Нет слаще греха, чем Бог на Земле

Стой на вершине рядом со мной,

там где кружат три белых орла.

Гордость - им имя, Дух и Покой,

а за ними лишь высь, лишь коварная высь.

Ни Добра, ни Зла.

†††

Тренировка перед короткой программой шла вполне успешно. Вероника Анатольевна долго умоляла тебя не пытаться расставлять акценты под музыку, а просто вжиться в роль. А сейчас на льду происходила магия. Онегин и Парфюмер идеально переплетались и ложились друг на друга. Навсегда лишний Онегин, которому не суждено прижиться в обществе, и одинокий Парфюмер, не способный познать любовь. Онегина бесконечно будет рвать на части собственная совесть и вина. Ему не искупить своих грехов, его друг вечно будет являться ему ночами. Ему не расчитаться ни с Богом, ни с Дьяволом за безвинно отнятую жизнь. Не ты давал её и не тебе её отнимать. Этот лейтмотив читается в твоей жизни тоже. Потерять себя и свою совесть в попытках обрести новую Веру. Того, кто сможет держать тебя и не дать сорваться в бездну адских мук. Пока он рядом, ты можешь быть уверен, что будешь держаться за его свет. Страшно. Страшно быть отвергнутым не сколько обществом, сколько одним конкретным человеком. Человеком, который стал для тебя так важен, что поднялся на одну ступень с Богом. И его свет будет держать тебя в каждом прыжке. Пока ты будешь сиять холодным бриллиантом Онегина. А потом Парфюмер тебя настигнет. Вечно убегать не получится. Парфюмер найдет свою жертву, найдет своё призвание. Он будет счастлив в нём, в своем величии. Но мир растопчет такого быстрее прочих. Разорвет голодными руками, вырвет трахею грязными пальцами и растерзает гениальный мозг. Его талант настолько чист, что всего одно похотливое прикосновение испортит картину. Уничтожит первобытную красоту того, кто не способен понять её. Нечистым разумом пройдется по нотам тонких звуков и запахов. Но пока на олимпийском льду сияет Онегин. И пусть костюм того, кто в будущем угрожающе скалится своему лицу в холодном отражении льда, пока что на коньках улыбчивый дворянин. Отвергнутый, но не потерявший своего величия. А позже сменится бездушной улыбкой безумного убийцы. Конечная поза великолепна. Распятый на льду бездомный Онегин в обличье сумасшедшего. Лёд под ладонями родной, пожирающий эмоции холодом. Сегодня есть силы на высокие, пролётные прыжки, — Вероника Анатольевна не даёт тебе загнаться и гонит прочь с арены. Хвалит, довольно щурится и кажется абсолютно уверенной. Её довольство лучится в ледовой крошке и слепит больше чем софиты над трибунами. Она просит отдохнуть, скушать банан и расслабиться. Говорит что-то про расчеты и вторую разминку. Только это всё пролетает мимо ушей, когда адреналин после хорошего проката бьёт в голову. Накопившийся стресс обостряет все чувства. Слух и зрение работают на износ, — голова от этого немного болит, но висок не простреливает привычным уколом. Ладони немного потеют, но осязание от этого только усиливается. Мандраж нарастает. Через два часа на этой арене тебе выступать первым. Надо достойно откатать программу. От тревожного страха в животе закручивается узел, легкой ноткой тошноты пробивает в желудке. Эти ощущения смазанные и пока что не вызывают тревогу. От них легко отвлечься и расшнуровывать коньки. Тренировочный костюм и коньки отправляются в рюкзак. Тренер подхватывает под локоток на выходе из раздевалки, тащит по коридору на выход. На улице сравнительно тепло для Милана. Солнце на секунду ослепляет, звуки города мгновенно охватывают плотным коконом. Глаза болят и слезятся. Холодный ветерок остужает горячие щеки. Вероника Анатольевна ведёт тебя к лавочке под голыми ветвями раскидистого дерева. Адреналин всё ещё плещется в крови, мелкой дрожью бьёт пальцы. Хорошая погода будто бы насмехается, — вообще не отражает твоё состояние. Наоборот, смеётся чужим триумфом и блестит солнечными зайчиками в стеклянных окнах ледовой арены. Ещё совсем зимнее небо ширится голубой гладью над головой, — абсолютной константой вселяет немного уверенности в сердце. Надо принять своё поражение. — Петя, послушай меня внимательно, — тренер заглядывает тебе в лицо, ловит зрительный контакт. — Твоя основная задача — попасть во вторую разминку. Не