Путь под звёздным небом

Под медленно темнеющим небом Люсьен шла по старой дороге среди бескрайних полей. Лес давно исчез с горизонта, и роскошная ветвь с зелёными листьями превратилась в кривую палку, у которой она оборвала мешающиеся тонкие веточки с листочками. В голове медленно ворочалась мысль оторвать от её потрёпанного платья лоскут и обмотать место, за которое она держала эту палку, чтобы неровности дерева не ранили её руку. Пока что больно не было, но определённо ничего приятного. Она не ускорялась. Что-то в её душе сдвинулось, когда она пошла по этой старой дороге. Что-то, говорящее «не спеши, расслабься». Не было понимания, куда конкретно она идёт и придёт ли вообще, но сейчас Люсьен в какой-то степени даже наслаждалась процессом. Она умерла — и весь старый мир с его технологиями, спешкой и бесконечными дедлайнами сгинул, оставив лишь мрачные воспоминания. Было грустно, всё же у неё там друзья были, но вместо паники она чувствовала лишь глубокое спокойствие. Сейчас и здесь была только она, поля и дорога, длинная, нескончаемая. Окрасившее в тёмно-красный цвет небо солнце в какой-то момент совсем перестало освещать землю. После заката стемнело совсем уж быстро и Люсьен уже не могла как следует видеть дорогу. Приходилось идти, используя свою палку в качестве шеста, чтобы находить перед собой крупные камни и ямы. Но в совершенную темень мир так и не превратился. Над головой, в далёкой вышине неба постепенно зажигались звёзды, и луна, огромная и яркая, выскочила белым кругом из-за крупных облаков. Рассеянный свет от неё осветил путь под ногами Люсьен достаточно, чтобы та смогла видеть чёрный силуэт высокой травы по бокам дороги. А ещё через несколько минут она увидела сквозь высокие стебли травы светящиеся точки, которые при ближайшем рассмотрении оказались светлячками. Идти было бы совсем хорошо, если бы не тупое чувство голода в желудке. Пока что Люсьен могла игнорировать это. А потом? Ответа она не могла придумать. Главным приоритетом всё ещё являлось нахождение деревни или города. Но что она вообще будет делать в деревне? Вероятно, ей придётся давить на жалость, что она искренне ненавидела делать; но варианта, как найти себе крышу над головой или еды как-то по-другому, Люсьен пока не видела. Этому телу одиннадцать, она выглядит как побитая жизнью церковная мышь, чья церковь сгорела. Устроиться на работу навряд ли выйдет, даже если тут не запрещён детский труд; попасть под крыло какой-нибудь богатой семьи в нынешнем состоянии тоже не выйдет — люди считывают с обёртки и какой-нибудь более менее состоявшийся в жизни человек не захочет внезапно удочерить замарашку. Даже из жалости. Даже если она каким-то чудом напомнит им пропавшую дочь — этот мир не корейская новелла об исекае в отоме-игру с героиней с розовыми волосами в конце-то концов. Тем временем, дорога наконец изменилась и стала шире. Она всё также была заросшей и под ногами Люсьен чувствовала траву и замшелые, старые камни, но теперь это не были две чудом оставшиеся полосы от транспорта, а утоптанная, но давно не используемая дорога. Поверхность была ровной — насколько вообще ровной может быть утоптанная грязь. Здесь шаг стал увереннее, и палка в правой руке легко постукивала при ходьбе. Кажется, она приближалась к населённому пункту. Эта мысль оказалась правдой — спустя ещё какое-то время ходьбы Люсьен увидела чёрный силуэт какой-то постройки. Слишком угловатая, чтобы быть природным монументом, вблизи это оказалось обгоревшее до состояния угля деревянное строение. Обойдя находку, девочка поджала губы в разочаровании. Первым человеческим, что встретилось в этом мире, оказался дом, почти разрушившийся в пожаре. Это нехорошо. Она огляделась в надежде увидеть светлые окна или хотя бы тусклые фонари, но ответом на её немой вопрос были лишь чёрные силуэты покосившихся зданий. Она пошла дальше, чувствуя, как сухая утоптанная дорога встречала каждый её шаг старыми опилками и рассыпавшимися от малейшего воздействия углями. Каждый дом, который она осматривала в отчаянной надежде найти что-то не заброшенное, встречал