-то резким, химическим, от чего нос Кэта тут же отозвался вспышкой боли.       Мальчик замер на пороге, прижимая словарь к груди.       Пёс, напротив, чувствовал себя как дома. Он уверенно прошёл вперёд, когти негромко цокали по тёмному паркету, и уселся прямо посреди узкого прохода между высокими стеллажами.       — Эй... — шёпотом позвал Кэт, оглядываясь. — Есть кто?       Тишина. Только где-то в глубине мерно тикали часы.       Полки вокруг него были забиты до потолка. Здесь не было привычных этикеток или ярких упаковок. Вместо них — пыльные стеклянные банки с какими-то сморщенными кореньями, связки перьев, стопки пожелтевших свитков.       Кэт присмотрелся к ближайшей полке и вздрогнул: в банке с мутной жидкостью плавало что-то, подозрительно похожее на глазное яблоко. Огромное, с вертикальным зрачком.       — Ладно, Шир, ты просто спишь, — пробормотал он, чувствуя, как по спине пробежал холод. — Это просто очень странный антикварный магазин. В двадцать шестом году все были повёрнуты на всякой жути.       Он сделал шаг вглубь, стараясь не задевать ничего руками. Живот снова напомнил о себе голодным спазмом, таким сильным, что Кэт невольно согнулся пополам.       — Bonjour? — попробовал он снова, вспомнив слово из словаря. Голос прозвучал жалко.       — Tu es en retard, Ed, — раздался внезапный голос откуда-то сверху.       Кэт подпрыгнул на месте, едва не выронив словарь. На верхней площадке приставной лестницы, которая тянулась к самому потолку, сидел человек. На нём был длинный, потрёпанный жилет поверх рубашки с засученными рукавами. Лицо скрывала густая тень, но Кэт разглядел блеск очков.       Человек начал быстро спускаться. Его движения были дёргаными, как у марионетки. Спрыгнув на пол, он поправил очки и уставился на Кэта.       Это был не Эдуард.       — Qui es-tu? — мужчина нахмурился, разглядывая грязную рубашку, из под которой просвечивалась футболка с каким-то странным, размытым рисунком, Кэта, его разбитый нос и, наконец, борзую. — Et d'où vient ce chien?       Кэт сглотнул. Он судорожно открыл словарь, но страницы словно склеились. Пальцы не слушались, во рту пересохло.       — Я... я не понимаю, — выдавил он на английском. — Пожалуйста. Я просто... мне холодно.       Мужчина замер. Он наклонил голову, совсем как тот пёс в переулке, и прищурился.       — Англичанин? — переспросил он на английском, но с таким сильным акцентом, что Кэт едва разобрал слова. — Что английский мальчик делать в мой лавка в такой вид? Ты вор?       — Нет! — Кэт выставил вперёд словарь, как щит. — Нет, я не вор. Я... я потерялся.       Мужчина подошёл ближе. Он пах табаком и какими-то едкими солями. Его взгляд переместился на книгу в руках Кэта.       Он протянул длинные, испачканные в чернилах пальцы к обложке, но Кэт инстинктивно отпрянул.       — Где ты взять это? — голос лавочника стал тише и резче.       Кэт посмотрел на пса. Тот сидел неподвижно, глядя на мужчину своими умными глазами.       — Это... это моё, — соврал Кэт, хотя голос дрогнул. — Мне нужно поесть. И... и у меня нос... — он указал на своё лицо.       Лавочник долго смотрел на него, переводя взгляд с разбитого лица мальчика на странную собаку, которая вела себя слишком спокойно для бродячей дворняги.       — Заходи дальше, — наконец бросил он, махнув рукой в сторону задней комнаты. — Здесь дует и убери этот книга. Если кто-то видеть её у тебя на улица — твой нос будет самый маленький твой проблема.       Кэт не шелохнулся. «Словарь? Что не так с обычным словарём?»       — Иди, — повторил мужчина, уже более властно. — Пока я не передумал и не выставил тебя за дверь к жандармам.       Шир медленно пошёл за ним, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Пёс последовал за ними, тихо затворив дверь носом. Щёлкнул замок.       Кэт понял одну вещь: он снова заперт в помещении с незнакомцем. И на этот раз у него даже не было сил бежать.       Задняя комната оказалась тесной каморкой, заставленной до самого потолка. Здесь пахло ещё сильнее: жжёным сахаром, пылью и чем-то металлическим. Кэт сел на колченогий табурет, который услужливо пододвинул ему мужчина.       — Сидеть. И не трогать ничего, — бросил лавочник, уходя к заваленному бумагами столу.       Шир послушно замер. Пёс улёгся у его ног, положив тяжёлую голову на тапок мальчика. Кэт чувствовал, как от тепла помещения пульсация в носу стала невыносимой. Перед глазами плыли цветные пятна.       Мужчина вернулся через минуту. В одной руке он держал помятую жестяную кружку с чем-то горячим, в другой — маленький стеклянный пузырёк с мутной зелёной жидкостью.       — Пей, — он сунул кружку Кэту. Кэт с подозрением заглянул внутрь. Там было молоко, густо посыпанное чем-то коричневым.       — Это... что? — прошептал он, боясь, что это какой-нибудь яд или «сыворотка правды» из книг. — Я не...       — Пей, англичанин. Если я хотеть тебя убить, я делать это на улица, — раздражённо ответил лавочник. — Это молоко и немного корица. Ты трястись, как лист.       