Нет слаще греха, чем Бог на Земле

Слишком стремительно падаешь вниз, но успеваешь понять

Все эти дни, всю недолгую жизнь ты привыкал умирать!

†††

Вероника Анатольевна ловит тебя на выходе из туалета. Цепко осматривает твои дрожащие руки и покрасневшее лицо, матерится себе под нос и тащит наблюдать короткие программы с балкончика, отведенного журналистам. Мнения твоего не спрашивает, только косится недовольно и сует в руки протеиновый батончик — ты прячешь его в карман олимпийки. Есть не собираешься ни сегодня, ни завтра — блевать ещё раз не хочется, а раздраженный желудок явно будет против любой еды. Может быть можно будет позволить себе что-то накануне произвольной программы. Но только в том случае, если вес будет меньше семидесяти килограмм — а лучше шестьдесят девять. А ведь ты сорвал сегодня каскад. Никогда не было такого, чтобы ты не делал его первым элементом — с флипом вообще проблем не было никогда. Это явно не просто так. Это лишние триста грамм, из-за которых олимпийский пьедестал ускользнул из рук. Как будто бы у тебя были хоть какие-то шансы на него. По пути на ложу к журналистам тренер заталкивает тебя в мужскую раздевалку: — Переоденься и приведи себя в порядок. Я подожду. В помещении темно и пусто, только едва слышно гудит вентиляция. Фигуристы первых разминок уже ушли, а последних скорее всего катают прямо сейчас. Где-то на арене сейчас режет лёд коньками Ангел, и его золотые кудри ослепительно блестят в свете софитов. Ты снимаешь костюм Парфюмера, разглаживаешь рукава, которые теперь раскрашены не только красной краской мастерицы, но и собственной кровью. Жертвенной кровью еретика, позволившего оскорбить своё тело и веру. Она смешивается с цветами и душным запахом дыма от олимпийского огня — так пахнет путь к несуществующей победе. Ты бы отдал её в руки тому единственному, кто заслужил держать в руках олимпийское золото и смеяться в лучах собственной славы. Окропил бы его дорогу своей алой кровью в благословении грешной души, не способной сопротивляться немощному телу. Только у тебя нет ни сил, ни возможности выбрать его среди прочих — ему нет дела до твоих жалких попыток не построить еретический храм в храме Божьем. Костюм хранит тепло твоего тела и память о сегодняшнем дне. Ни видеть его больше, ни одевать не хочется — дорога не память, а цена этой памяти. Катать программу в образе убийцы-маньяка без совести и морали под скрипку, что повествует про убийцу лучшего друга, инфантильного юношу, не способного трезво оценить последствия своих действий слишком нелепо. И оттого смешно — как бы ты не пытался сегодня сжимать в ладони револьвер и цинично кривиться в лицо влюбленной девушке — аромат смерти пророс в желудке кислой болью и горечью желчи. Судьба всегда всё знает лучше тебя. Ты складываешь костюм в рюкзак, хватаешь сменное белье и запираешься в душевой кабинке. Привычно смываешь с волос и тела пену, стараешься меньше смотреть на собственные ноги. Они слишком кривые для фигуриста и слишком толстые — если собрать кожу сбоку в складку, будут проглядываться неровности как от целлюлита. Это лишний жир тянет тебя на дно. Прибивает ко льду на каждом прыжке — каскады срываются в кривые выезды и тупую боль в коленях. Ещё больше бесит свой живот — стоит немного наклониться, и он покрывается мерзкими складками, как сало на боках у свиньи. Это не достойно спортсмена, который приехал на Олимпиаду. И как только Вероника Анатольевна ещё не сказала, что ты жирный? Неужели жалеет или не хочет расстраивать перед важными стартами? Жалость тебе не нужна. Ни от тренера, ни от болельщиков, ни от себя самого. Жалость тормозит — с ней не получится расти и превозмогать себя. Нужно взять себя в руки — тело ещё можно привести в порядок. Произвольную программу ещё можно откатать достойно звания олимпийца. Стыдно перед собой в первую