её обгоревшей древесиной, снизу поросшей мхом и лишайником. Уголь был промокшим, холодным, пачкал руки чёрным цветом. Он пах мокрой половой тряпкой и старой больной древесиной. Сами дома напоминали скорее свалку, чем место, где когда-то жили люди. Внутри тех нескольких домой, куда она отважилась заглянуть было темно и холодно, на полу валялись обрывки горелой ткани, какой-то мусор, пара склянок и деформированные металлические вёдра. Люсьен чувствовала себя паршиво. Последним зданием оказалась церковь. Она была каменной, единственным зданием, где девочка увидела стёкла. Там тоже не было света — внутри Люсьен увидела лишь глухую темноту… или так ей показалось вначале. Внутри оказалось немногим теплее, чем снаружи; кажется, огонь не смог уничтожить внутреннее убранство здания: тут остались деревянные лавки, не покрытые лаком и потому — хрупкие от времени, каменный пол был пыльным, но не грязным от копоти, и тусклая икона, на холсте которой остался лишь светлый силуэт на тёмном фоне. Она прошла вглубь, уже ничего не ожидая, как вдруг заметила слабое-слабое свечение в одном из углов. Насторожившись, Люсьен перехватила палку поудобнее и сделала несколько шагов так, чтобы между источником свечения и ней оставалась одна из лавок. Светился… щенок. Остроухий, маленький, тощий. Он лежал, положив непропорционально большую голову на передние лапы, закрыв глаза и не издавая не звука. Рядом с ним лежали два тела. Одним был точно такой же щенок, а во втором Люсьен распознала большую собаку. Или волка. В темноте и при почти полном отсутствии освещения сложно было разобрать, что за животное перед ней было. Явно магическое — светится же. Но кроме того, что это был щенок, она ничего не могла сказать. Но полусогнутых ногах она подошла ближе и внезапно заметила одну важную деталь. Эти животные не спали. Это были трупы. Относительно свежие — сладкий запашок разложения был едва заметен в воздухе, а тела собак выглядели тонкими, костлявыми. «Ясно, значит, в церкви не получится нормально заночевать, — с разочарованием подумала девочка. — На запах рано или поздно припрутся падальщики и появятся мухи. Это будет… отвратительно.» Но оставался вопрос со светящейся собакой. Было ли это проявлением её магии? Учитывая, что сила настоящей Люсьен была каким-то образом связана со смертью, можно ли считать, что и её сила могла быть такой же? Была ли эта собака призраком? Зомби? Чем-то потусторонним? Пока она ломала голову над тем, чем же являлось существо перед ней, щенок открыл один глаз. И посмотрел на неё. Это были холодные голубые глаза с белым зрачком; они светились сильнее, чем всё его тело, и казались белыми точками на тёмно-синей шерсти. Люсьен оцепенела. Это было животное. Скорее всего дикое. Неприрученное. Она его не знала. Она видела его впервые. Ей надо уйти. Сейчас. Но собака не собиралась давать ей и секунды: вскочила на лапы и открыла пасть. Раздался тонкий лай вперемешку с визгом, и Люсьен, напугавшись, пулей выскочила из церкви. Дверей тут не было — обе отвалились с петель и валялись в густой траве, и девочка прислонилась спиной к стене, пытаясь надышаться. Она чувствовала голод, страх и усталость; хотелось спать, желательно под одеялом и в тёплой комнате, но выбирать приходилось из церкви с трупами собак и обгоревшими домами. Ей пришлось ложиться спать на холодном полу в одном из «угольных» домов. Тело чувствовало тупой голод, твёрдую поверхность утоптанной земли — даже не досок — и холод ночного воздуха. Разумом она чувствовала унижение и стыд — как так можно! спать на голом полу чёрт знает где?! — и ничего не могла с этим сделать. Чётких мыслей не было. Настроения тоже. Снилось ей что-то невнятное. Утро встретило её пробирающим до костей холодом. Казалось, что она спала от силы часа три, но у неё не было телефона, чтобы посмотреть время. Тело казалось разбитым стеклом, а разум — побитой тушей. Люсьен смотрела на розовый рассвет, как первые лучи очерчивают чёрные доски сгоревших домов, каменную церковь, траву, покрытую росой. Было до безумия тихо. И в окружении, и в её голове не было ни