Во имя себя

      Кэт проснулся от чего-то горячего и липкого, что согревало его лодыжку.       Глаза не хотели открываться. Хотелось спать, ужасно сильно. Но через секунд десять он всё же их открыл и посмотрел вниз. На свои ноги.       Что-то чёрное и большое лежало в ногах. Белые зубы, которые вцепились в лодыжку безболезненно.       — Чё за?!       Кэт резко дёрнул ногой. Существо на нём вцепилось зубами в кожу. Он с таким страхом посмотрел на него, что вскрикнул уже от боли, которую причинили белые клыки.       — Отвянь!       Животное будто и не слышало его. Лишь подняло на него свои глаза и смотрело прямо в душу. Кэт потянулся руками, чтобы расцепить эту пасть дьявола.       Только сейчас, умирая от страха, он понял, что это был пёс. Настоящий, чёрный пёс. Борзая.       Таких собак он только в фильмах видел. Они будто олицетворяли аристократов.       После недолгой борьбы пёс разжал пасть, и нога мальчишки выскользнула — вся мокрая и липкая. Кэт скривился. К ноге теперь даже прикасаться не хотелось. В мыслях промелькнула идея отрубить её.       — Чё ты в меня вцепилась, псина вшивая, — гарчал Кэт, поборов рвотный рефлекс, потирая ногу. — Я же к тебе даже не лез.       Борзая сидела на картонке, покрытой грязными отпечатками лап.       Пёс смотрел на Кэта, слегка склонив голову набок, высунув язык.       Кэт смотрел в ответ. Чем дольше он смотрел, тем сильнее ему казалось, что он тонет в этих бездонных глазах. Да и взгляд пса начинал напрягать. Он был каким-то... человеческим, что ли. Умным, заглядывающим прямо в душу.       Собака продолжала сидеть и смотреть.       Кэт тоже.       Не было известно, сколько прошло времени. Но яркие лучи солнца начали светить в глаза, кое-как пробираясь сквозь стены и мусор, который скрывал этих двоих от посторонних глаз.       Кэт подтянул ноги к себе. Подбородком упёрся в колени, а пальцы всё ещё впивались в обложку словаря, который он всё же смог забрать при побеге.       Со стороны дороги доносились приглушённые разговоры — всё на том же французском, который он так и не понимал.       — Хочу домой, — шмыгнул носом мальчик. — Как же я, блять, хочу домой.       Он так и продолжил бы сидеть в мусоре, если бы не холод, который заставлял дрожать, как осиновый лист, и урчание живота.       Хоть он, как понял, попал в мир Гарри Поттера, голод и жажда оставались обычными. Только это заставляло мысли крутиться в голове и не сдаваться.       Кэт снова глянул на собаку и вздохнул.       — Пойдёшь со мной?       Пёс будто понимал его и встал, виляя хвостом, высунув язык, который ещё недавно облизывал лодыжку мальчика.       С болью в коленях Шир приподнялся, цепляясь за кирпичи, которые торчали из стены. Шаг за шагом, крепко держа словарь, он направился к выходу из переулка.       Он не мог больше оставаться здесь. В этом месте, где совсем рядом пекарня и пекарь, который предал его после того, как Кэт рыдал, уткнувшись в его плечо.       Кэт скривился, вспоминая, как показал свою слабость взрослому, поверив, что тот хотел ему добра.       Всё повторялось, прямо как с отцом, который в редкие дни был добрым. Обнимал, гладил по голове, вспоминая маму.       Только стоило ему посмотреть на волосы, глаза Кэта — он сразу менялся в лице и начинал швыряться вещами в сына, который, весь перепуганный, боялся и шаг сделать.       Была ли у него когда-то семья?       Да. Только, когда мама была рядом.       Мама, которая водила его в парк, запускала воздушного змея в небо, покупала мороженое за хорошее поведение.       Кэт почувствовал, как глаза снова становятся влажными. Как он едва сдерживался, чтобы не зарыдать, скуля, как брошенный щенок.       Он бы всё отдал, чтобы вернуть те дни с мамой.       Только мамы больше нет.       Холодный ветер метал волосы в разные стороны. Мальчик обнимал себя, тёр руки, чтобы хоть как-то согреться.       «Вот же идиотина», — пронеслось в голове. — «Нахрена я тогда снял ту курточку, что дал пекарь? Теперь подыхаю от холода».       Люди так и проходили мимо, лишь иногда поглядывая на странного мальчишку. Может, одежда уже не так сильно выделялась, но волосы…       Шир опустил голову, будто это действие могло спрятать красные кончики, которые лишь слегка смылись и выгорели на солнце.       — Я так с голода сдохну.       Собака гавкнула, казалось, в знак согласия. Может, Кэт уже понапридумывал себе многое, а может, собака и правда слишком умная?       Кэт нахмурился. Пёс слишком внимательно смотрел на него, будто следил за каждым шагом.       — Странная дворняга.       Разговоры на иностранном доносились до ушей, которые Кэт пытался прикрыть от холодного ветра.       Если в его мире было тепло, даже жарко, то тут — холодрыга, от которой зубы сводило.       Кэт шёл, прижимаясь к холодным стенам домов. Каждый шаг отдавался тупой пульсацией в переносице — сломанный нос раздуло, и дышать приходилось короткими, свистящими вдохами через рот. Горло тут же пересыхало от ледяного воздуха.       Он посмотрел на свои руки: пальцы посинели, ногти были забиты грязью и мучной пылью из той злополучной пекарни.       — Ну и где чёртовы совы? — прошептал он, оглядывая небо.       Вместо сов над головой висели тяжёлые свинцовые тучи, а между высокими крышами домов тянулись провода, по которым точно не передавали интернет. Кэт остановился у витрины, где за стеклом стояли манекены в странных котелках и жёстких воротничках.       Он ожидал увидеть палочки в каждом окне, ожидал, что Хогвартс где-то за углом. Но город выглядел пугающе... обычным. Только слишком старым. Как будто кто-то наложил на реальность фильтр «сепия» и убрал все яркие цвета, оставив только серый камень и чёрный металл.       — Где я, чёрт возьми... — Кэт судорожно раскрыл словарь. Листать страницы замёрзшими пальцами было пыткой. — Quand... когда... Quel... какой...       Его взгляд упал на выброшенную газету, застрявшую в решётке водостока. Бумага была влажной, тяжёлой. Шир нагнулся, преодолевая вспышку боли в голове, и вытянул листок.       Там не было движущихся фотографий. Просто застывшее зернистое фото какого-то мужчины в шляпе. Но взгляд Кэта зацепился за верхний угол.       1926.       Он замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в самом горле.       — Тысяча... девятьсот... двадцать шестой? — Кэт перечитал цифры трижды. — Этого не может быть. Гарри... Гарри ещё даже не родился. Его родителей нет. Его деда, может, ещё нет!       Он почувствовал, как мир снова начинает плыть. Это был не просто другой город. Это была другая эпоха. Он помнил из книг, что в эти годы где-то в Европе гремел Гриндевальд.       Но для Кэта это были просто строчки из учебника истории магии, который Гарри никогда не открывал. Для него это было глубокое прошлое.       Собака вдруг уткнулась холодным носом в его ладонь, вырывая из оцепенения. Кэт вздрогнул.       — Мы в заднице, — сказал он псу, и голос его сорвался на хрип. — Мы в глубокой, столетней заднице.       Желудок снова скрутило спазмом. Голод был сильнее экзистенциального ужаса. Кэт понимал: если он сейчас не найдёт еду и тепло, он просто замёрзнет на этой красивой парижской улице, и никто даже не узнает, что он пришёл из будущего.       Он посмотрел на пса. Тот выжидающе смотрел на него.       — Ладно. Ты явно местный. Веди куда-нибудь, где не убивают и дают пожрать. Пожалуйста.       Кэт спрятал словарь под рубашку, поближе к телу, чтобы хоть немного согреть бумагу.       Тапки хлопали по брусчатке. Он шёл, стараясь не привлекать внимания, пряча своё разбитое лицо в воротнике.       Ему нужно было найти хоть какое-то укрытие. Заброшенный сарай, подвал — что угодно, где нет предателей-пекарей и людей с палочками, которые смотрят на тебя как на товар.       Они миновали широкую площадь, где люди садились в угловатые чёрные авто, и нырнули в очередной узкий переулок. Пёс уверенно трусил впереди.       Вдруг собака остановилась у тяжёлой деревянной двери, над которой висела покосившаяся вывеска с изображением песочных часов.       Кэт замер. Из-за двери не пахло хлебом. Оттуда пахло старой бумагой, сушёными травами и чем-то кислым.       — Это... магазин? — Кэт коснулся ручки. Она была ледяной.       Ему было до смерти страшно входить. После Андруа любой взрослый казался врагом. Но ветер завыл сильнее, пробираясь под футболку, и Кэт понял: либо он входит, либо замерзает прямо здесь, на пороге 1926 года.       Он толкнул дверь. Раздался тихий звон колокольчика.