Кинцуги, или чертова японская чашка любви

Ich hab keine Heimat, ich hab nur dich

Du bist zu Hause für immer und mich

Oft Gefragt – AnnenMayKantereit

Ноябрь 2008. Москва. Илья зло швыряет мобильник на диван и рушится лицом в стройный живот вытянувшейся на кровати обнаженной девушки. Ворчит невнятно, пока она перебирает его волосы, и, резко поднявшись, выхватывает едва зажженную сигарету из тонких пальцев. Тут же морщится: тонкий фильтр и коктейльный привкус до неузнаваемости меняют дерущий горло табак, сейчас такой желанный. - Осталось недолго, - Светлана протягивает руку и забирает сигарету, подталкивая пепельницу ближе. – Раскатаешь канадцев и тебя задрафтят первым номером, вот увидишь. Он душераздирающе вздыхает: из хорошего за день у него был только недавний секс, в остальном жизнь привычно била разводным промеж бровей. Тренер будто с цепи сорвался, устраивая одну вечернюю тренировку за другой, так, что сил не то что на клубы, даже на Сашу не оставалось – и тот упорхнул, посмеявшись, к более сговорчивым. Отцу становилось все хуже, тот стал забывать все больше, и вновь приближенный беспамятным родителем Лёха совсем озверел. Мачеха... Не собиралась разводиться, и то ладно. Еще и сигареты кончились, осталась только заначка Ветровой. - Розáнов, я для кого тут распинаюсь? – возмущенно восклицает девушка и пихает его острым локтем, лишая щеку Ильи такой привлекательной подушки. – Ты мне все тело отлежал! - Не отлежал, допустим, а... – игриво лезет он рукой к ее бедрам, но настроения нет никакого – он кончил всего десять минут назад. – Говоришь, как Борцов. Опять орать будет, заебал так, что я его морду вместо ворот представляю! - Потерпишь, - отмахивается Светлана и позволяет устроить щеку на своем бедре, совсем не стесняясь наготы; она старше, Илья не первый и не десятый, но, смеет надеяться, один из лучших. – Выиграешь, и тебе больше не придется падать в это снова. Я обещаю, Илья. Он прикрывает глаза: она обещает, и это немного успокаивает. Светлана не поедет в Канаду, она вернется в Штаты и будет ждать его там – победителем. Держа в руках хенли Бостон Рэйдерс, он оттопыривает указательный – а так хочется показать средний! – палец и улыбается во весь рот. Он победил, и хмурому Холландеру по правую руку невдомек, что выиграл Илья вовсе не матч и не номер драфта. Свобода. Относительная, с оглядкой, но такая пьянящая! Через несколько дней Светлана встретит его в аэропорту Логан такой же широкой улыбкой. Март 2011. Бостон. Секс на столе определенно был дерьмовой идеей: у Ильи болят лопатки и задница. Светлана, с которой он так и не стянул хенли со своим именем – собирался сделать это позже, возможно, во время второго захода – смотрит на него с насмешкой. Она всегда оказывается умнее, с удобством располагается под ним на мягкой кровати, садится сверху на столе или на полу. Илья не возражает – секс все еще хорош. - So, you overcame the linguistic barrier? – невинно спрашивает она с таким акцентом, который он в жизни не разбирал – плавная, сглатывающая окончания американская речь, к которой приходится привыкать. – With... Jane? - Чего? – он бы сказал, что понял, о чем она, все-таки знакомые «came» и «ling»-что-то там довольно очевидны, но она явно смеется над ним. Стерва. Он в который раз обещает себе забрать у нее ключи от дома и выставить без трусов на мороз. - Jane, - подруга смотрит на него с интересом, но легко сдается, не встретив желания рассказать больше. Взамен скучной, по ее единственно важному мнению, истории об интрижке – о, Илья, может быть, и хотел посмаковать момент, но это даже приятнее делать наедине с собой, прямо внутри головы, где жадное тело канадского скромняги отпечаталось во всех деталях и ракурсах – Светлана пытает его английским. Хуй знает где она раздобыла салатницу винегрета в полвторого ночи, но Илье, занятому едой, кристаллически