единого проблеска звука. Она встала, чувствуя боль в коленях и тяжесть голода. Осмотрелась. Сейчас, с наступлением рассвета, когда она могла видеть лучше, чем ночью, Люсьен заметила едва держащийся забор и тонкие, хрупкие, но живые деревья. Рядом с той же оградой стоял колодец и рядом с ним было ведро — поломанное, погнутое, но оно было. Она подошла ближе и замерла. Светящаяся собака стояла невдалеке от колодца и смотрела на неё. Собака не двигалась. Просто смотрела. Люсьен перехватила палку, приготовившись отбиваться, но… щенок заскулил. Затем прервался на краткий лай и снова заскулил, суча лапами по земле. Девочка нахмурилась и аккуратно дошла до ведра, быстро подобрав то с земли. Щенок всё ещё выглядел жалко и жутко — костлявое тело с большой головой, слабые, кривые лапы и голубые светящиеся глаза. Он был похож на волка и на домашнюю собаку одновременно, но Люсьен не могла сказать точно. У неё никогда не было собаки. Она подошла к колодцу, но её ждало лишь разочарование: в яме виднелся труп кошки и сырая грязь вперемешку с листьями. «Что ж… воды тут нет», — помрачнело её лицо. Щенок всё ещё скулил и тявкал на неё, но, кажется, какого-либо вреда наносить не собирался. Люсьен перевела на него взгляд, но это лишь заставило того лаять громче и отчаяннее. Она медленно поставила ведро на землю, присела на колено, подняла руку в жесте «я не враг» и зашептала: — Тихо, я не трону тебя, — сопровождая эти слова медленным кивком, Люсьен подумала, что её голос разительно отличался от того, что был в прошлой жизни. Щенок замер и посмотрел на неё своими голубыми, неестественными глазами. Девочка неуверенно улыбнулась и, решив проявить дружелюбие к единственному одушевлённому существу в округе помимо неё самой, протянула левую руку чуть вперёд ладонью вверх. И собака, будто бы поняв намерения человека, нюхая воздух медленно подошла к ней. И ткнулась носом в ладонь. В момент, когда это произошло, Люсьен почувствовала что-то новое в своём теле. Мир стал похож на картину, старую и выцветшую, с изломанной рамой, как та икона, что она видела ночью в церкви. Живой осталась сама Люсьен и щенок, тычущий нос в протянутую ладонь. Дорога под ногами рябила, и зрение не фокусировалось ни на чём, кроме собаки. И синее, едва видимое свечение от шерсти животного на краткий миг скользнуло по ней, забираясь под кожу. Больно не было. Это был сдвиг шестерёнок и поток воды сквозь её кости одновременно; как будто ветер обосновался в её лёгких на какой-то момент, и девочка согнулась в попытке вздохнуть, стукнувшись лбом о землю. Воздуха не хватало и голова кружилась — может, от произошедшего, а может и от голода, кто знает? Но внезапно всё затихло. Ощущения оборвались, всё вернулось в норму — к тишине, к обыкновенности, к той жуткой обыкновенности, которая казалась теперь настолько неправильной, насколько это вообще было возможно. Люсьен подняла голову. Собака сидела рядом и своими белёсо-голубыми глазами заглядывала ей в душу. Собака смотрела на неё. И Люсьен видела саму себя её глазами. Она видела: почти чёрная собака с голубыми глазами, светящаяся, от её шерсти исходили едва видимые искры. Она видела: шок на лице, распахнутые синие глаза, чёрные растрёпанные волосы с парой мелких колтунов, грязь на лице, руках и одежде. Акт дереализации продолжился внезапно. В этот раз это было похоже на постепенное размытие чёткой картины мира — фон позади них расплывался, рябил, исчезали яркие цвета, размываясь в сплошной серый. В страхе, она закрыла глаза и осталась лишь картина мира собаки. Чёткая. С её лицом. — Прекрати, — захныкала Люсьен, — я не хочу смотреть на себя! И картинка с её лицом исчезла в головы будто её там никогда и не было. Она вскинулась, открыла рот, вдохнула панически воздух и отползла от наклонившей голову собаки. Спина болезненно встретила каменную кладку колодца, и девочка засипела. «Что это было?!» — она схватилась за голову. Обхватив плечи руками, Люсьен сжалась, зажмурила глаза. Всё её тело напряглось, словно зажатая между двумя массивными гидравлическими прессами пружина — болезненно, невыносимо