инструкция по дрессировке змей

С того вечера прошло сколько? Месяца четыре? Нихуя у нас не поменялось. Реддл все так же снимал с Гриффиндора баллы за каждый мой чих, а я все так же орал «Томми» на весь коридор, когда он пытался строить младшекурсников. Честно говоря, это стало напоминать какую-то затяжную войну. Только не великую битву добра со злом, а нелепую и бестолковую возню в песочнице. И я был вполне готов к этой партизанщине, если бы каждый раз, когда Том зажимал меня в пустом классе, он не лез бы целоваться. Впрочем, врать не буду, я отвечал ему тем же. В общем, между нами творилось черти что. И мне, если честно, не хотелось, чтобы это прекращалось. Надеюсь, Тому тоже. Хотя иногда он бесил меня так, что хотелось запустить в него чем-нибудь потяжелее учебника по Трансфигурации. Мы сцапывались по любому поводу: из-за моей вечно расстегнутой мантии, из-за его привычки занимать «мой» стол в дальнем углу библиотеки или из-за того, как он демонстративно игнорировал меня, проходя мимо в Большом зале. Реддл обожал включать «образцового старосту», а я с еще большим кайфом этот образ рушил. Мне ничего не стоило подойти к нему в коридоре и начать в упор рассматривать его идеально завязанный галстук, специально сокращая дистанцию до неприличного, просто чтобы посмотреть, как полыхнет в его глазах это тщательно скрываемое бешенство. Ему стоило колоссальных усилий держать маску и отвечать мне холодным тоном, пока я едва ли не касался его своим плечом, намеренно испытывая его терпение на прочность. Но одно дело — наши стычки в замке, где всё привычно. Совсем другое, когда он начал появляться там, где его вообще быть не должно. А еще я начал замечать его на матчах. За прошедшие четыре месяца у нас их было два — с Когтевраном и Слизерина. И на обоих Том был. Вообще-то, это было странно. Реддл всегда подчеркнуто игнорировал квиддич, считая его «шумным развлечением для тех, кому не хватает ума занять себя чем-то стоящим». На матче против Когтеврана ветер был такой, что метлу буквально вырывало из рук. Холодный дождь хлестал по лицу, превращая поле в одно сплошное серое пятно. Я парил высоко над трибунами, щурясь сквозь залитые водой очки. Я сделал крутой вираж над трибуной преподавателей, и вдруг мой взгляд зацепился за темное пятно на верхнем ярусе. Там, в самом углу, стоял Том. Важный как самовар, со сложенными на груди руками, и его взгляд был прикован ко мне. Это было так странно, но, будем честны: я веселый, вполне симпатичный — если верить миссис Уизли, — а еще ему явно нравится со мной целоваться. Чем не повод променять библиотеку на поход на матч? Я бы никогда ему в этом не признался, но как только я увидел его тупые кучеряшки на трибунах — весь мой полет стал выступлением для него одного. Блять, это было так неправильно и странно. Это же Реддл! Он меня злит, меня прям вымораживает от того, какой он всегда холодно-матерный, правильный и высокомерный. И при этом мне всё равно до зуда в деснах хотелось целовать, целовать, целовать его злое лицо. С другой стороны, у меня было четыре месяца, чтобы смириться с этой херней. Было бы славно, если бы Реддл тоже смирился. Сука, я же по лицу вижу, что нравится ему, что его тянет ко мне не меньше, но он продолжал вести себя как потомственный аристократ с затяжным запором. Счёт шёл на единицы. Если я не поймаю его сейчас, Кубок школы уплывёт из-под носа прямо в руки Пуффендуя. Я видел, как ловец Когтеврана — какой-то долговязый парень, кажется, Саммерс — приметил золотой блеск у самого основания колец. Мы рванули одновременно. Ветер ревел в ушах, заглушая крики трибун. Мир сузился до крошечного золотого пятна и препятствий в виде других игроков. Я пролетел в дюйме от бладжера, чувствуя, как его тяжелый гул вибрирует в груди. Саммерс толкнул меня плечом, пытаясь вытеснить, но я просто пригнулся ниже к древку. Последний рывок. Я вытянул руку, почти срываясь с метлы, и почувствовал, как маленькие холодные крылья отчаянно забились о мою ладонь. Пальцы