похуй на пополнение словарного запаса. Альтернатива сорвавшемуся сексу с Холландером оказалась не так уж плоха, а он своего не упустит. Риск и ожидание привычно кипятили кровь. Кто же знал, что придется ждать так долго. Июнь 2014. Бостон. - Я тебя люблю, - спокойно говорит Светлана. Она терпеть не может сокращения своего имени, и он солидарен – ну не подходит этой красотке простоватое «Света», какой бы экзотикой ее имя ни звучало здесь, на другом континенте от дома. Тем не менее, иногда Светлана все же становится Светкой, и это значит, что все паршиво. Совсем дерьмо, если Илья становится Илюшей – первый признак небольшого апокалипсиса для их разгульных жизней. - Я тоже тебя люблю, - беспечно отвечает он, поймав девушку за голую лодыжку и, подтянув к себе, укладывает ее ноги поперек своих бедер. - Знаю, - фыркает Светка и одергивает перекрутившийся под ягодицами полог джерси с его именем; она взяла за привычку встречать его в ней, и он не был дураком, чтобы жаловаться, - только не так. Но это нормально, Илюш. Он вычурно и с душой матерится в собственной голове, внимательно смотря в ее блестящие карие глаза. На лице подруги почти нет эмоций кроме тихого, снисходительного принятия. Он всегда, с самого детства, настолько мал в сравнении с ней – когда-то это бесило, теперь вызывает лишь легкую досаду и странное желание тянуться вслед, которое он привычно отбрасывает. Они слишком разные, чтобы путь одного хоть немного подходил другому. Понимания, которого не находил в ней, он привык искать в другом месте. - Это значит, трахаться мы больше не будем? – он почти сожалеет. - Ну уж нет, - смеется Светка и легко пинает его пяткой в бедро, - я же не настолько дура! Здесь бывает скучно, а ты очень хорош. - Ты не дура, ты умная, - покладисто признает очевидную правду Илья, поглаживая гладкую точеную икру. Он не то чтобы особо в настроении, но она – прекрасна, и ни одному мужчине не понадобится больше одного ее многозначительного взгляда. - Я очень умная, - она кивает, задумчиво накручивая темную прядь на палец, и он вскидывает брови, не отрывая губ от ее колена, - но, к сожалению, умными ты предпочитаешь мужчин. Именно поэтому ни у меня, ни у Саши не было ни единого шанса. Илья оставляет реплику без ответа, движется губами по гладкой, пахнущей лосьоном коже все выше, и мельком осознает, что не так уж и хорошо помнит давнего любовника и его привычки. Саша – это кокаин и смешной акцент в шипящих, быстрый веселый секс и блестящие глаза, которым всегда мало. Он не единожды подбивал друзей на тройничок, но Светлана слишком эгоистична, а Саша слишком гей, чтобы у них вышло. У него есть кубок Стэнли и блеклые воспоминания об отказе старому любовнику в пользу нового, и только Светлана неизменно занимает пьедестал лучшей женщины в его жизни. Иногда Илья фаталично думает о том, как он состарится, уйдет из хоккея и однажды, нажравшись дорогой водки, размотается об какой-нибудь столб на спортивной тачке, и она будет с ним даже тогда. Выживет, потому что она умная и потому что он ее любит, хоть и не так, как ей бы того хотелось. Он этого не умеет – так, иначе давно бы на ней женился. - Надо бы написать завещание в твою пользу, - шутит он, и Светлана вскидывает точеную бровь. – Какие машины ты хочешь? - За это дерьмо я хочу все твое состояние до последнего цента, - фыркает подруга, сдергивая белье и устраиваясь поверх него, крепко обнимает смуглыми бедрами. – Я знаю, как лечить твои меланхолии. Расскажешь? Он привычно мотает головой, убирая ее зацепившиеся за цепочку креста пальцы. Март 2015. Бостон. - Смотри, - Светлана грубо тычет его локтем и подсовывает телефон прямо под нос. Илья не спорит, жмурится от выкрученной яркости, впитывает глазами незнакомые лица на экране – сцена из сериала, что-то современное. Он не слишком следит за происходящим, машинально вчитывается в субтитры, но на