очередь. Стыдно плохо представлять свою страну, стыдно подставить Веронику Анатольевне и весь тренерский штаб. Стыдно существовать в этом нелепом и слишком большом теле. Ещё совсем немного стыдно перед семьей — последние несколько дней ты не читал молитвы и не звонил им. Даже принесенный тренером телефон не включал и в социальные сети не заходил. Только надеялся, что они найдут способ узнать твои дела как-нибудь иначе. Разговаривать не хочется. Слабость в мышцах оглушающая — на резких поворотах перед глазами летают мушки, а висок вспыхивает короткими импульсами боли. Тело не выдерживает нагрузку — крошится неподъемной тяжестью на плечах и менисками в неповоротливых ногах. Это больно где-то в грудине, где должна быть твоя душа — настолько, что слезы сами текут из глаз. Они смешивается с горячей водой и обжигающе скользят по шее и плечам, когда ты подставляешь голову под лейку душа. Ты чувствуешь, как от хлорной воды глаза щиплет и они воспаляются ещё больше — краснота уродливыми пятнами наползает на щеки и лоб. Под горячей водой тело расслабляется и тяжелеет. Оставаться в вертикальном положении сил нет, улыбаться и говорить тоже. Ты крутишь вентили на смесителе — вода резко становится ледяной, обжигает холодом и тонкими ручейками стекает по икрам. Зато в голове сразу проясняется. Помутнение и дымка перед глазами исчезают — даже дрожь пальцев почти незаметна. Тело не перестает болеть, зато хотя бы контролируемо и пригодно к дальнейшему использованию. Ты вытираешь лишнюю влагу с волос и собираешь их в низкий пучок. После ледяного душа жутко холодно, но ты не позволяешь себе снова включить горячую воду. Одеваешься так быстро, как только можешь — бесишься на спортивки, которые теперь нужно завязывать на шнурок. Видимо после стирки пояс растянулся и теперь резинка соскальзывает с бедер. Вероника Анатольевна действительно ждет тебя в коридоре. Снова сканирует взглядом, и в этом взгляде нет ни капли теплоты — только бесконечная усталость. Мелькает ещё что-то похожее на вину, и от этого хочется упасть на колени и умолять о прощении. Вот только это бессмысленно — ты сам упустил свою возможность. Растоптал все шансы ещё тогда, когда позволил себе выйти за пределы идеального веса. Так к чему теперь твоё сожаление? В грудине снова появляется тянущее чувство, от которого раздраженный желудок бурчит еле слышно. Только тренер замечает, подхватывает тебя под локоть и шепчет на ухо: — Петя, покушай, пожалуйста. Тебе нужны силы. Вот только от одной мысли о еде к горлу снова подступает комок горький слюны. Выжигающая язык кислота скапливается во рту — ты пытаешься его проглотить, но мерзкий привкус всё равно остается. — Попозже, — голос хриплый, раздраженный рвотой и холодным душем, — я сейчас не хочу. Вероника Анатольевна не отвечает, только сокрушенно качает головой. Она чем-то расстроена, но причина этого ускользает из рук песчаной дорожкой. Ты же наоборот стараешься привести себя в форму хотя бы к произвольной программе. Так почему сейчас в её серых глазах скользит такая грусть, что твоя душа ноет и безмолвно просит прощения? Балкончик журналистов встречает тебя шумными разговорами. Тут несколько знакомых лиц — Лиза, Костя и ребята из технической команды Okko. Они обсуждают прокат Кевина из Франции, говорят что-то о возможной медали и так удивительно доброжелательны, что на секунду тебе становится тошно. Ни лёд, ни разговоры о чужих прокатах не радуют. — О, Петя! — Лиза замечает тебя первой, обнимает крепко и ты едва успеваешь похлопать её по спине. Расстраивать её своим поведением не хочется, — замечательно выступил! Это ложь. Ты чувствуешь как она вибрирует под кожей и крепко обхватывает шею. Лиза улыбается искренне, открыто. В ней нет ни намёка на обман, но он так плотно витает в воздухе, что ты дергаешь челюстью и выдавливаешь слова благодарности. Чужая