сомкнулись. Вокруг взорвался хаос. Стадион буквально зашатался от рева Гриффиндора — мы выиграли. Ли Джордан что-то орал в микрофон, срывая голос, команда уже неслась ко мне, чтобы сбить с метлы в общих объятиях, но мне на пару мгновений стало абсолютно плевать на весь этот шум. Я завис в воздухе, тяжело дыша, и смотрел прямо на него. Наши взгляды встретились. На таком расстоянии я не мог видеть цвета его глаз, но я чувствовал это напряжение кожей. Весь стадион будто исчез: трибуны, дождь, вопящие однокурсники — всё это стало просто декорациями. Был только я, промокший до нитки, с бешено колотящимся сердцем и зажатым в кулаке золотом, и он — неподвижный, закрытый, чертовски красивый в своей этой заносчивости. Я демонстративно поднял кулак со снитчем вверх, глядя в упор на Тома. «Видишь?» — без слов спрашивал я. — «Я победил. Снова». И тут Реддл сделал то, чего я никак не ожидал. Уголки его губ медленно, почти неуловимо дрогнули и поползли вверх. Это не была его обычная хищная усмешка или саркастический изгиб губ, который он демонстрировал на уроках. Том просто… улыбнулся мне? Ну типа, по-настоящему улыбнулся, можете поверить? Глядя прямо в глаза! Ладно, может не в глаза — все-таки он был далеко и мне с моим куриным зрением не очень было видно, но я почему-то был уверен, что это был взгляд глаза-в-глаза. Это была улыбка одобрения. У меня внутри будто целая вселенная взорвалась. Миллионы раскаленных искр прошили позвоночник, и на секунду мне показалось, что я сейчас просто рухну вниз, потому что мир вокруг накренился. Это было мощнее любого заклинания, которое он когда-либо в меня швырял. Он стоял так еще секунду, наслаждаясь тем, как я буквально задохнулся от этого зрелища, а потом кивнул — едва заметно, словно ставя точку в этом раунде — и скрылся в толпе, взметнув полами мантии. Я приземлился на траву, оглушенный не криками трибун, а этой его улыбкой. Матч закончился, шум поутих, и мы, уже переодетые и всё еще разгоряченные победой, столпились на поле. Когтевранцы и наши бурно обсуждали игру, строили планы на Кубок и гадали, как мы будем разделывать Пуффендуй. Я активно вставлял свои пять копеек, смеялся и чувствовал себя на своем месте, пока краем глаза не заметил знакомый силуэт. Реддл стоял поодаль, прислонившись к одной из массивных опор контрфорса. Он невозмутимо листал какой-то толстый учебник, полностью игнорируя окружающую суету. Будь я менее Поттером — решил бы, что этот зануда опять погружен в свою учебу. Но я был Поттером до мозга костей, так что разговоры о метлах и тактиках перестали иметь для меня значение в ту же секунду, как я понял, что он ждет меня. А кто я такой, чтобы отказывать Тому Реддлу? — Чем занимаешься, змейка? — я подошел к нему, вальяжно засунув руки в карманы. — Ученье — свет, а неученье — тьма? Или «учеба и труд всё перетрут»? Том медленно поднял взгляд и осмотрел меня с ног до головы, словно я был каким-то манекеном в классе ЗОТИ. — Ты выглядишь как беспризорник, Поттер, — его взгляд на мгновение задержался на моей незаправленной рубашке и криво повязанном галстуке. — Тебе нравится, — я дерзко ухмыльнулся, сделав шаг ближе. О, я знал, что ему нравится. Ни к чему он не цеплялся так яростно, как к моему внешнему виду. И ни к кому, кто был бы более расхлябанным, чем я. Раньше я думал, что это личная неприязнь — ну, знаете, чистоплюй-староста против гриффиндорского раздолбая. Я думал так долго. Но четвертый за неделю поцелуй после Астрономии натолкнул меня на мысль, что Реддлу нравлюсь именно я. Вместе с моими «беспорядочно-расхлябанными волосами», «неприлично раздолбайским видом» и моей «тупой улыбкой». И он, по сути, просто дергает за косички, получается? В общем, как я и говорил, мне понадобилось четыре месяца, чтобы признать, что сраный Том Реддл нравится мне до одури. И я откровенно устал ждать, когда этот придурок уже признается сам себе, что я тоже ему нравлюсь. А почему бы и нет? Напомню: я веселый и симпатичный. Идеальный кандидат, чтобы в меня