одной из фраз, подогретых картинной гримасой актрисы, что-то внутри хрустко сжимается. - «I’m learning Spanish for you», - Светлана озвучивает субтитры и впивается в его лицо таким пытливым взглядом, что герои на экране моментально забыты, бессмысленно продолжая свой наигранный, но трогательный диалог. – Хотелось бы однажды услышать что-то подобное... Она смотрит слишком серьезно, говорит слишком тихо. С отточенного, холеного личика Светланы смотрит погрустневшая Светка. - Я не буду учить испанский ради тебя, - угрюмо роняет Илья, старательно удерживая лицо – хмурость, под усталым взглядом девушки сменяющаяся ехидством. Все, лишь бы она не догадалась, как его задело увиденное – «синдром экспата», так она назвала это однажды. И, в отличие от Светланы, тоскующей по, в самом деле, не такой уж и родной для нее культуре, Илья не смог завести близкий, постоянный круг общения даже после переезда. Из безусловно приятных знакомств у него осталась только она – российские сокомандники не были друзьями и предсказуемо отвалились, их знакомство не дожило до эпохи расцвета соцсетей и мессенджеров, а кроме них у Ильи была только семья, в которой близости не было... Не было. Никогда. У Светланы же он был особенным, но далеко не единственным. Она крутилась в социуме подобно блестящей ядовитой бабочке, умудрилась, в отличие от Ильи, подружиться с Сашей и до сих пор поддерживала блеклое подобие связи, через Ветрова-старшего узнавала новости с родины быстрее, чем обдолбанный Алексей добирался до телефона, перекрикивая рёв дочери и шум очередной пьянки... Илья отвернулся, переживая легкий приступ зависти – такой же, какой иногда находил на него при виде Холландера, за плечом которого вне гостиничных номеров и удаленных апартаментов всегда маячила тень стереотипной, но так до тошноты гордой матери-тигрицы. А героиня на экране смартфона продолжала распинаться: о том, как тяжело говорить на неродном языке даже в собственном доме, о том, что никто и никогда через этот барьер не разглядит, насколько она на самом деле умна на своем испанском... Илья дернулся и, перегнувшись через удивленно воскликнувшую подругу, схватил ее за руку и нажал на кнопку блокировки – он не собирался позволять переигрывающей дамочке так легко резать его по больному. Ноябрь 2015. Бостон. - Какая харизма, - саркастично фыркает Светлана, скрестив руки на груди и скептично уставившись в говорящую голову имени капитана Монреаль Метрос, украшающую собой пятидесятидюймовый экран. Илья согласно хмыкает, но не ведется: жадный интерес подруги готов прожечь плазму насквозь, и у Холландера сейчас наверняка чешется не только нос, а все тело. Светлана невообразимо хороша в том, чтобы залезать людям под кожу, и реальное знакомство почти не играло в этом роли. Будь Илья умнее, он был бы от нее в ужасе. - Его менеджер – гений, - продолжает свою аналитику Ветрова, обняв тарелку с чипсами. – Использовать эту мордашку в профессионально-стеснительном амплуа... Неудивительно, что у него такие контракты! Уголок губ дергается сам по себе: слишком много случайно-неслучайных уколов в его сторону в одной фразе. Бостон делал главную ставку на звездного И́лию Рóзанова, скупясь на поддержку, в то время как Монреаль укреплял примечательные холландеровские тылы с завидным энтузиазмом. Было только вопросом времени, когда Светлана напомнит ему еще и об этом. - Красавчик, - когда она хочет, ее мелодичный голос проходится по мозгам словно ножом по стеклу. – В комментариях к интервью все наверняка очень благопристойно и мокро. Хочешь посмотреть? Он не собирается давить возмущенный крик, рвущийся прямо из горла: в жизни Светланы должен быть только один красавчик, и шутливая дружеская ревность совсем не становится менее значимой от того, что они с радостью изучают тела друг друга, когда представляется такая возможность. - В интернете тонны гифок с