Нет слаще греха, чем Бог на Земле

Для всех вокруг ты не злодей и не герой.

Ты — смертник, обреченный на убой.

Судьба решит, когда закончится твой бег,

Сегодня ты — бегущий человек.

†††

Вероника Анатольевна, кажется, была не в духе. Хмурилась, барабанила пальцами по бортику и свистела на каждой дуге. Чтобы делал лучше, сильнее, идеальнее. Чтобы каждое прикосновение лезвия ко льду — наотмашь. Чтобы Онегин брал за душу, жил и сиял в блеске ледовой стружки. Чтобы твоё катание достало до того божественного уровня, на который давеча молился. Недостижимого идеала тебе конечно не достичь, но хотя бы зацепиться кончиком зубца. Покорить первую ступень Олимпа. Только тебе тошно. До вылета в Милан остаётся день. Скудный завтрак медленно прожигает стенки желудка. Высокий свист тренера отдавался в висках пульсирующей болью. Каждый прыжок и приземление давались с трудом. Лёд казался чересчур скользким, а ноги ватными — ни в одном движении не было уверенности. Десятый прокат Онегина не давался. Дробился ледовыми торосами под зубцами и хватался за лезвия. Вероника Анатольевна это видела. Её лицо ясно отражало всё недовольство тобой. Будто бы ты сейчас собственноручно по кирпичику разбивал всё то, что она годами выстраивала. Последний каскад даётся тяжело, — мутная голова не контролировала центровку и не собирала тело. Обороты не складывались и на последнем тебя наклонило, повело в сторону. Неловкое движение руками не помогает удержаться и бедро прошибает от короткой боли. Следом на лед валится корпус. Силы заканчиваются. Блядский лутц-риттбергер. — Плохо! Очень плохо! — Громкий крик из-за бортика ударил в уши, — никуда не годится, Петя! Да уж. Упасть с тройного — смех для фигуриста твоего уровня. Особенно накануне Олимпиады. Надо подняться. Медленно перевернуться на четвереньки и выпрямиться. Не показывать злое лицо и не дышать слишком яростно. Тренер и так недовольна, не хотелось бы катать программу ещё пять раз. Надо медленно подъехать к бортику и облокотиться, перенести вес с ушибленного бедра. — Что случилось? Ты вообще себя не чувствуешь, — Вероника Анатольева смотрит в глаза. Злится. Хочет видеть тебя лучшим. — Ты должен быть идеалом! Нельзя оставлять людей равнодушными… Она говорит что-то ещё. Указывает на ошибки, хмурится, иногда показывает ладонью неясные рёбра. В ушах звенит на одной ноте, висок раскалывается, бедро пульсирует от боли. Слова тренера размываются, теряют смысл. Ты застываешь на месте, тупишь взгляд в бортик и киваешь невпопад. Катать программу не хочется. И на Олимпиаду ехать тоже. И видеть кого-то. Особенно юношу из американской сборной, которого и так не вытравить из головы.

Господи, помилуй.

Господи, пожалуйста, дай мне сил.

Господи, помилуй.

Темнота периодически наползает пятнами на глаза. Зрение туманится, звон в голове нарастает. Дрожь пробивает кисти рук, слова Вероники Анатольевны отражаются от пустой арены, смешиваются в неясный гул и вторят той тьме, что копится в темных углах. — … ладно, на сегодня закончим. Беги на весы и домой. — Хорошо. Ты выходишь со льда, неловко хватаешься за бортик и одеваешь чехлы на лезвия. Ноги сами подгибаются и ты тряпичной куклой валишься на скамейку. Стопы в коньках затекают, тренировочная одежда душит, волосы растрепались и прилипли к мокрому лбу. Пот течёт тонкой струйкой по переносице и скатывается по щеке. На губах остается соленый привкус. Сердце заходится в бешеном ритме, ломит в грудине и колет где-то под ребрами. Дыхание прерывистое, чуть сиплое. На каждом глубоком вздохе внутри что-то замирает. Рядом на скамейку присаживается Николай, шнуруется. Затем поднимает свой хитрый взгляд и негромко спрашивает: — Петя, ты уверен, что тебе нужно сейчас тренироваться? Зрение мутнеет. Неуверенность в собственных силах бесит. Ещё немного раздражает Угожаев рядом и его участливый голос.

Прости меня, Господи.

Чужое беспокойство заставляет чувствовать себя обязанным. Будто бы это был твой выбор — ехать на олимпиаду. Без флага, без гимна, без поддержки федерации. Настолько очевидным аутсайдером, что даже пять четверных не спасут, хоть ты в лепешку на этом льду расшибись. Недовольный выдох вырывается раньше, чем ты успеваешь его подавить, выпустить сипло через зубы. — Я просто боюсь, что твои тренировки только навредят, — Николай продолжает. — Тебе нужны силы, чтобы утереть всем нос, а ты пока что даже коньки снять не можешь. Он настолько прав, что рука чешется от желания ударить его. Заорать, что не просил совета и не хотел быть на этом месте. Что все твои мучения всё равно не дадут никакого результата. Что за чистый прокат тебя не пустят дальше десятого места, а любая ошибка будет стоить даже не пьедестала, а прохода в произвольную. Николай бесит одним своим дыханием.