влюбиться, если у тебя нет проблем со вкусом. Том ничего не ответил. Вместо этого он полез в сумку, достал оттуда знакомую тетрадку в черном кожаном переплете и сунул мне её прямо в руки. Я замер. Какое-то время он просто молча следил за моей реакцией, а я в полном шоке пялился на дневник. Я, конечно, был рад, что он ко мне вернулся, но то, что Реддл отдал его сам… да вот быть такого не могло. Я так и не понял, какую именно магию он применил, чтобы связать себя с этой тетрадкой, но был уверен, что она — его слабое место. Его уязвимость. И он только что добровольно вложил её мне в руки. Господи, кажется, правда отдал. Я машинально, почти инстинктивно, медленно провел двумя пальцами по корешку. Я даже не смотрел на Тома в этот момент, но боковым зрением увидел, как он мгновенно приосанился, как громко выдохнул от этого мимолетного движения. Боже. Кажется, это не подделка. Это тот самый. — Зачем? — хрипло спросил я, наконец поднимая на него глаза. — Ты ведь всё равно не отстанешь, — процедил Том, и в его голосе снова прорезался тот самый «аристократ с запором» — ему бы с Абраксасом поменьше времени проводить, а то, глядишь, еще чего от Малфоев нахватается, — но глаза… в глазах было слишком много всего, что не вписывалось в образ идеального старосты. — К тому же, я устал смотреть, как ты портишь школьное имущество в попытках привлечь мое внимание. — Твое внимание я уже привлек, Томми, — я сжал дневник покрепче. — И ты только что отдал мне ключи от своего спокойствия. Ты хоть понимаешь это? Том коротко кивнул, подтверждая, что да, он всё прекрасно понимает. И если я еще не совсем сошел с ума от восторга и адреналина, то на его бледных щеках на мгновение проступил едва заметный румянец. — Не смей пользоваться ею на людях, — процедил он, хотя голос его чуть дрогнул. — Ты бы не отдал её, если бы не хотел этого, — парировал я. Мы сцепились взглядами, как два заносчивых детсадовца, которые не поделили любимую игрушку. И я был вполне готов к тому, что мы сейчас опять поцапаемся на глазах у половины школы, а потом кто-то из нас сорвется и первым полезет целоваться. Но я как-то совсем не ожидал, что предохранители первыми полетят у Тома. — Ты можешь, — громко выдохнул он, внезапно отворачиваясь от меня и складывая руки за спиной. — Но только один раз. Я удивленно вскинул бровь, не веря своим ушам. — Один раз? — Один раз, Поттер! — он обернулся, и в его глазах полыхнуло что-то среднее между яростью и полным поражением. — Не смей злоупотреблять моим… — он замолчал на секунду, словно это слово застряло у него в горле, заставляя торговаться с собственной гордостью, — доверием. Я чуть не кончил прямо там, на этом сыром поле, клянусь. Во первых, мне семнадцать, во вторых, меня вкурвливает от одного его взгляда (я уже говорил, что когда мы наедине, то он смотрит по-другому? Нет? Ну так вот сейчас говорю. Правда я сам еще пока не разобрался, что меняется), в третьих, ну это же Том Реддл, и он сейчас стоит передо мной и затирает про доверие. Боже, мне казалось, что он и слова-то такого не знает. Ну вот просто не должно оно быть вшито в его систему. Слышать это слово из уст Реддла было сродни признанию в любви, только в десять раз круче, потому что это было честнее. Он только что разрешил мне сделать ему… ну, то самое. С помощью тетрадки. Разрешил мне увидеть его слабым, контролировать его чувства, пока мы стоим здесь, в толпе студентов. Я видел, как он сглотнул. Его самообладание трещало по швам, и это зрелище доставляло мне почти физическое наслаждение. — Иди к своим, Поттер, — бросил он, не глядя на меня. — Ты и так сегодня привлек достаточно внимания. Я усмехнулся, прижимая дневник к груди. — Как скажете, мистер Реддл. Увидимся в замке. Я развернулся и пошел к гриффиндорцам, которые уже вовсю праздновали, но мои мысли были далеко. Я чувствовал кончиками пальцев теплоту обложки и уже предвкушал, как сегодня вечером, когда в спальне наступит тишина, я проверю, насколько далеко простирается это его «доверие».