твоим задом в замедленной съемке, - смешно морщится девушка, - не говоря уже о прочем. А этот... мальчик – словно завернутый подарок, который никто не смеет трогать, но каждый хочет. Тебя же получить не так уж сложно, мой ветреный капитан! Соглашаться опасно – Светлане не стоит знать, как именно разворачивается монреальский подарок, а он вряд ли удержит лицо, попытавшись пошутить на тему. - Я переборчивый! – картинно восклицает Илья прямо в ее скептичное лицо. – Ты просто не понимаешь, как много здесь красивых девушек... Кажется, до меня допускают лишь лучших. Может, на входе есть кастинг? - Я его возглавляю, - кивает Светка и смеется, глядя на его лицо. – Твой флирт ужасен, и мы пропускаем только самых бухих и отчаянных. Она устрашает, и Илья обожает ее. Октябрь 2016. Бостон. - I like you. Говорить так – безопасно и отчасти смешно, неуловимо отдает детсадовским «ты мне нравишься». Среди всего пиздеца, что представляет из себя жизнь Ильи, эта невинная детскость, даже приправленная отнюдь не нежно-сопливой еблей, удивительно освежает. Тем более, что такая фраза заставила бы рассмеяться разве что Светлану – Саша, проживший большую часть жизни и повзрослевший в Штатах, не поймет, а об остальных, нихрена не знающих о «загадочной русской душе», и говорить нечего. Вот и Холландер не понимает: - Lucky me, - пресновато, как и все, что он говорит, когда Илья не трогает его тело. Канадская игрушка-антистресс с доставкой на дом или в номер неподозрительного отеля, если они играют на выезде – стоит прижать к себе капитана Метрос, провести пальцами по необычно плотным, мягким волосам и уткнуться лицом куда-то в грудь, и пиздец становится на толику терпимей. Однако Илье стоит помнить о реальности: не переплетать пальцы, не целовать пахнущую каким-то там рекламным – у Холландера вся жизнь под контрактом – шампунем макушку, не улыбаться мягко, когда тот вслушивается в его русскую речь. Это все небезопасно и, следовательно, ничего не значит. «Like», не «love» - и ничего, что в нужном контексте и то, и другое заставило бы капитана Бостона рассмеяться. Но вот называть блядского Холландера по имени явно не стоило – тот не в курсе, что сказанное во имя оргазма не считается. Сколько раз он, не умеющий и не желающий затыкаться в постели, ляпал Саше или Светлане что-нибудь не очень адекватное, и сколько раз они вместе смеялись над этим после, усталые и потные, расслабленные. От вспомнившегося тихого, озадаченного «Ilya» он отмахивается, словно ветряная мельница – он нихуя не пророк, а проклятый канадский девственник понятия не имеет о ебучем этикете случайных связей, трусливый мудак. Ноябрь 2016. Бостон. - Хочешь я надену твою хенли на следующий матч? – фыркает Светлана, когда он с абсолютно каменным лицом смотрит на трансляцию Монреаль – Детройт. - Ты даже не ходишь на мои матчи, - сухо отвечает он, не отрывая от экрана невидящих глаз. Радует, что даже в таком состоянии ему не плевать хотя бы на статистику, и Детройт, сцепив зубы, радует тоже, изо всех сил пытаясь надрать канадцам их фанатские задницы. Капитан трахает голливудскую девку – вот ведь повод праздновать! А что защита катает, как обдолбанная, так это мелочи... - Ну, если ты тоже захочешь пиар-роман, я к твоим услугам примерно на пару месяцев, - Светлана кокетливо накручивает прядь на палец и хитро ему улыбается. Боже, как он ее любит! В голове предательски всплывает – как-то, да не так. Ну, хоть в хоккее не лажает, иначе бы это его на мороз без трусов выставили. Январь 2017. Бостон. Иногда на Светлану накатывает полузабытое желание снова поучить его английскому, и он в основном ненавидит это, но иногда благодарен – вытягивающиеся лица сокомандников того стоят, что уж говорить о соперниках. Он даже специально портит свой ежедневный английский, чтобы казаться нихуя не понимающим идиотом. Со всеми, но не с ней. И не... тогда, когда