радость забивается в горло, вязко ползет по легким и душит на каждом вдохе. Остальные присоединяются к поздравлениям, говорят что-то о второй разминке, ругаются на неудачный каскад и обязательно хлопают тебя по плечам. Их поддержка неприятна — от неё хочется забиться в угол и долго и надрывно плакать. Но ты находишь в себе силы улыбаться и кивать невпопад. Лиза и Вероника Анатольевна о чем-то шушукаются на стульчиках, за бортиком свой прокат разваливает Као Миура. Следующая разминка — сильнейшая. И чем ближе выход Ангела на лёд, тем больше страх. Какое-то больное животное предчувствие неизбежного, от которого в ушах звенит, а сердце бьется так быстро и громко, что кровь кипит в венах. Её шум глушит звуки вокруг, зрение сужается одной единственной фигуры, которая прямо сейчас выходит на лёд. Так легко и незадачливого — будто он здесь царь, будто лёд подчиняется только ему, склоняется перед силой этого существа. Не человека даже — чего-то сакрального, недоступного к осмыслению простым человеческим мозгом. У Ангела те же руки и ноги, та же плоть и кровь. Но Его тело — что-то новое, непостижимое для твоего мозга. Он творит не историю даже, он собирает собственную жизнь в снежную пыль и проносит на кончике зубца через весь лёд. Он пишет себя на нём и этот рисунок прожигает каждого, кто хоть раз посмел взглянуть на него. У Его венах алая кровь — сердце разгоняет её по венам и этот стук набатом звучит в голове. Она полна жизнью и свободой — ты почти видишь ослепительно белые крылья за спиной. Ты смотришь сверху вниз и не можешь оторваться. Следишь за каждым прыжком, за каждой петлей и дышишь через раз. Он не скользит по льду — он парит над ним. Его коньки выписывают идеальные дуги легкими наклонами корпуса и поворотами головы. И ты почти видишь как лёд послушно подстраивается, как позволяет себе гнуться под металлом лезвий и склоняется перед чужим талантом. Как возносит на алтарь своего Бога — здесь, на холодной арене Ангел может назвать себя этим именем. Именем, что не произносится почти три тысячелетия, что зашифровано в тетраграмматоне согласными звуками — пронзительными, как скрип металла и неизбежными в своей вечности. В них суть и смысл бытия. В них начинается жизнь и заканчивается тоже — глухими ударами приземлений на этой ледовой арене. И ты почти чувствуешь это — будто бы на твоей спине сейчас лезвия оставляют борозды. Будто это ты позволяешь себе послушно изгибаться под чужими ногами, плавиться в агонии, что течёт в твоей крови и вспыхивает животным жаром всякий раз рядом с Ангелом. Это нельзя назвать пыткой — и пусть страх пожирает изнутри, ты сам бежишь к нему и сам выбираешь наблюдать. В этом так много самопровозглашенной жертвенности и мольбы о прощении, что лицемерие сукровицей сочится из твоей кожи. Диктор объявляет конец разминки, Лиза непрерывно обсуждает всех и каждого. Шепчет слова поддержки для Миши Шайдорова и восхваляет скольжение японцев. Говорит и про Илью, про четверной аксель, но так обыденно и спокойно, что хочется кричать — она не видит и не хочет видеть Его силу. Никто не видит, что Его скольжение это не борьба со стихией и холодным металлом, что его движения просты и выверены — Он гораздо больше себе позволяет, чем это можно заметить. После Него смотреть на других не хочется. Какая-то рациональная часть мозга отмечает техническую составляющую, по привычке считает баллы, но это слишком незначительно. Они все лишь бледная тень, незаметная в лучах Ангельского сияния. Сердце жаждет видеть Ангела. Его выход важнее всего прочего — сердце в груди надсадно бьётся, когда Он приветственно машет трибунам. Ты бы свалился в обморок, но руки крепко сжали перила и ноги приросли к одному месту. Ты весь замер напряженной стрелой. Тронь нечаянно тетиву и выстрел будет хлестким и больным до синяков на запястьях. За спиной журналисты