***

Я никогда не отличался терпением. Вообще-то, я отличался как раз полным, тотальным его отсутствием. Так что уже за ужином, наблюдая, как Реддл активно переговаривается с Малфоем, я испытал что-то типа ревности. Может, и не ревности, хуй знает. Но я жевал свою куриную ножку и смотрел, как Реддл смеется над тупыми шутками Малфоя, и мне хотелось скастовать маленький Петрификус, чтобы он замолчал. Господи, ну что там такого интересного может рассказать этот белобрысый придурок, что Реддл так свободно с ним говорит? Нет, конечно, я знаю, что Малфой его лучший друг, но все равно где-то в районе кишечника чуть-чуть сводило спазмом от того, как Том спокойно себя чувствует с кем-то. Ну, с кем-то в принципе. Да похуй, боже, кому я вру, не со мной. Так, пора бы заканчивать с такими тупыми самооткровениями. А то не ровен час начну в любви признаваться. Я хмыкнул и запустил руку в сумку. Подушечки пальцев сами нашли обложку, и я, не доставая дневник, просунул пальцы между листами, прямо в самую середину. На другом конце зала Том будто споткнулся на середине фразы. Его рука с кубком замерла, а пальцы вцепились в металл так, что костяшки побелели. Но он продолжил. Сука, он продолжил трындеть со своим Малфоем, делая вид, что всё в порядке, хотя я видел, как его кадык судорожно дернулся. Ну, раз так… поиграем по-взрослому. Я не просто гладил бумагу. Я нашел пальцами ту самую чувствительную сшивку в центре переплета и начал медленно, с силой вести вдоль нее подушечкой среднего пальца. Я представлял, что это не бумага, а его позвоночник. Или мышца на шее. Или вена на предплечье. Или ложбинка у него между бедер. Мне, в принципе, все равно, дайте только потрогать этого придурка. Реддл резко выдохнул, и это был не просто вздох — это был задавленный, хриплый звук, который утонул в шуме тарелок. Было почти жалко, что я сидел за другим столом и не мог этого слышать. Он выпрямился, как натянутая струна, всё еще пытался слушать Малфоя, но его взгляд стал абсолютно шальным. Я запустил вторую руку в сумку, имитируя, будто что-то там ищу, а на самом деле раскрыл дневник шире. Я начал медленно водить ногтями по страницам, царапая их, чувствуя, как под моими пальцами вибрирует сама магия тетрадки. Том вдруг дернулся, его тарелка со звоном сдвинулась на дюйм. Его лицо, обычно бледное и безупречное, начало наливаться густым, постыдным румянцем. Он приоткрыл рот, судорожно глотая воздух, чуть расслабил галстук. Это было чертовски неправильно — делать это здесь, когда вокруг сидят сотни студентов, когда Дамблдор в пятидесяти ярдах обсуждает взлетевшие цены в Сладком Королевстве. И этот риск, этот страх быть замеченными, бил по нервам. Я сжал переплет ладонью, имитируя плотный, уверенный обхват, и начал ритмично сдавливать его. Реддл буквально подпрыгнул на месте. Он зажмурился, вскинув голову, и его горло обнажилось в беззащитном, почти конвульсивном жесте. Малфой что-то обеспокоенно спросил, положил ладонь ему на шею (сука, отгрызу тебе ее по локоть, чепушила), но Том резко отпихнул его руку (ладно, оставь себе обе свои руки, Малфой, пока что). — Не трогай, — я не слышал, что он сказал, но вполне отчетливо прочитал по губам. Его зрачки расширились, затопив радужку черным цветом. Он смотрел прямо перед собой, в пустоту, но я знал — он чувствует каждое микродвижение моих пальцев. Я медленно лизнул губу, глядя на него через зал, и вогнал два пальца глубоко в разворот тетради, резко сжимая их. Том издал короткий, придушенный стон, который он тут же замаскировал под кашель, уткнувшись в салфетку. Его плечи мелко дрожали. Он сидел, вцепившись в край стола, и я видел, как его грудная клетка ходит ходуном. Весь его аристократический лоск, вся эта напускная важность — всё посыпалось к чертям. Остался только парень, который из последних сил старался не кончить прямо в свои форменные брюки на глазах у всей школы. Я медленно вытащил руку из сумки, чувствуя, как мои собственные пальцы покалывает от остаточного напряжения. Хватит. На сегодня — хватит. Том еще несколько секунд сидел неподвижно, уткнувшись лицом в ладони. Когда он наконец поднял голову, его взгляд нашел меня. Это был взгляд загнанного зверя, в котором ненависть мешалась с такой дикой, голодной похотью, что у меня перехватило дыхание. — Десять баллов с Гриффиндора, — прохрипел он так, что его услышал только Малфой, но я прочел это по его губам. Может, у меня какая суперспособность на семнадцатом году жизни проснулась? Я лишь нагло улыбнулся и поднял кубок с соком, салютуя ему.