ему нужен весь его словарный запас. - Loving would break you, Илюш, - небрежно роняет она, изящно взмахнув шпажкой, и прицеливается к следующей оливке. – It would, нет, it will break you. Розанов неприязненно хмурится и мотает головой: он давно пообещал самому себе, что возвышенные чувства, сквозь столетия просыпавшиеся стихами в школьную программу по литературе, нагонявшую скуку на всех, кроме самых некрасивых одноклассниц – не для него и не про него. Пресловутое «love» было неуловимо проще тяжеловесной «любви», и он привязал смысл из иностранного языка к русскому слову. Илья любил хоккей, роскошь и веселье – той самой легкой «love», и сердце его было в полнейшей безопасности до тех пор, пока НХЛ, спонсоры и тренера называют его лучшим. - Not your heart, - а Светлана продолжает оправдывать шутливое звание экстрасенса, без труда забираясь ему прямо в голову, - just whole of you, as a person. And once you realize what was broken – what was wrong and didn’t handle that love – you change. Resurrect. And I’d get to know you again. - Так себе предсказание, - с натяжкой хмыкает Илья и дергает уголком губ прежде, чем пригубить водку по-американски – из стакана, со льдом. – Double it and pass to the next one. - О-о, потрясающе, - саркастично фыркает подруга, - не только владение языком, но и знание культурного контекста! Ты удивительно старателен, когда хочешь перевести тему. - I love you and it did not break nothing, - с шутливой злостью отговаривается он. – Admit, loving hockey did break couple things in me, but… - Клоун, - сухо и разочарованно смотрит на него Ветрова, но тут же смягчается, разглядев в его лице что-то свое, то, чего Илья сам в себе разглядеть не удосуживается. – Я тоже тебя люблю. Этот разговор не отпускал его больше часа, и после очередного тупого шоу, которые Светлана так любила и которое привычно не отложилось у Ильи в памяти, он спросил, пригубив ледяной напиток – третий по счету: - К чему ты это сказала? Про «it breaks you», – тихо и хрипло, без шансов скрыть, как его задело брошенное вскользь, будто между прочим обещание. Не могло не задеть – короткое «like» и случайно вырвавшееся вместо фамилии имя сделало его партнера по скрытной ебле натуралом, падким на Голливуд, и именно в LA они и должны встретиться уже совсем скоро. По одну сторону, с ёбаной Роуз Лэндри в качестве группы поддержки. Улыбка на лице подруги вытягивает его из бессмысленных размышлений – теплая и немного радостная, будто он, по ее мнению, понял что-то такое, о чем понятия на самом деле не имел. Светлана пружинисто поднимается с дивана и дефилирует к стеллажу, занимающему целую стену ее бостонской квартиры – предметы искусства и подарочные издания, автографы и пара самых нейтральных фотографий с благотворительных вечеров. - Кинцуги, - ему под нос подсовывается керамическая плошка с тонкими золотыми прожилками, - или японское искусство чинить сломанное так, чтобы не скрыть поломку, но сделать его уникальным. Там целая философия, я не вникала... Илья небрежно крутит в руках смесь керамики и золота, старательно поддерживая расслабленную позу и незаинтересованное выражение лица. Саша, чтоб у него кокаин никогда не кончался, был тысячу раз прав: они, два придурка, умудрились подружиться с экстрасенсом. Илье нравилось, когда Светлана предсказывала ему тяжесть кубка Стэнли в руках, но эта чертова японская чашка любви была отъявленным перебором. - И к чему ты это? – он прокалывается в тоне сразу, и внимательный взгляд подруги не несет в себе и толики снисхождения. Вопрос обязателен, но он не хочет ее честности, не хочет знать ответ. Когда в ванной шикарного особняка в Москве Илья спрашивал про кубок Стэнли, она обещала ему победу, и слушать аналитику было приятно, теперь же... Он не хотел – не был уверен, что вынесет – ни подробностей, ни ее аналитики. - I just wanted to