Нет слаще греха, чем Бог на Земле

Я рождён был ночью

В час молитвы волчьей

В тёмном логове зверей,

Чёрный ангел ада

Был со мною рядом

На кругах людских страстей.

†††

Это так блядски неправильно — стоять на воскресной службе перед полётом в Милан и не молиться. Вместо Небесного Бога в мыслях вспыхивают образы кудрявого ангела, совершенно недостойные порядочного человека. Это было так неприятно и мерзко, что тебе хочется заорать, выбежать прочь из церкви и окунуться в Неву — лишь бы очиститься, смыть речной водой свои грязные помыслы, что тот святитель Иоанн. Ещё больше хочется упасть на колени и каяться в своих слабостях. В том, что смел подумать о мужчине, смел возжелать его как женщину, что не пресёк этот росток похоти раньше, когда ядовитый плющ ещё только оплёл душу. Смертный грех, опасный и неизлечимый, успел укорениться в помыслах, а обличье его, — молодой фигурист с русской фамилией — слишком часто являлся во снах под покровом тёмной ночи. Слишком многого он хотел и слишком многое ставил на кон. Это было неправильно. Уравнение без заданной переменной, на котором твой математический мозг раз за разом выдавал ошибку. Икс принимал любое значение, искривлялся и плавился под гнетом грязных мыслей, что та тонкая церковная свеча. Хочется потушить себя, выбросить все элементы, способные помешать исполнить мечту. Хочется не ехать в Милан, бросить всё и вышвырнуть олимпийскую квоту — лишь бы не находиться в одном городе с золотым мальчиком. Хочется бежать. Поджать хвост как побитая псина и закончить со спортом. Чтобы твоё имя забылось и истерлось в ворохе новых лиц. Самого себя предать забвению. Сбежать в другое полушарие, а лучше — сразу в ад. А ещё — заглянуть в голубые глаза мальчишки, что покорил мир и лёд своими коньками. Заглянуть и скончаться, смотреть и не отрываться. Делать вид, что Бог на небесах следит за тобой, но видеть только голубые глаза языческого бога. Бога, покорившего Олимп, единственного перед кем ты теперь готов преклонить колени. Колокольный перезвон отсчитывает секунды до Милана. Это так привычно, но безумно больно, когда их ритм забивается под кожу, жжёт кости изнутри. Перед тобой — распятие Иисуса. Сына Божьего, что отдал свою жизнь за наши грехи. За твои грехи. За блядство и похоть, которые сейчас развращают твой разум. На скорбный лик Спасителя падает тень лампады. Грустный взгляд оттого скорбит ещё больше, заглядывает в душу и, кажется, видит насквозь. Все помыслы, что уничтожают тебя и твою Веру. Спаситель несёт и твой грех на своих плечах. Дни до олимпиады воспринимаются как заряженный револьвер. Сука-судьба заряжает барабан, смеется хрипло над ухом и перебирает костлявыми пальцами патроны. Не угрожает даже, и не пытается тебя предупредить, — её дыхание отдается тупой болью в виске. Твоя убогая попытка выжить, что та русская рулетка, где ты заведомо проиграл. Тебе бы впору встать на колени. Молиться ночами напролёт, чтобы замолить грехи. Грехи еще не совершенные, но так очевидно будущие, что хочется выблевать всю желчь из желудка. Не сотвори себе кумира, — говорил Бог Моисею. А народ в подножье Синая уже кланялся золотому теленку. Что же, пришла твоя очередь крутить барабан. Поднести дуло к подбородку. Спустить курок и молиться. Молиться на пустую камору. До вылета в Милан оставалось меньше недели. Ежедневные тренировки закаляли тело, но дух предпочитал сосредоточиться на другом. На юноше, который так сильно запал в сердце. Это неясное чувство, для которого не было объяснения, так стремительно захватывало разум. Странное томление в грудине вспыхивало сильнее с каждым чистым прыжком и жгло внутренности подобно расплавленному воску. Встреча с мальчиком, покорившим гравитацию, с тем кто перевернул дело всей твоей жизни предвкушалась теми порхающими в животе бабочками. Каждый поход в храм превращался в пытку — правильно молиться не получалось. В месте, где всегда помыслы очищались от ненужного и наносного, где молитва превращалась в медитацию, сейчас почему-то было неспокойно. Вместо умиротворения нарастало тяжёлое возбуждение от предстоящей встречи. Оно оседало на ребрах, забивало лёгкие и желудок. А ещё почему-то изменяло слова молитвы. Ранее заученные тексты искажались, наполнялись новым смыслом и срывалась с губ чужеродными словами. Молитвами не о себе. О том, чьи голубые слова заслуживали всех благ этого мира. О золотом юноше.