Кэт сделал глоток. Горячая жидкость обожгла язык, но тут же теплом разлилась по пищеводу. Ему стало чуть легче.       — Теперь это, — мужчина откупорил пузырёк. — Твой нос. Смотреть на меня.       Кэт инстинктивно вжался в спинку табурета, но лавочник железной хваткой вцепился ему в подбородок. Его пальцы были сухими и холодными.       — Больно будет? — пискнул Кэт.       — Да.       Мужчина не стал ждать. Он резким, точным движением нанёс каплю зелёной жижи на переносицу Шира.       Кэт вскрикнул, едва не выронив кружку. Ощущение было такое, будто ему в лицо ткнули раскалённым клеймом. Он зажмурился, из глаз брызнули слёзы, а в ушах зазвенело.       — Твою мать! — взвыл он на английском. — Вы что творите?!       Но через секунду жжение сменилось ледяным холодом. Боль, которая мучила его со вчерашнего вечера, начала стремительно угасать.       Отёк, мешавший дышать, спадал прямо на глазах. Кэт шмыгнул носом — и впервые за долгое время вдохнул воздух обеими ноздрями.       — Что... что это было? — он коснулся лица. Кожа была влажной, но нос больше не казался огромной опухолью.       Лавочник проигнорировал вопрос. Он сел напротив на ящик и кивнул на словарь, который Кэт всё ещё сжимал в другой руке.       — Откуда у тебя книга Андруа? — спросил он в лоб. — Он не давать такие вещи бродяга.       Кэт похолодел. Он совсем забыл, что этот мир тесен, а магическая Франция — ещё теснее.       — Он... он хотел меня продать, — честно ответил Кэт, глядя в пол. — Тем людям в плащах. Я убежал. Забрал это, чтобы понимать, что они говорят.       Мужчина хмыкнул. Он долго разглядывал Кэта, словно пытаясь решить, стоит ли ему верить.       — Андруа всегда быть жадный дурак. Работать на Гриндевальд — это как кормить волк своим рука, — мужчина поправил очки. — Меня звать Жюль. Это мой лавка. Я чинить часы... и другие вещи. Которые не всегда хотеть работать сами.       Он замолчал, а потом вдруг спросил:       — Ты знать, какой сегодня день?       — Пятое апреля, — быстро ответил Кэт. — Тысяча девятьсот двадцать шестой год.       Жюль нахмурился.       — Апрель? — он посмотрел на Кэта как на сумасшедшего. — Мальчик, ты точно сильно биться головой. Сегодня четырнадцатое декабря. И год — двадцать шестой, да. Но декабрь.       Кэт замер с открытым ртом. Декабрь? В газете, которую он видел в мусоре, было написано «апрель».       — Но... газета... — начал он.       — В Париже сейчас много газета, — перебил Жюль. — Некоторые печатать завтрашний новости. Некоторые — новости из мир, который уже нет. Гриндевальд любить путать люди.       Кэт почувствовал, как по спине снова пробежали мурашки. Если он не может доверять даже дате в газете, то как он вообще поймёт, где реальность?       — Мне нужно... — Кэт запнулся. — Мне нужно где-то переждать. Я не могу на улицу. Они меня ищут.       Жюль посмотрел на пса. Борзая всё это время внимательно слушала разговор, переводя взгляд с одного на другого.       — Этот собака... — Жюль указал на пса. — Ты знать, кто это?       — Нет. Она просто привязалась ко мне в переулке.       — Это не собака, — Жюль усмехнулся, и эта улыбка была недоброй. — Это гончая «Чёрного орла». Этих псов обучают находить таких, как ты. И не для самых хороший вещи.       Кэт резко отодвинулся от пса, едва не свалившись с табурета. Пёс даже не шелохнулся, только тихо вздохнул, глядя на мальчика почти с обидой.       — Ты хочешь сказать, — голос Кэта задрожал, — что она всё это время... следила за мной?       — Она тебя защищать, — Жюль пожал плечами. — Пока ты ей нужен. Вопрос — зачем ты нужен тем, кто её послал?       Кэт посмотрел на свои руки. Футболка с рок-группой, разбитые костяшки, джинсы. Он был «странностью». Ошибкой в коде этого времени.       — У тебя есть магия, мальчик? — Жюль подался вперёд, рассматривая волосы мальчишки. — Ты делать вещи? Ломать стекло, когда злиться? Поджигать бумага?       — Нет, — Кэт покачал головой. — Я обычный.       — Обычный люди не падать из ниоткуда в Париж в чужой одежда и не иметь цветный волосы, — отрезал Жюль. — Ты — проблема. И если я тебя оставлю здесь, я тоже стану проблема.       Он встал и подошёл к шкафу, доставая оттуда старое, пахнущее нафталином шерстяное пальто.       — Надевай. Иди наверх. Там есть чердак. Тихо сидеть. Если приходить жандармы — прыгать в окно.       Кэт схватил пальто. Оно было тяжёлым и колючим, но таким тёплым, что ему захотелось в него завернуться и никогда не выходить.       — Спасибо, — прошептал он.       — Не благодари, — буркнул Жюль, возвращаясь к своему столу. — Я просто не хотеть, чтобы ты пачкать мой пол своей кровью, когда они тебя найдут.       Кэт начал подниматься по узкой скрипучей лестнице на чердак, прижимая словарь к груди. Пёс-гончая бесшумно последовал за ним.       Теперь Кэт знал. Он не просто в прошлом. Он в эпицентре чего-то, что даже в книгах Гарри Поттер описывалось как «тёмные времена».       И кажется, его единственный друг — это монстр, который ждет команды, чтобы его выдать.