***

Ночь выдалась дождливой — апрель был в самом разгаре, так что такая погода казалась даже немного странной. Я совсем не мог уснуть. Глаза слипались, но мозг будто отказывался отключаться. Я думал о маме и о миссис Уизли, о том, как совсем скоро лето. Мне исполнится восемнадцать, и нужно будет что-то делать со своей жизнью. Я пока не знал, что именно. Это, признаться, меня пугало. Я знал, что должен до выпуска определиться с профессией, но этого так и не произошло. Мне нравилось всё и одновременно ничего. Я будто умею всего по чуть-чуть, но ничего из этого не достаточно, чтобы посвятить этому жизнь. Я думал о том, как не хочу выпускаться. О том, как, наверное, мало времени мы будем проводить с Роном и Гермионой после школы. А еще, не буду врать, о Реддле думал. О том, как всё странно у нас складывается. Могло ли быть по-другому? И что мне сделать, чтобы это «по-другому» случилось? В голове роились миллионы мыслей, и ни одна не задерживалась надолго. Кроме самой бестолковой: мне сейчас невыносимо хотелось обнять Тома и просто потереться носом о его нос. Я резко сел на кровати. В конце концов, это ведь его вина, не так ли? Он первый мне нахамил, первый снял баллы, первый сделал… ну, этот «шаг». На что он рассчитывал? Что я просто забью на это? Ну уж нет. Я сунул руку в сумку и достал тетрадку. Какое-то время просто смотрел на нее, торгуясь с остатками совести. Моя глупая половина победила, так что я откинулся на подушки и положил дневник себе на грудь. Закрыл глаза. Сначала просто гладил обложку, рисовал пальцами узоры, представляя, что это Том лежит на мне. Это было крайне глупо — Том бы никогда так не лежал, да и с чего бы мне думать о таком. Но от мысли, что он мог бы просто уткнуться мне в плечо, пока я глажу его по спине, стало тепло. Совсем с ума сошел. Я запустил правую руку под резинку спальных шорт, а указательным пальцем левой надавил на переплет тетради. Провел пару раз вверх-вниз — точно в такт движениям правой руки по своему члену. Воздух в спальне будто стал гуще. Я представил, как Том сейчас — там, в подземельях — спит. Наверняка, его одеяло нигде не помято, а подушка взбита ровно так, что и эльфы бы лучше не взбили. А потом этот покой нарушается. Моими пальцами. Моим касанием. Движения правой руки стали увереннее, плотнее, и я синхронизировал их с нажатиями на корешок дневника. Каждый раз, когда я сжимал себя, я так же сильно сжимал тетрадь, представляя, что это его ладони, его горячая кожа, которая сейчас могла бы быть везде, но была только там, под моими пальцами. Связь была пугающе реальной, я чувствовал её как пульсирующий нерв. Я закрыл глаза и увидел Тома: его разметавшиеся по подушке кучеряшки, его закушенную губу и этот шальной, полубезумный взгляд, который он так старательно прятал за маской старосты. Я ускорил темп. Пальцы левой руки теперь не просто гладили, они требовательно впивались в сшивку листов, царапали кожу переплета, пока правая рука вела меня к краю. Каждое движение отдавалось во мне двойным разрядом — моим собственным удовольствием и осознанием того, что я сейчас делаю с ним. Я представлял, как Том выгибается в своей постели, как его бьет дрожь, как он вцепляется в простыни, не понимая, откуда пришла эта внезапная, удушающая волна возбуждения. Или, наоборот, понимая. Он ведь не просто так отдал мне эту тетрадку. Он знал, на что шел. Я прикусил одеяло, чтобы позорно не застонать и не разбудить парней. Ритм стал рваным. Я буквально чувствовал через дневник его учащенное сердцебиение, его жар, который проникал сквозь кожу обложки прямо в мои пальцы. Я вогнал пальцы в разворот тетради до предела, одновременно совершая финальные, резкие толчки рукой. Я представлял, как Том спит. А потом, словно от удара током, его тело сводит судорогой. Как его глаза распахиваются в темноту, полные недоумения и животного желания. Как он стонет, зарываясь лицом в подушку, пытаясь скрыть звук, но не в силах остановить волну, что накатывает на него, — мою волну. — Ох, блять… — выдохнул я в темноту, когда перед глазами всё окончательно поплыло. В момент разрядки я сжал дневник так сильно, что, казалось, мои пальцы пройдут сквозь обложку. Это была вспышка сверхновой — ослепительная, болезненная и бесконечно приятная. В голове взорвался белый шум, а по телу разлилась тяжелая, сладкая истома. Я лежал, глядя в потолок и тяжело дыша. Дневник всё еще покоился на моей груди, храня тепло моих рук. Где-то в подземельях, я был уверен, Том Реддл сейчас чувствовал то же самое — опустошенность, жар и дикую, невыносимую одержимость тем, кто только что нагло нарушил его покой. Я всё-таки был Поттером до мозга костей. И это была моя лучшая победа за день.

