Мы ведь.. не одни?

В подвале прачечной было тихо, если не считать гула старого генератора где-то за стеной и свиста ветра в вентиляции. Запах спирта, которым Колетт обрабатывала раны Эдгара, постепенно выветривался, уступая место более тяжелому, первобытному аромату — запаху пота, пороха и страха, который только что отступил. Колетт закончила бинтовать плечо Эдгара. Её руки всё еще подрагивали, но не от холода. Звонок отца, осознание того, что она теперь официально «мертва» для прежней жизни, и хлюпанье ножа в черепах зараженных — всё это слилось в один гудящий ком в голове. Ей было восемнадцать, она была жива, и это осознание пульсировало в висках как оголенный провод. Эдгар перехватил её руку, когда она попыталась убрать аптечку. Его ладонь была горячей, почти обжигающей по сравнению с ледяным воздухом подвала. Он потянул её на себя, заставляя сесть между его разведенных колен. — Тебя трясет, — глухо произнес он. — Это пройдет, — Колетт попыталась улыбнуться, но губы не слушались. Она посмотрела ему в глаза — темные, бездонные, в которых отражалось пламя единственной свечи. — Ты ведь тоже это чувствуешь, да? Эту... жажду. Эдгар не ответил словами. Он просто подался вперед, сокращая последние сантиметры между ними. Его поцелуй не был нежным — это было столкновение двух хищников, которые ищут подтверждения того, что они всё еще из плоти и крови, а не из стали и грибницы. Колетт ответила с яростью, в которой смешались всё её отчаяние и вся её надежда. Она вцепилась в его спутанные волосы, притягивая ближе, пока их зубы не столкнулись с болезненным стуком. Одежда летела на бетонный пол — грубая кожа, рваная ткань, портупеи. В тусклом свете шрамы на теле Эдгара выглядели как карта его личного ада, и Колетт прослеживала их пальцами, словно пытаясь прочитать его историю. Когда его губы коснулись её шеи, она откинула голову назад, издав надломленный звук, который в тишине подвала прозвучал громче выстрела. Эдгар толкнул её на расстеленные одеяла, нависая сверху. Его движения были резкими, лишенными изящества, но полными той честной, животной страсти, которая возможна только на краю могилы. В этом мире, где секс давно перестал быть актом любви и стал актом выживания, они брали друг от друга всё. Каждое движение, каждый стон, заглушенный плечом партнера, был манифестом против смерти, которая караулила за дверью. Колетт выгнулась, когда он вошел в неё, впиваясь ногтями в его лопатки, оставляя новые следы поверх старых рубцов. Это была физическая боль, которая приносила облегчение, выжигая из памяти образы бегунов и голос отца. Существовала только тяжесть его тела, ритм его дыхания и жар, который, казалось, мог расплавить бетон под ними. В момент финала Эдгар прижал её к себе так крепко, что ей стало трудно дышать, словно пытаясь спрятать, защитить или просто слиться воедино, чтобы не быть одиноким в этой темноте. Через некоторое время, когда дыхание выровнялось, они так и остались лежать на полу, укрытые его широким шарфом и старым одеялом. Эдгар перебирал пальцами её светлые волосы, на которых всё еще виднелись бурые пятна засохшей крови. — Если завтра мы не дойдем... — начала она, но он прикрыл её рот ладонью. — Мы дойдем, — отрезал он. — Теперь у меня на одну причину больше не сдохнуть в этих туннелях. Колетт закрыла глаза, прижимаясь к его груди. Где-то там, наверху, Мясники пересчитывали своих мертвецов, а Сэм смотрел на стену Нью-Града. Но здесь, в этом грязном подвале, они наконец-то нашли свой кратковременный рай.