Господи, помилуй.

Даруй ему силы. Пожалуйста, Господи, пусть он будет счастлив. Прошу, даруй ему счастье и радость, он же совсем не верит в Тебя. О нем же некому молиться. Господи, пожалуйста, я знаю, ты меня слышишь. Пожалуйста, пусть моя молитва будет для него опорой. Не дай ему сломаться, Господи.

Господи, помилуй.

Господи, помилуй.

Господи, помилуй.

Аминь.

Тяжесть в груди невыносима, — а лик Спасителя искривляется в мерцающем свете лампады, течёт золотыми локонами и, кажется, смотрит в самую душу. Улыбается коротко и мило. Будто бы даже заигрывает. Дыхание замедляется. Ладонь сама сжимается в кулак. Лишь усилием воли ты заставляешь себя креститься. Надеешься, что никто не заметил заминки и не подумал лишнего. А внутри всё переворачивается, горит от наваждения. Сам златокудрый ангел смотрит на тебя с распятия. Образ Спасителя полнится тенями неверного света и щурит свои голубые глаза. В этом почти невинном выражении вырастают новые миры, — желудок сводит спазмом, в виске снова пульсирует кровь и тянущая боль разливается по телу. Рука снова осеняет лоб крестным знамением. Под тихий хор литургии с губ срывается молитва. Не та, привычная стенам родного храма, а неправильная, посвященная мимолетному образу Бога и оттого такая желанная. Она идёт от самой сути твоей души. Той грязной и мерзкой её части, которая выжигает на твоём сердце слова этой чужеродной молитвы. Молитвы, посвящённой Богу, но направленной тому, кто никогда не сможет её понять.

Господи, пожалуйста, даруй ему силы. Приведи его в храм, Боже. Пусть я не получу ничего, но он должен вознестись над всеми. Господи, прошу, пусть он будет сиять. Пусть его блеск освещает всех нас.

Господи, помилуй.

Быть может сам Дьявол говорит твоими устами, — насылает наваждение. Дьякон басовито зачитывает Евангелие. Его зычный голос отражается от стен храма и глухо перекатывается в твоей голове. … Два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь… … Фарисей, став, молился сам в себе так: Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю… Молитва невольно откликается внутри. Ты чувствуешь себя фарисеем, что так грязно святотатствует в храме Божьем. Что лжет в глаза святым ликам с просьбами о счастье для золотого мальчика. … Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: Боже! будь милостив ко мне грешнику!... Ты неловко моргаешь. На тебя с распятия смотрит Спаситель. Нет ни золотых кудрей, ни голубых глаз, ни добродушной улыбки. Осуждающий лик Христа не меняет выражения, но его взгляд видит тебя насквозь. … Сказываю вам, что сей пошел оправданным в дом свой более, нежели тот: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится… Возвышаться не хочется. Хочется возвысить своего ангела, поднять его на вершину мира, на Олимп и держать в своих руках. Лишь бы справился, не сломался и жил счастливо.

Пожалуйста, Илья, прошу сделай всё. Сияй, Илья, умоляю.

Господи, помилуй.

Лишь бы твой ангел не пал. Молитва обрывается, перекрывает воздух в грудине. Ты жмуришься, тупишь взгляд в пол и неловко оглядываешься. Все заняты собой. Их молитва, чистая и искренняя, поднимается ввысь, доносится до самого Бога. Не искажается двойными смыслами и не возносит на трон ангелоподобного мальчишку. Взгляд падает на иконостас, — Илья Пророк кривит лицо в отвращении. Волна желчи подступает к глотке, горчит на корне языка. Желудок болит и сжимается. Святой видит тебя насквозь. Видит все твои мысли. Видит твою молитву. Видит грехопадение. Не было молитвы о золотом мальчике, разжигающем огонь в сердцах. Не было перед тобой Бога, которому молился. Но был образ Ильи. Не пророка, а того, который сейчас в Америке. Молитва от всего сердца не истинному Богу, но Богу, которого выбрало сердце. Душа почему-то болит.

†††