и отказываясь отпускать. Она видела своё лицо. Глазами собаки. Нет, понятно, что собака магическая. Но как? Как щенок смог передать ей в сознание то, что видел? Её собственное лицо? Картину мира? Мысли метались, не зацепляясь ни за что, панически путались, и тело от этого хаоса цепенело в том же зажатом положении. И… ох, она опять не могла дышать. А потом мир разорвался от громкого звука. Это был звонкий тявк щенка. Это было похоже на выстрел ракетой прямо рядом с её ухом. Люсьен повернула к нему голову. Заторможенно. Всё ещё пребывая в страхе. Щенок был маленьким. Чёрным, с голубыми глазами-точками. Он ластился о её напряжённую до боли руку, пытаясь… успокоить? поддержать? Он казался маленьким, безобидным, и безоговорочно подставлял под её руку своё тощее, слабо тело, не способное защитить его жизнь. Она несмело провела по чёрной шерсти и почувствовала его костлявость ещё сильнее, чем прежде. Его шея казалась кукольной. Позвонки над желудком чувствовались ниточной с бусинами. Хвост, скрытый под удивительно длинной шерстью, напоминал веточку. Слабое создание. Хрупкое, оно разобьётся от любого чиха. И всё же щенок нашёл в себе силы для того, чтобы поделить с ней силой духа. А она… Люсьен была напугала до трясущихся поджилок. Чувство стыда нахлынуло непрошенной волной, тёмной и глубокой, затопляя её сознание топкой горячей жижей. Ещё вчера она храбрилась, думала, что не боится, что справится, уверенна шла по лесу, полям, дороге… а сейчас напугалась мелкой псины, которая, кажется, даже не хотела нападать на неё. Отлично, Люсьен, ты просто прекрасно справляешься с ролью последней неудачницы. Девочка молча посмотрела в пространство, не фокусируя взгляд ни на одном из окружающих её предметов. Она всё ещё сидела у пустого колодца, обняв себя, и выражение её лица было скорее нейтральным, чем печальным — маска, за которой в прошлой жизни приходилось прятать все эмоции, теперь появилась и здесь. Это было ужасным леденящим ощущением стены между ней и жестоким миром, вес которого грозился поломать её за считанные секунды. Это было её механизмом защиты. Постепенно она успокоилась. Потребовалось достаточно много времени — солнце уже подходило к зениту, и Люсьен кое-как встала. Ноги и руки чувствовались свинцовыми, а на спине, кажется, появилась ссадина из-за встречи с колодцем. Собака всё ещё была рядом. Неподвижно сидела и смотрела преданными-печальными глазами прямо в душу. «Ну и жуть», — передёрнула она плечами. После произошедшего Люсьен чувствовала себя не просто паршиво, а максимально отвратительно, ведь помимо голода присутствовала и эмоциональное истощение. Паника не прошла бесследно: ноги не держали тело прямо, руки дрожали и, кажется, она себе расцарапала всё плечо. Живот предательски отдавал болезненными спазмами, и, пару секунд покачавшись из стороны в сторону на одном месте, девочка наконец-таки вспомнила о саде, который увидела ранее. Она подошла к ветхому забору, осмотрела его и то, что находилось за ним. Там были тонкие, молодые деревья, но среди ветвей она смогла заметить несколько округлых фиолетовых плодов. Далее располагались кусты, разросшиеся в каких-то безумных масштабах, и несколько луж, в которых разрослась осока. Пробравшись под обветшалой изгородью, Люсьен приблизилась к запримеченным деревьям. Вблизи они оказались схожи со сливовыми деревьями, которые росли в закрытом дворике у дома. Плоды, не мягкие, пахнущие лёгким, характерным и узнаваемым запахом, на вкус оказались точь в точь, как слива с тех самых деревьев. Сочные, до умопомрачения сладкие после суток вынужденной голодовки, они легко срывались с ветвей. Она старалась не слишком спешить, проверяя каждый плод на наличие червей — разрывая пополам. Понимание, что одними сливами она не наестся, существовало. Но, чёрт! Сливы были настолько сладкими, что она до этой здравой мысли дошла только после того, как под чистую оборвала все плоды на одном дереве и уже начала подгрызать второе! Тем не менее, уже к вечеру ей потребуется что-то существеннее, чем маленькие фрукты, которых-то и осталось всего ничего. За