Помилуй меня, Господи. Дай мне сил выполнить то, что на меня возложено.

Господи, помилуй.

А ещё он сильный. Молодая, горячая кровь, ещё не испорченная грязью большого спорта и международных стартов. Тот, кто будет в самом расцвете сил на следующей олимпиаде. Твой потенциальный конкурент, которому хватит одного сезона, чтобы обогнать тебя. Стать сильнее. И тогда тебя спишут со счетов. Возьмут новую душу, новую надежду на олимпийское золото из того же штаба. А когда не он оправдает надежд — ещё одного. Незаменимых нет. Но тебе надо впахивать за троих сейчас. Надежды не остается. Она потухла зловонной свечой, оставленная накануне в полумраке храма. Потому что надежда — это Илья Малинин, ангел из американской сборной. А ты — жалкая попытка уподобиться Богу. — Не злись, ладно? Мы все желаем тебе только удачи. Николай легко поднимается, хватает пачку салфеток для носа и выходит на арену. Оттуда уже слышится голос Дмитрия Владимировича. Тренировка будущей олимпийской надежды уже началась. Ярость тихо клокочет внутри.

Прости меня, Господи. Я буду делать всё, Боже. Пожалуйста, я буду лучше, я буду стараться ещё сильнее.

Помилуй меня, Господи.

Ты стягиваешь коньки, наскоро протираешь и одеваешь на них чехлы. Взгляд цепляется за размочалившийся шнурок, но никакого желания поменять его на новый не возникает. Из раздевалки тебя выносит сила разъедающей злости. На блядского Николая, который очевидно подошел на роль олимпийца больше. На собственное бессилие перед лицом большого старта и заведомо поделённых медалей. Она копится внутри и потихоньку пожирает внутренности. А ещё нужно взвешиваться. По три раза на дню, — как будто ты и без этого не знаешь, что не в лучшей форме. Что каждые триста граммов влияют на прыжки. Что каскад три-три в конце не дается в том числе и из-за этого. Как же бесит.

Господи, помилуй.

Господи, помилуй.

Господи, помилуй.

Аминь.

Вероника Анатольевна ждёт в медицинском кабинете. Весы ждут тоже и смотрят на тебя с мерзкой улыбкой нулей на синем фоне. А потом показывают. Семьдесят один килограмм и триста тридцать грамм. Если вычесть одежду, то всего на триста меньше. Блядство, это слишком много. — Петя, нужно хотя бы семьдесят. А к произвольной шестьдесят девять. Мало того, что ты неповоротливый и громоздкий, так ещё и жирный, — вот что она хотела сказать. Тени скапливаются в углах и шепчут мерзости прямо на ухо. Прислушиваться к ним не хочется, но их неясные голоса набатом стучат в висках. Надо сбросить килограмм за три дня, а потом ещё один за два. Чтобы не опозориться перед судьями. Чтобы Бог увидел твой чистый прокат. Ведь ты обещал ему быть лучше. Превозмочь себя и победить то единственное, что сейчас можешь контролировать — своё тело. Разум и душа уже давно вне твоей власти. Это ни капли не романтично. Срочный сброс веса отдаётся изжогой в больном желудке и нелепым чувством отвращения к любой еде. — Я постараюсь. Обещать не хочется, хотя и так очевидно, что нужный вес ты сбросишь. Пару раз пропустишь обед, чуть больше потренируешься, добавишь ещё одно кардио и получишь нужную форму. Только от этого ещё неприятнее, — всё тело болит и бьёт мелкой дрожью от перенапряжения. — Полторы тысячи калорий в день, Петя, и хорошие прогоны программы. Не так, как сегодня. Вероника Анатольевна кажется уставшей. На её лице не отражается недовольство, но оно всё равно ощутимо давит на затылок. Указывает на твоё место, подкармливает злость, не даёт расслабиться и улыбнуться. — Отдохни вечером. Никуда не ходи, набирайся сил. И лечи бедро. — Хорошо. Тренер легко хлопает тебя по плечу, тянет кончики губ вверх. Безрадостно, пусть и в пустой попытке подбодрить. Это почему-то злит ещё больше. Будто бы даже она не верит в тебя. Никто не верит в общем-то. — Вечером скину тебе ошибки, подумай над ними, — и выходит. Желудок болит и сжимается. Завтрак был давно. Если сегодня не будет больше тренировок, то по-хорошему и завтракать не стоило. Взгляд снова невольно тянется к весам, — цифры издевательски горят полсекунды и наконец гаснут. Вот бы можно было вообще не есть. Бедро болит, в висках стучит кровь. Хочется выблевать все внутренности и кровью расписаться в собственном бессилии. Выложить кишками панихиду этому поганому спорту, развесить их гирляндой и повеситься.