***

Я делал так еще несколько раз за следующие две недели. Когда мне было скучно или когда я не мог уснуть. Но в основном, конечно, когда не видел Тома слишком долго. Вообще-то, мне даже начало казаться, что он меня избегает. И я бы, конечно, мог поверить в это, если бы речь шла о ком-то другом, а не о Реддле. Но вот он я: сижу в учебном зале, пишу тупое эссе по не менее тупой теме ЗОТИ и перевариваю в голове, сколько раз я за последнюю неделю видел Тома. Знаете сколько? Шесть! И пять из них были в Большом зале во время еды. И только однажды я увидел его не с куском пирога во рту. Это было на Зельеварении. Я был даже почти готов подойти и спросить, всё ли хорошо, если бы у меня было достаточно смелости. Блять, да. Тупо струсил. Будто бы нападки Реддла с той ночи в библиотеке перестали быть просто нападками, а сейчас он выглядел настолько мрачно, что я вполне мог огрести какую-нибудь по-настоящему болезненную колкость. А мне почему-то показалось, что от этого мне станет чертовски грустно. Так что всё, на что хватило моей хваленой гриффиндорской храбрости, — это черкнуть в дневнике: «Озеро. Северный берег. 19:40». Остатки этой самой храбрости ушли на то, чтобы смотреть невозмутимо Реддлу в глаза за ужином. Он не подавал виду, спокойно резал свой стейк и разговаривал с Малфоем (боже, да сколько можно, у него рот когда-нибудь закрывается?), но я видел, как на мгновение его нож замер, когда наши взгляды встретились. Он знал, что я буду его ждать. А я знал, что он придет. Весь вечер я только и делал, что пытался сообразить из говна и палок что-то подходящее для свидания. Конечно, это не свидание. Какие у нас с Реддлом могут быть свидания? Свидания — это про нормальных людей, которые держатся за ручки в «Трёх мётлах» и едят сливочное печенье. У нас же была либо война, либо высококачественный садомазохизм с использованием канцелярских товаров. Но почему-то от мысли, что можно раскинуть палатку у озера и просто провести вместе время, мне становилось по-идиотски тепло. Я стащил из кладовой пару бутылок эльфийского вина, выудил из сундука старый плед и прихватил несколько свечей. Тому, конечно, будет чихать и на вино, и на эти тупые свечки, и на музыку, которую я собирался запустить с маггловского плеера. Он наверняка скривит губы и скажет, что это «сентиментальная чушь, недостойная мага его уровня». Но кто его, в конце концов, спрашивает, не так ли? Не нравится — пусть сам значит первые шаги делает. В 19:03 я уже был на месте. Северный берег встретил меня промозглым ветром, так что палатку пришлось укреплять двойными чарами, чтобы её не унесло в сторону Запретного леса. Внутри я наколдовал мягкий свет и расставил те самые свечи — они плавали в воздухе, едва подрагивая от сквозняка. Я сидел на пледе, вертя в руках дневник, и слушал, как дождь начинает барабанить по магическому куполу. Сердце колотилось где-то в горле. В 19:42 вход в палатку дрогнул. Том вошел бесшумно. Он замер на пороге, стряхивая капли воды с плеч своей накрахмаленной мантии. Его взгляд медленно прошелся по моему «уюту»: по криво расставленным стаканам, по пледу, по мерцающим огонькам. На мгновение его лицо стало совсем непроницаемым. — Поттер, — произнес он, и в его голосе прозвучало что-то среднее между усталостью и искренним недоумением. — Ты превзошел сам себя. Ты действительно устроил пикник? В конце апреля? В грозу? — Ну, я же говорил, что я симпатичный и веселый, про «умный» речи не шло, — я нагло ухмыльнулся, хотя ладони позорно вспотели. — Садись, Реддл. Вино само себя не выпьет, а я зря, что ли, на кухню лазил? Том медленно подошел и сел напротив, подчеркнуто не касаясь меня. Он выглядел здесь совершенно неуместно — как античная статуя, которую затащили в походную палатку. Нет, ну вы посмотрите какая цаца, с Малфоем-то, наверное, ебало по проще делает. — Зачем всё это? — спросил он тихо, и на этот раз в его голосе не было яда. Только странная, выматывающая серьезность. — Ты пригласил меня сюда, чтобы… чтобы что? — Я пригласил тебя, потому что хотел увидеть тебя там, где нет Малфоя, нет учителей и нет полутора сотен первокурсников, на которых ты постоянно отвлекаешься, — я отставил бутылку и подался вперед. — Я хотел, чтобы мы, ну, — я