в первую, Петя, тебя туда пока что не пустят, но хотя бы во вторую. А ещё тебя не пустят на пьедестал. Тебе не подняться на одну ступень с Богом, хоть расшибись на льду в лепёшку. Ты никто здесь. По достоинству не оценят и даже не будут пытаться. — Не думай о том, что ты заведомо проиграл. Никогда нельзя быть уверенным в том, что не зависит от тебя, — её голос тихий, успокаивающий. — Лучше думай о том, как лучше себя показать. Горькое чувство сожаления и обиды жжётся в желудке. Ещё совсем слабо, практически незаметно, — но оно явно будет крепнуть. — Это же всё равно бесполезно. У меня произвольная вторая по технике после… — горло сжало спазмом. — В тройке всё равно будут японцы. — Твоя задача не получить медаль, Петя, — Вероника Анатольевна щурится. Понижает голос и тихо выдыхает, — ты должен влюбить в себя зрителей. Это будет самая большая твоя победа. Ты замираешь от быстрого осознания: можно просто прокатиться с удовольствием. Показать программу, заставить Онегина блистать на олимпийском льду, влюбить мир в русскую классику. Соревноваться не с фигуристами, а с самим собой. Со своим слабым телом, способным только на пять четверных в произвольной. С желудком, в котором постоянно плещется желчь, с ногами, не умеющими выписывать идеальные вензеля на льду, с виском, что постоянно пульсирует болью. Это почти откровение. — Японцы, китайцы, латинская Америка. Они быстро разнесут тебя по интернету, Петь, — тренер сжимает твою коленку. — Два чистых проката и весь мир будет говорить как тебя засудили. Мысли немного путались. Неужели можно заставить весь мир оплакивать твой прокат? Или это просто поддержка Вероники Анатольевны, как хорошего тренера и доброго наставника? Или вовсе эти слова нужны, чтобы добавить тебе мотивации? Неужели на Олимпиаде можно катать не ради баллов, а ради собственного удовольствия? Если сделать так, то тебя запомнят как ленивого, — того, кто не заслужил квоту. Но тогда Ангел точно не обратит на тебя так внимание. Что ему до мелкого червя, который даже в первую разминку не войдёт? А так ты немного погреешься в золотых лучах его света. Урвёшь свой кусочек силы. А что будет дальше — плевать. — Спасибо. Я постараюсь. Голос хрипит от долгого молчания. Комок горькой слюны в горле не исчезает. Волнение сжимается в животе, короткими спазмами отдаётся в грудине. Приобретённая на тренировке сила и уверенность рассыпаются ледовой крошкой перед гнётом обстоятельств. Вы ещё недолго сидите на скамейке, пока Вероника Анатольевна не смотрит на часы. — Пора, Петя. Дальше всё сливается в однородный гул. В раздевалке много фигуристов. Чьи-то лица знакомые, чьи-то нет. Ты на всякий случай здороваешься с каждым. Костюм парфюмера идеально садится. Он ощущается бронёй, способной защитить твоё тело от любого падения. Уберечь от льда, растопить его своим огнём и заставить весь мир рыдать над тобой. Тебе бы только не упасть под тяжестью собственных мыслей. Шнуруешься медленно, вдумчиво, стараешься анализировать свои ощущения. На правой ноге шнурок немного мохрится около носка. Но менять его не хочется, — привычные мягкие шнурки держат ногу крепче всех прочих. Зрение немного размытое, — ты краем глаза ловишь чей-то злобный взгляд. Задумываться над этим не хочется. Волнение пожирает внутренности. Висок снова начинает стрелять болью. Вероника Анатольевна пихает тебе банан в руки, просит съесть хоть немного. Горло обжигает горечью, но ты послушно запихиваешь в себя еду. Глотаешь под её строгим взглядом. Страх перед большим стартом пожирает любые попытки взять себя в руки. А ещё немного страшно пересечься сейчас с кем-то сильным. К твоему счастью этого не происходит. А потом ты первым выходишь на олимпийский лёд. Первый нарушаешь непорочную чистоту только что залитого льда. Поднимаешь голову к трибунам и на секунду глохнешь, — арена ревёт, громкие аплодисменты разносятся надо льдом. Смутно узнаешь плакаты со своим лицом на трибунах. Тебя приветствуют не как аутсайдера, — как победителя. Будто бы Олимпиада должна быть рада тому, что ты почтил её своим присутствием. Дальше объявляют других фигуристов, но ты уже остаешься один на один со льдом. Страх и волнение липкой паутиной обхватывают