Даруй мне силы, Господи. Я знаю, что ты дал мне этот крест не просто так. Ты знал, что я справлюсь. Господи, пожалуйста, молю тебя.

Помилуй меня, Господи.

И не успеваешь одеться в гардеробе, как слышишь знакомые голоса. Вероника Анатольевна и Тамара Николаевна переговариваются негромко, явно не хотят быть услышанными. Но твоё воспаленное сознание слишком сильно воспринимает малейший звук. — Как мы можем быть уверены в нём? Вероника, он даже программу докатать не может! — Уже поздно что-то менять, — тренер явно устала. — Мальчик волнуется, ты же знаешь, что к прокатам соберется. И, очевидно, — она сама ни капли верит тому, что говорит. Желание блевануть ширится. Прорастает горечью на корне языка, скапливается слюной во рту. Боль в грудине достигает апогея, змеёй сжимает рёбра и душит. Легкие пытаются набрать побольше воздуха, но его всё равно не хватает. Сиплые вздохи тонут в ладонях, что зажимают рот. Тело тряпичной куклой стекает по стене на пол.

Боже, пожалуйста. Молю тебя, Господи.

Взгляд цепляется за чьи-то кроссовки, оставленные под лавкой. Холод кафельной плитки пробирается под тонкую джинсовую ткань, остужает больное бедро. Пару минут ты прислушиваешься к приглушенным голосам из коридора, но шум в ушах перебивает любые попытки хоть что-то уловить. Цветная ткань кроссовок привлекает всё внимание. Мысли, в отличие от ватного тела, метаются с завидной скоростью. В твой успех не верят даже твои тренеры. Не верит федерация. Болельщики может быть видят твои старания, но и они наверняка знают, что ты ничего не добьешься. Так почему должен верить ты? Почему должен оправдывать чьи-то надежды? Так очевидно, что Марк или Женя откатали бы лучше. Они опытнее, сильнее, талантливее. Их катание — чистый восторг и услада для глаз. А Влад бы вообще прыгнул четверной аксель в произвольной. Блядский аксель и блядский Илья Малинин, который его прыгает.

Помилуй меня, Господи, я не должен так думать.

Холод плитки до звездочек перед глазами напоминает каток. Перед глазами проносится недавно просмотренный прокат американца. Опущенный взгляд цепляется за выбившийся из-под футболки нательный крестик. Молитва сама складывается в слова, но от неё становится только горче. Твой Бог не ответит тебе никогда. Твой ангел даже не взглянет в твою сторону. Ты можешь сколько угодно протирать задницей лёд в попытках вознестись на небеса, и это всегда будет убого. У Бога тебе не побывать никогда. Это отдаёт болью где-то под диафрагмой, тянет желудок, разливается тяжестью по конечностям. Цветные кроссовки слишком бросаются в глаза. Злость, что чуть раньше немного поутихла, теперь пузырится слюной в уголках губ. Подняться с пола ощущается подвигом. В коридоре давно никого нет, вдалеке слышится чьё-то чистое приземление. Ты быстро хватаешь свою куртку и прямо в футболке выбегаешь на улицу. Едешь домой на метро, по пути кутаешься в шарф. По щекам текут слезы, обида прорастает горьким комком. Привкус желчи во рту не предвещает ничего хорошего. Дома нет никого. И никто не мешает тебе завалиться в кровать прямо в уличных шмотках. Вымотанный разум долго бродит на грани яви и сна, является призраком златокудрого ангела. Злость и ярость истлевают, сменяются горячим томлением внизу живота. Это ощущается так неверно и мерзко, вот только прерывать это не хочется. Хочется наслаждаться пожирающим изнутри жаром. А после прижать к себе ангела, обжечься о его светлые крылья. Бог не отзовётся на тихую мольбу избавить от наваждения, пока тени крадут свет из окна и складываются мягкими руками, что тихонько гладят по затылку. Сон наконец берёт своё — чернота накрывает с головой. А утром ты просыпаешься от звонка Тамары Николаевны: — Петя, под музыку к парфюмеру запретили катать на Олимпиаде. Блядский ангел заливисто смеётся и рассыпается искорками тьмы. Нимб гаснет, губы кривятся в усмешке. Висок привычно простреливает болью. Тренер говорит что-то про испанца, подбор музыки и Глейхенгауза. — Через два часа надо выезжать в аэропорт, не забудь чемоданы с костюмами. Вероника на такси подъедет к тебе. Короткий гудок, связь обрывается. Экран телефона гаснет. Богохульство срывается с губ нечаянно, разрывает глотку изнутри тихой яростью и выжигает мир до черных пятен перед глазами. — Блядский Боже. Костлявая рука уже заряжает боевой патрон.

†††