show you this art piece and didn’t know how to bring it up, - Светлана пожимает плечами, ее улыбка – сама невинность и принятие. «Ты в дерьме, Илюш» - в вольном переводе. Январь 2017. Лос-Анджелес. Откатиться назад не выходит. Илье не хочется сравнивать себя с чашкой, но золото он видит явно – светлое на загорелой смуглой коже, оно темнеет пятнышками на лице. Страшно от того, что он нихуя не может сделать, а что-то делать придется, ведь Холландер, хороший и правильный канадский мальчик, предпочитает раскрученному и всеобще одобряемому роману с кинозвездой секретную еблю в номере отеля со своим извечным соперником. Уже сколько – семь, восемь? – лет, как предпочитает. И внезапно передумал убегать, уперся рогом. А Илья отыгрывает мудака на грани фола – такое дерьмовое представление он не выдавал даже под внимательным взглядом Светланы. - And I felt like we were something, - «ты в дерьме, Илюш». - We can’t be something, Hollander, - быстрее, чем выдох; так близко к признанию, что внутри, под камнем, в который превратилось его кожа, дрожит и движется что-то большое и опасное. «Я в дерьме, Светка». А Холландер, сволочь непонятливая, продолжает лезть, настаивает, тянет из него что-то более откровенное, такое, что Илья пихает изо всех сил в самый дальний уголок своего крепкого черепа, лишь бы не думать, и все равно думает. Хочет вцепиться в него, смотреть в лицо и слушать, впитывать каждое произносимое слово, и в то же время хочет вскочить и ударить, лишь бы заткнулся. - I think I like you maybe a little too much, - не сопливо, как в книжках из школьной программы, а настойчиво. Сопли в итоге разводит Илья, отчетливо представив, в какой пиздец скатится его жизнь, позволь он себе дать слабину – вернее, продолжи он позволять этому расти. Хотя куда уже: выросло, укоренилось! Давно и незаметно, и разбитая Светкина чашка была звонком о завершении, а не начале. «Ты в дерьме, Илюш» - и он действительно в дерьме. С резью в глазах вываливает Холландеру то, чего не говорит даже Светлане. Она знает и без того, но они не говорят об этом, а Холландеру он рассказывает сам, то ли убеждая, то ли просто, мать его, жалуясь. Не выдерживает эмоций и прорвавшихся с резью слез, целует полезшего утешать канадца так, будто мир вокруг Ильи рушится, и он действительно рушится. Илье не хочется сравнивать себя с чашкой, но он разбит, а в руках его сплошное золото, и он плавит его, забыв о хоккее, России, отце и слезах всего на час. - Good night, Shane, - он нихуя не может с этим сделать, а единственно возможное решение видится крахом всему. - Good night, Ilya. Февраль 2017. Москва. - Если я тебе буду нужна, я всегда буду рядом. Никуда я не уйду, - мягкая ладонь Светланы на его щеке. Костяшки саднит, а под лопатками гуляет сдержанная ярость. Он курит, пытаясь перебить мерзкий, ненавистный с двенадцати лет привкус кутьи, и немного жалеет, что дым скроет и легкий шлейф духов Светланы. Москва все та же, но он закрыл для себя все двери этого города. Каждую. Он не вернется. Свобода. Он хотел этого, но – не так. - How are you? – он хочет, чтобы Шейн был здесь, но не хочет, чтобы тот хоть когда-то даже мысленно касался Москвы. - Okay. Not good. Probably bad, - «хочу к тебе, не ты пиздец, пиздец – без тебя». И вываливает на него все накопившееся, гонгом звенящее между ушами – «люблю тебя, люблю, люблю». Именно так: тяжеловесно, на русском, вместе со всем собой меняя и смысл слова обратно с безликого английского «love», которое и было тем самым Светкиным «не так». «Не так, как Jane». Март 2017. Монреаль Памяти о прошедшем матче не было: вот захлопываются двери за носилками, миг, и Илья стоит в раздевалке и тупо пялится прямо сквозь бесконечно извиняющегося уже порядком охрипшим голосом Марло. Они выиграли, хоть в этом вряд ли была заслуга отключившегося от реальности Розанова, и когда-нибудь потом он