кашлянул, — побыли вдвоем. Без ругани, хотя бы час. Я молча протянул ему стакан с вином. Он принял его, подозрительно принюхался — привычка параноика, не иначе, — и сделал крошечный глоток. — Эльфийское, — констатировал он, кривя губы. — У тебя напрочь отсутствует вкус, Поттер. Слишком сладко. — Зато по мозгам бьет быстро, — я отсалютовал ему своим стаканом и отпил добрую половину. — Самое то, чтобы перестать думать о том, какой ты важный индюк. Том проигнорировал выпад. Он смотрел на пламя свечи, и в этом теплом свете его лицо казалось менее костлявым, почти мягким. — Почему здесь? — спросил он вдруг. — Могли бы пообжиматься в любом пустом классе. Это… — он обвел рукой палатку, — требует усилий. Зачем тратить время на декорации, если результат всегда один и тот же? — В этом твоя проблема, Реддл, — я откинулся на локти, разглядывая его. — Для тебя всё — либо результат, либо ресурс. Ты даже трахаешься, наверное, по расписанию, чтобы уровень эндорфинов в крови соответствовал норме для подготовки к экзаменам. Том резко повернул голову, и в его глазах полыхнул огонек. — Мои методы достижения… целей тебя не касаются. — Касаются, — отрезал я. — Потому что последние две недели я видел не Тома, а какую-то ходячую энциклопедию с гербом Слизерина на груди. Ты избегал меня. И я хочу знать — почему? Ты испугался того, что произошло в Большом зале? Или того, что я делал ночью? Реддл сжал стакан так сильно, что я всерьез подумал, что он треснет. Он молчал долго, прислушиваясь к шороху дождя по куполу палатки. Вино явно начало действовать: его плечи чуть опустились, а выражение лица «старосты» начало слегка меняться. — Это… нерационально, — наконец выдохнул он, глядя куда-то в темноту за моей спиной. — Ты — хаос, Гарри. В твоей голове нет структуры, в твоих действиях нет логики. Ты просто идешь напролом, руководствуясь какими-то сиюминутными импульсами. И самое паршивое… что этот хаос заразен. Я усмехнулся. — Ого. Том Реддл признает, что его можно выбить из колеи? Запишите это в анналы истории Хогвартса. — Не паясничай, — Том сделал глоток побольше, уже не кривясь от сладости. — Я отдал тебе дневник, надеясь, что это… утолит твой голод. Что ты насытишься этой связью и оставишь меня в покое. Но стало только хуже. Я чувствую тебя постоянно. Твое нетерпение, твое раздражение, твою… — он запнулся, подбирая слово, — одержимость. Это мешает заниматься. — Так верни его, — я выпрямился, сокращая расстояние между нами. — Если тебе так мешает — забери. Прямо сейчас. Он в сумке. Я видел, как его взгляд метнулся к моей сумке, а потом вернулся к моему лицу. Он не шелохнулся. В этом молчании было больше признаний, чем его словах. — Вот именно, — тихо сказал я. — Ты не хочешь его забирать. Тебе нравится, что я лезу тебе под кожу. Тебе нравится знать, что где-то в башне Гриффиндора я думаю о тебе, пока вожу пальцами по бумаге. Ты ведь тоже… не железный, змейка. Расскажи мне, о чем думаешь ты, когда не можешь уснуть? Том поставил пустой стакан на плед и медленно, очень медленно подался ко мне. Теперь я видел каждую ресничку. Невольно подумал о том, что они у него какие-то женские, что ли. Длинные и красивые. Как у девчонок с Пуффендуя. А потом будто-бы передумал и снова выпрямился, доливая себе еще вина. Я смотрел, как Том держит стакан — кончиками длинных пальцев, будто это не дешевое вино, а какой-то ценный артефакт. Хотя такими-то пальцами только красиво и держать. Дождь молотил по палатке, мы долго молчали, находясь в каком-то уютном коконе, и мне вдруг стало так спокойно, что захотелось просто сидеть так вечно. Чтобы хоть как-то сбить это наваждение и не выглядеть окончательным идиотом, я выудил из сумки клочок пергамента. — Давай сыграем, — буркнул я, стараясь придать голосу будничный тон. — Магловская игра. Пишешь имя на бумажке и лепишь другому на лоб. Нужно угадать, кто ты, задавая вопросы. Том приподнял бровь, глядя на меня как на умалишенного, но стакан отставил. — Примитивно, Поттер. Но, полагаю, твой мозг сейчас не способен на шахматы. Через минуту мы сидели друг напротив друга с бумажками на лбах. Зрелище было феерическое: будущий великий Министр Магии (или кто он там) с прилепленным к бледному лбу куском пергамента, на