переговариваются тихо. Чужие слова неслышимы и незначительны, их фоновый шум только напрягает. Они тоже замирают и чувствуют отголосок того сакрального, что сейчас происходит на льду. Но не могут видеть того, что доступно тебе. В теле Ангела, в Его разуме нет борьбы — лёд для Него друг и добрый сосед. Он смело проливает свою жизнь на него, алой кровью расписывает её узоры. Тебе больно видеть, что никто этого не замечает, что никто не смотрит и не восхищается тем, как стихийное божество собирает ледяную жатву. Все очарованы и слепы, но в этом есть та самая приятная боль — его верность льду греет кровь твоих венах. А в тебе злостная радость от короткого желания быть единственным, кто понял Его мощь. И твоё понимание находит отклик в глухих ударах басов — Его сила в жизни, которой он полон. В жизни, которой у тебя практически не осталось. И всё же ты смотришь. Не моргаешь, только позволяешь себе сиплые, короткие вздохи. Музыка, пронзительная в своем животном ритме, идеально ложится на лёд и Ангела. Они вместе — симбиоз божественного и стихии — так гипнотически притягательны, что люди послушно замирают. Помани их и они преданно двинутся, отдадут собственные тела и души тому произволу, что сейчас давит коньками в лёд. И ты честно отвечаешь сам себе — ты тоже. Ангел прыгает, но ты не смотришь на технику — ты видишь его глубинную связь со льдом, с ареной, с каждый зрителем здесь и в тысячах километров около домашних экранов. И с тобой тоже. Ты чувствуешь её своим нутром, чувствуешь как она пульсирует в животе легкой тревогой и обволакивает каждую клеточку тела. Она растёт терновником в желудке и легких, слепо и настырно ползет по венам. Она так сильно отпечаталась в твоем теле, что это почти больно. Но эта боль приятная, обжигающая привязанностью и клеймом принадлежности. Это кажется правильным. Ты теряешь ощущение пространства, забываешь себя и свои проблемы, пока на льду снежной крошкой вспыхивают узоры. Ангел не похож на целителя, но в нём есть что-то, от чего тело перестает болеть. Даже извечно раздраженный желудок и пульсирующий висок сейчас безмятежно застыли в младенческом сне. Ты наполняешься легкостью и светом, которые излучает Ангел — той вечной умиротворённостью, что создает миры и разрушает их. Божественное создание щедро делится своей жизнью. Не только с тобой, но ты удобно собираешь её малую часть, пропитываешься любовью и верой, которую Он несет в мир. Ты самый преданный Его служитель. Музыка сменяется на резкий речитатив, агрессивно несется надо льдом — в превосходстве Ангельских сияющих крыльев и металла лезвий. Он парит над ареной и его золотые волосы сверкают в свете софитов. Он крутит сальто так легко, будто бы игра со смертью лишь смешное приключение и ставка слишком мала, чтобы всерьёз отыгрывать её. А ты прячешься в маленькой ложе почти под потолком и крепко держишься за перила в отчаянной попытке удержаться и не прыгнуть вниз — упасть в ноги перед тем, кто лечит не только душу, но и тело. Ведь пока Он на льду — ты чувствуешь только сладость жизни, а не пожирающую рёбра боль. Он смеётся, пока сидит рядом с отцом и ждёт оценок. Он удовлетворенно кивает, когда видит себя на первом месте. Япошка не дотягивает — за его спиной ни ангельских крыльев, ни свежести жизни. Его победа раньше лишь досадный смех вселенной. А тебе уже плевать на собственный результат — одно сияние золотых кудрей перед глазами глушит все попытки задуматься о себе. Вероника Анатольевна удовлетворена — ты видишь это в изгибе её улыбки. Журналисты обнимаются, жмут друг другу руки, пока арена постепенно пустеет. А ты всё стоишь под потолком и смотришь на вырезанные острыми лезвиями узоры на льду. Среди прочих выделяются следы Ангела — оплавленные божественным смешением тягостной мирской жизни и вечной незапятнанной души. И всё таки это Божественно.

†††