пересмотрит матч. Скупо поддерживая команду похлопываниями по плечам, он принимает душ и переодевается, отказывается от победной пьянки и добела сжимает пальцы на руле, лишь бы не рвануть в ближайшую больницу, выясняя, куда именно увезли Холландера. Чего бы он там ни хотел, сейчас Илья все только испортит – к утру в сеть явно утечет достаточно информации, схлынет поток журналистов, случится пересменка в больнице, и он, может быть, сумеет его увидеть. Светка бы гордилась его здравомыслием. Он почти не спал и нихрена не ел, но от обдолбанной кривоватой улыбки посреди веснушчатого синяка, который из себя представляет лицо канадского капитана, в нем будто просыпается второе дыхание. Холландеру хреново, он в больнице, и это – проблема, но Илья привык встречать их лицом. Холодный, чистый, собранный поверх комка тревоги и задавленного хрипа внутри. Смягчается, слабак, как только касается теплых пальцев. - Better, - улыбка неестественно расслабленная, широкая и медленная, как и темп речи. - You scared me, - он до сих пор напуган. А Шейну – невозможно звать его по фамилии, когда тот улыбается так тепло и ярко, угашенный обезболивающим – плевать на чужие страхи. Хуй пойми откуда взяв эту новую привычку давить, он предлагает немыслимое: это точно препараты. - Hollander, you know I can’t do that, - и, позже, просто взглянув на него еще раз, позволяет себе немного оттянуть неизбежное, кривит губы в неискренней, терпеливой улыбке, выученной ради теряющего память отца. – Maybe. Maybe. Через два месяца Скотт Хантер переворачивает мир НХЛ с ног на голову, и Илья с восторгом и ужасом смотрит на сцену, напоминающую смесь свадьбы и похорон, пока Светлана рядом смеется и фыркает, говоря что-то о подростковых комедиях. Он бросает ее там, чтобы сделать звонок. Июль 2017. Оттава. Илья прячется за солнечными очками и говорит Холландеру, что немного в ужасе от того, что творит, и тот, черт возьми, опять не понимает – спрашивает про аэропорт, беспокоится об их тайне, а у него сил нет думать настолько в перспективе. Шейн не боится того, чего боится Илья. Или оказался смелее, или избегает будущих двух недель так же, как капитан Бостона – мыслей о демарше Хантера и реакции НХЛ. И говорит, говорит о своем коттедже так, будто на просмотр перед продажей везет. Построить дом, срубив пару сотен деревьев, и трахаться в нем с чьим-то сыном... Вернее, не трахаться, а изводить звенящего яйцами Илью вопросами о том, почему это он ни с кем кроме него не спал. Будто можно на неповоротливом английском объяснить пресловутое «не так», которое и на родном-то языке нихрена не имеет определения. Позже он пытается – ведь пообещал же быть честным – и действительно раздумывает заткнуться навсегда, как только видит реакцию на свои слова: - I could marry Светлана, - спасительно пялится в расплывающийся перед глазами экран смартфона, а на Холландере будто лица нет, все веснушки на диван осыпались. Безусловно хуевый способ начать разговор, но, раз уж ляпнул, приходится продолжать. И Илья говорит: о том, как прекрасны женщины, о том, что их с подругой возможный брак действительно был бы не так плох. И, к тому же, абсолютно безопасен – в отличие от того, чего он на самом деле хочет. - It’s a terrible problem, huh? – может, он и звучал по обыкновению мудаком – в конце концов, Илья им и был – но Шейн растроганно улыбается, и это приятно видеть. - Do you want that problem to go away? - М-м, - качает головой, не отводя глаз. – I don’t ever want that problem to ever go away. - Don’t marry Svetlana. Just don’t, - Илья замирает, не зная, как вообще реагировать на его выражение лица. – We could figure something else out together, okay? Это звучит больше их крохотного, ограниченного коттеджем мирка; звучит страшно, рискованно и неподъемно, но он соглашается, действительно имея это в виду: - OK. Придуманный полуночником-Холландером