ноги. Диктор объявляет разминку и ты разгоняешься, скользишь по дуге. Четверной лутц идеальный, докрученный. Выезд с летящими руками, крепким корпусом. Потом два трикселя. Мир замирает каждый раз, когда ты оказываешься в воздухе. Пролётные, уверенные прыжки взрываются ледовой крошкой под лезвиями. Приземление мягкое, нога легко гнётся в колене. Затем каскад флип-тулуп. Выезд тяжелый, ось в воздухе немного сместилась. Второй прыжок всего лишь двойной. Ты пробуешь снова, приземляешь его уверенно. Краем глаза видишь сосредоточенную Веронику Анатольевну у борта. Последним снова прыгаешь лутц — идеально. Разминка заканчивается. У бортика тренер смотрит тебе в глаза. Сосредоточенно что-то говорит, но шум крови в ушах перебивает все звуки. С губ невольно срываются слова молитвы. Заученный ритуал перед прокатом сейчас раздражает, глухой злостью прокатывается по венам. Отдавать себя тому небесному и старому Богу не хочется. На него нет и не может быть надежды здесь, в этой грязной и греховной Италии. Ноги подрагивают. Адреналин бьёт в голову. Сердце набатом стучит в грудине, — надсадно, но так сильно, что ты чувствуешь пульсацию в кончиках пальцев. Тело будто готовится умереть. Начальная поза идеально выверенная. Ты катишься под Онегина, но в голове играет тот проклятый запретом саундтрек из Парфюмера. И с каждой нотой ты чувствуешь как из твоих рук ускользает контроль. Каскад ломается. Недостаточно разогнался, слишком сильно замахнулся и перекрутил прыжок. Конёк почему-то затормозил в воздухе, корпус не успел раскрыться вовремя. Сейчас надо рисковать — что, если лутц будет ужасным и там вообще каскад не получится? Тулуп цепляется вторым прыжком, но программа уже разваливается. Всё бесполезно. Трибуны шумят, поддерживают. Они зачем-то верят в тебя. В голове туман. Ноги автоматически едут, крутят дуги, перебежками набирают скорость. Зубец уверенно толкается о лёд, — лутц приземляется идеально. Дальше вращение. Скорость уверенная, голова чуть кружится. Пальцы рук мелко подрагивают на каждом движении. В мыслях вспыхивает образ Ангела. Его улыбка, голубые глаза и золотые кудри. Интересно, на ощупь они такие же мягкие, какими кажутся? Здесь, на ледовой арене он Царь и Бог. И пусть какой-то япошка может попытаться его обогнать, ему всё равно не сиять холодным божественным светом. Никому кроме Ангела лёд не подчинится, не преклонит перед ним колени. Сознание отчаянно цепляется за эту мысль. Зрение едва фиксирует синие бортики арены. Тройной аксель превосходный. Прыжок ровно ложится на лёд, конек даже не вгрызается зубцом в лёд. С губ срывается хриплый выдох. В грудине жжёт от боли, желудок сжимается и пульсирует. Съеденный только что банан на секунду просится наружу. С каждый оборотом тошнота усиливается, — ты до крови прикусываешь щеку, чтобы удержать центровку. Дорожка вообще не ложится на эту музыку. Так очевидно, что в твоей голове звучат другие ноты, но ты даже не пытаешься сделать хоть что-то, чтобы исправить ситуацию. Программа уже разрушена до основания. Онегин даже в чужой шкуре уничтожает всех, кто будет к нему добр. Музыка неправильными нотами режет слух. Последнее вращение натяжно скрипит под лезвиями. Во рту горечь и кровь и ты едва можешь удержать себя на месте. Голова кружится, левый висок раскалывается ослепляющей болью, — она яркими вспышками обжигает глаза. Конечная поза нелепая. Надо подняться, подхватить своё тело. Трибуны ревут, размахивают плакатами. Улыбка безобразно лезет на лицо, — немного приятно что тебя любят. Любят даже за такой отвратительный прокат. За некрасивое лицо и крупное, неповоротливое тело. Тошнота бурлит и подступает к горлу. Горькая слюна пенится во рту и ты пытаешься сглотнуть, но от этого становится только хуже. Хочется выблевать желудок и вместе с ним все восхищенные взгляды, которыми тебя провожали с трибун. Вероника Анатольевна обнимает тебя, хвалит. Не говорит ничего про каскад, но на её лице написано некое разочарование. Так надежно спрятанное, и оттого заметное. И от этого становится только горче. Ты снова всех подвёл. Баллы объявляют быстро, но тебе на них плевать. Желудок схватывает спазмами, но олимпийский протокол не даёт тебе отлучиться