садом с грушами оказался быстрый ручей, переходящий в тихую реку. На одном из порожков ручья она помыла руки до локтей и, насколько смогла, лицо. Заходить в ледяную воду полностью не хотелось, но рано или поздно ей потребуется помыться полностью. Для стирки одежды тоже потребуется вода. …Ну хотя бы источник воды у неё тут нашёлся. Пройдя к берегу речки, она посмотрела в воду. У самого дна плавали редкие рыбёшки размером с её ладонь. Они казались чёрными, почти незаметными на фоне камней, ила и водорослей. Отметив в уме вариант с ловлей рыбы, — непонятно, правда, каким образом? — Люсьен обошла заброшенную деревню по кругу, узнав, что, помимо сада со сливами, здесь были ещё кусты малины, слишком много крапивы, яблони на опушке близлежащего леса и, собственно, сам лес, в котором быстро нашлись ёлки. Чисто теоретически она могла попробовать сварить варенье. Сахар бы ещё найти где… Уже под вечер девочка вернулась к церкви. Волшебная собака, словно шарик на верёвочке, таскалась за ней всё то время с момента их… резонанса, пусть это будет зваться так, держась на расстоянии нескольких метров. Сначала это нервировало, но потом Люсьен решила не обращать внимание на преследующую её собаку. У неё есть крепкая палка в качестве меры защиты. В воздухе раздавались редкие вскрики птиц, стрекотали кузнечики. Нарвав себе ягод малины и кислых, мелких ягод, Люсьен выбрала для ночёвки другой дом — немного поприличнее того, в котором спала вчера. Там нашёлся старый ковёр, который пришлось приспособить в качестве подстилки, и стены с остатком крыши дали защиту от поднявшегося ветра. В углу того же дома нашлась старая сеть, возможно рыбацкая — Люсьен мало что смыслила в рыболовстве. Там же нашёлся порошок в промокшем насквозь мешке, похожий на старую, давно испорченную муку, — этой вещи было мало, но уж как-то для рыбы она сможет сделать приманку… В крайнем случае придётся копать червей. Последним делом на сегодняшний день стала собака. — Что ты, блин, такое? — задала она вопрос, смотря на щенка, так, словно тот мог что-то ответить. Собака, что логично, молчала, как и должна. Но разум Люсьен не покидал вопрос о том, что вообще случилось днём. Так что теперь её терзало желание понять случившееся, понять, с чем она связалась, понять, была ли это магия, о которой обмолвилась настоящая Люсьен. Вздохнула, посмотрела на собаку повнимательнее. Та совсем не изменилась: всё такая же чёрная, светилась синим и моргала голубыми глазами. Так, что вообще имеется, помимо внешности? Собака лежала у трупа. И когда произошёл резонанс — когда она увидела себя глазами пса — её захватила паника. Отсутствие контроля, внезапность произошедшего, новые, чуждые ощущения — всё это могло наложиться. Собака, кажется, собиралась следовать за ней до гроба. Если уж не ушла и смотрит так преданно, то, вероятно, и не уйдёт. Так что, если уж так вышло, и в этом чужом мире у неё нашёлся такой своеобразный попутчик, то следует понять, как работает резонанс. Люсьен села на пол, навела руку на морду собаки. Сосредоточилась, замерла и напряглась, ожидая худшего — боли и паники. Растопырила пальцы. Зажмурилась и отвернулась. — Так… друг, — не зная, как иначе обращаться к собаке, сказала она, тяжело дыша от страха, — покажи мне, — и зажмурилась. В голове моментально появилась картинка того, как она выглядела со стороны. Вся сжавшаяся, тело била крупная дрожь, а лицо искривлено страхом. Больно не было, только голова немного кружилась. Эта лёгкая дезориентация не мешала ей дышать, не причиняла невыносимые муки, не пыталась убить; это оказалось лишь картинкой со стороны. На пробу Люсьен открыла глаза, и точка зрения пса оставалась в её голове, но не была главной; первоочерёдной было то, что видела она сама, а то, что видел щенок, появлялось в мозгу немногим позже. Не таким ярким, как если бы она держала глаза закрытыми. Девочка всё ещё глубоко дышала, не в силах привести состояние к спокойствию. Это было странно, страшно, но захватывающе и безумно; магия была невозможным чудом, даже если это лишь возможность посмотреть на себя со стороны.