план почти не оседает в голове, смазанный сном и сметенный признанием, будто служащим спусковым сигналом у Ильи в голове: - Я тебя люблю, я тебя люблю, - повторяет он, целуя теплую кожу и вытирая о нее счастливые слезы, решается перевести. – I love you. - Holy shit, - паника враз омывает холодом все тело, но Илья не успевает оправдаться, придумать, как сгладить это, замирает и только потому дослушивает. – I love you too. Пиздец – это все-таки он. Илья падает сверху, ужас отпускает так же моментально, как и пришел – он понял правильно, он не зашел слишком далеко, он признался и получил признание в ответ. Без него – пиздец. - Does it fucking kill you too? – пальцы в его волосах, теплый запах прямо перед лицом, а слезы – высохнут. «Broken and resurrected» - жутковато, но точно. Он должен был знать еще тогда. - Not anymore. Придуманный полуночником-Холландером план пригождается, когда дурацкое прикрытие проваливается самым, блядь, предсказуемым образом. Илья не в ужасе, он спокоен и собран – ради психующего Шейна, у которого не стал отбирать руль только потому, что тот знал дорогу к дому родителей, до которого и правда оказалось всего десять минут пути. Черт возьми, их провал был закономерен. Его родители неплохие и даже забавные, а заполучить на свою сторону мать-тигрицу – почти абсолютная удача. Илья завидует снова, но скорее горделиво, и снова вспоминает о Светлане. Решает не размазывать потрясения по отпуску, а упихать все в кучу и разбираться после. Желательно, голыми. - Look, since we kinda fell out of the closet in front of your parents… - начинает он, и Шейн нервно, но счастливо смеется, и невозможно не прерваться, чтобы сцеловать этот звук с его губ, еще крепче оборачивая руками, упираясь подбородком в плечо. – I want to ask if I also can tell someone, she… She is family. Если бы Илья был умнее, он не говорил бы о том, что мог бы жениться на Светлане с Шейном, мать его, Холландером, но ляпнутого в безуспешной – в конце концов успешной, хоть и не совсем его стараниями – попытке признаться в своих чувствах не вернуть, а он хотел бы, чтобы Шейн оценил Светлану достаточно, чтобы, может быть, узнать в ней Светку. Она заслуживала откровенности после всего, через что они прошли вместе, всего, что она для него сделала. - She’s a fucking medium, trust me, - горячится Розанов, пытаясь убедить своего парня, разрывающегося между ревностью – идиот, нет, два идиота! – и желанием отблагодарить за поддержку, которым Илья так беззастенчиво пользуется. – I bet she knew before I fucking did! She… Блядь, I don’t know how to explain, but I know she knows. And she already loves you. - Okay, - тихо соглашается Холландер и, сволочь, надевает очки, усаживаясь на диване с видом самым презентабельным. Илья едва сосредотачивается на том, чтобы не залипнуть на привлекательно подсвеченные солнцем веснушки прежде, чем Светлана отвечает на звонок. В объективе только его лицо на непримечательном фоне деревянной обшивки стен коттеджа, но бедро Шейна прижато к его бедру, и эта скрытность – ненадолго. Он сжимает ладонь с их переплетенными пальцами и натянуто улыбается подруге, собираясь с духом. - Чего тебе, отпускник? – поддразнивает Ветрова. - Светка, - ее лицо меняется, выдает смесь ожидания и настороженности, и он сглатывает, собираясь с духом. – You remember how you showed me that, э-э, кинцуги? Резкий вздох справа почти заставляет Илью повернуть голову, и он запоздало догадывается – хороший образованный мальчик Шейн, никогда не позволявший лиге забывать о его происхождении, не мог не знать этого слова. Он, наверное, даже научит Илью правильно его произносить. - Nice to meet you in person, Jane Hollander, - с нарочито американским акцентом произносит Светлана и тепло улыбается на секунду раньше, чем Илья поворачивает смартфон так, чтобы в кадр попало обескураженное лицо его парня.