из зоны кисс-энд-край. Вероника Анатольевна внимательно следит, чтобы ты улыбался и махал всякий раз, когда камера снимает тебя крупный планом. Поэтому когда канадец обходит тебя по баллам, ты быстро жмешь ему руку. В поддержку говоришь что-то заученное на английском и сбегаешь. Краем глаза видишь, как тренер пытается тебя перехватить, но мир уже размывается. Горький комок слишком сильно давит на желудок. В раздевалке ты скидываешь коньки и еле находишь в себе силы вытереть их насухо. Не обращаешь внимание на фигуристов, которые сейчас готовятся к прокату. Кто-то из них пытается поддержать тебя, говорит что-то на ломанном русском, но ты подхватываешь свой рюкзак и срываешься с места. Не можешь слушать родную речь, — она звучит кощунственно. Напоминает, как ты только что проиграл короткую. Запятнал свою идеальную репутацию олимпийской грязью. Каскад четыре-два лишает тебя шанса не только на пьедестал, но и на пятёрку лучших. За двумя поворотами точно есть мужской туалет. Ты быстро двигаешься к нему, зажимаешь рот рукой. Желудок пульсирует, тошнота кислотой режет корень языка. Слёзы катятся по лицу, нос хлюпает. Ты забегаешь в кабинку, бросаешь сумку прямо перед унитазом и падаешь на холодный кафель, — ко всему прочему добавляется резкая боль в коленях. А потом желудок сжимается в очередной раз и тебя рвёт. Долго, со спазмами, сжимающими тело под грудью, и икотой. От банана там ничего не осталось, — только горькая каша забивает рот, и кислая слюна, что ниточкой тянется из уголка губ. Ты вытираешь её рукавом костюма. Глаза мокрые, воспалённые, слезы скатываются по щекам от выедающей слизистую кислоты. Трёшь рукавом нос и замираешь, — на красных кружевах отчетливо проступает кровь. В этот раз больше, чем от лопнувшего капилляра. Нельзя забывать, — ты просто тело — тело, которое просто болит. Однако тебе становится легче. Желудок почти не болит, тошнота проходит. Но горький запах рвоты всё ещё забивается в нос. От него хочется ещё раз проблеваться. Ты закрываешь крышку унитаза и сливаешь воду. Хрипы рвутся из горла тщательно подавляемой истерикой. Ты замираешь в нелепой позе, облокотившись на унитаз. Ноги затекают, колени всё ещё ноют от удара. Холод кафельной плитки немного похож на лёд, — успокаивает привычным безразличием. Пару десятков минут ты просто сидишь на полу олимпийского туалета. В кои-то веки тебе даже не мерзко ощущать своё тело. В туалет кто-то быстро заходит, запирается в соседней кабинке. Ты слышишь какие-то шорохи, а потом глухой звук рвоты. Тело замирает в ужасе. Сиплые вздохи срываются с губ, едва заметно разбавляют пробирающую тишину. За стенкой кто-то сплёвывает, матерится на русском. Хлопает крышка и вода уносит все тайны. Этот человек выходит, нарочно громко хлопает дверью кабинки. Полощет рот водой из-под крана и долго сушит руки. Бормочет что-то на смеси русского и английского. А потом выходит, чеканя шаг так, будто бы пришел руки помыть, а не блевать перед прокатом. От этого внутри всё сжимается, — кто-то делает это специально? Как к этому вообще можно прийти добровольно? И кто этот человек? Фигурист из сильной разминки, который знает русский и английский одновременно. Память лихорадочно перебирает лица, но не находит исходного. Это странно и оттого увлекательно. Через пару минут ты находишь в себе силы встать. Умываешься ледяной водой, долго полощешь рот водой. Кислый привкус всё равно остается на корне языка. Ты сморкаешься, смываешь кровавые разводы в слив. Долго смотришь в зеркало на покрасневшее лицо, тяжело и глубоко дышишь. Хочется сбежать отсюда как можно дальше, — не думать о несчастных фигуристах, блюющих так спокойно, будто это прогулка около дома, о Ангеле, что наверняка сейчас готовится в своему прокату. Он будет лучшим, — уверенность в этом зреет внутри, где-то на месте раздраженного желудка. Эту константу не разрушит ни японец, ни сам Небесный Бог. Бог, которому ты молился перед прокатом. Которому наверняка молились отец и мать. Глухой Бог, не услышавший своё дитя. Бог, которому плевать на тебя. Ведь ты не достоин его внимания, — ты выбрал стать на колени перед златокудрым Ангелом. Барабан уже прокрутился. Боевой патрон занял своё место.

†††