котором моим корявым почерком было выведено «Златопуст Локонс». Приклеил я ему эту бумажку, кстати, на свою слюну. Просто чтобы выделывался поменьше. — Я живой? — В целом, да, — хмыкнул Том. — Мой черед. Я, хм, я знаменит? — О, безусловно. Ты — легенда, — я задумался на секунду. — У меня четыре конечности? — Да. Я великий волшебник? — Том подался ко мне, разглядывая мое лицо с каким-то странным, почти научным интересом. — Ты считаешь себя таковым. По крайней мере, ты очень шумно об этом заявляешь. А я... связан с магглами? — В каком-то смысле, возможно. Но, в целом, в магическом мире тебя больше, - Том замолчал, будто ему вот прям срочно нужно было проанализировать, насколько ответ на мой вопрос точный. Ну не зануда ли? — Твой вопрос, змейка? — Я… — Том нахмурился. — Я руковожу людьми? — Скорее, ты ими манипулируешь. И у тебя очень много поклонниц. Просто толпы! — я едва не расхохотался, представляя Тома с поведением Локонса. — И ты просто обожаешь… нет, ты живешь ради ослепительных улыбок. Том замолчал. Он всерьез задумался. Видеть, как этот гениальный мозг буксует на Локонсе, было лучшим развлечением за весь год. — Я — Дамблдор? — выдал он наконец с какой-то пугающей серьезностью. Я не выдержал и просто повалился на плед, содрогаясь от хохота. — Дамблдор?! С ослепительной улыбкой и толпой поклонниц? Реддл, ты серьезно? Нет! — Прекрати ржать, Поттер, — прошипел он, но я видел, что его это задело. — Твой вопрос. — Я большого размера? — Ты крошечный, — Том прищурился, явно наслаждаясь моментом. — И очень назойливый. — Пикси что ли? — выпалил я, потому что это было первое, что пришло в голову после его описания. — Хм, это было слишком легко, — он ловким движением сорвал бумажку со своего лба и уставился на имя. Секунда. Две. Три. Я видел, как его лицо медленно каменеет. — Локонс? — голос у него стал тихий-тихий. — Ты сравнил меня с этим недоразумением, которое не может запомнить заклинание без шпаргалки? — Ну, вы оба любите внимание, — я попятился по матрасу, потому что взгляд у него стал совсем уж недобрым. — И оба считаете себя подарком богов для этого мира. Том медленно потянулся ко мне и сорвал бумажку с моего лба. Его пальцы на мгновение задержались на моей коже, и вся эта дурацкая веселость моментально испарилась. Но он не отстранился. Наоборот — в его глазах мелькнул какой-то азарт. — Реванш, Поттер, — бросил он, уже вовсю царапая пером по новому клочку пергамента. — На этот раз постарайся не выбирать персонажей с интеллектом тролля. — Ой, да ладно тебе, Реддл, — я усмехнулся, глядя, как он сосредоточенно выводит буквы. — Просто признай, что ты в жизни не видел ничего сложнее учебника по Нумерологии. Давай так: выберем друг другу тех, с кем мы… ну, типа, ассоциируемся. Том замер, и его перо на секунду застыло над бумагой. А что ты хотел, мой хороший? Узнаем друг друга после секса, а не перед, вот такое вот у нас пропащее поколение. — Ассоциируемся? — переспросил он с легкой усмешкой. — Ты действительно хочешь узнать, кем я тебя считаю? — Рискну, — я выхватил у него из рук чистый листок. — Только без оскорблений. Выбери того, кого ты видишь, когда смотришь на меня. А я выберу, ну, соответственно, тебе. Том ничего не ответил, но по тому, как он прикусил губу, я понял, что идея его зацепила. Так, вот теперь придется подумать — Локонс его уязвил, это было ясно как день. Значит, теперь мне нужно что-то посложнее. Что-то, что он ни за что не признает в себе вслух, но и не заденет эго его величества. Через минуту мы снова сидели с «украшениями». Я чувствовал, как бумажка на моем лбу чуть подрагивает от моего дыхания. Том сидел идеально прямо, даже будучи с дурацким листком на лице. Бесит. — Начинай, — милостиво разрешил он. — Я человек? — В мире, где ты привык обитать — нет, — Том позволил себе тонкую улыбку. — Мой вопрос: я существую в биологическом смысле? — Ну… да. Хотя тебя сложно увидеть, — я хихикнул. — Мой ход. Я волшебник? — Нет. Но ты умеешь летать без помощи магии. Мой вопрос: я животное? — Ага. Но очень редкое. Волшебное существо, — я придвинулся ближе, заглядывая ему в глаза. — Слушай, а я… я ношу одежду? — Да, — Том окинул меня таким взглядом, будто я и сейчас был в одном только «костюме». — но она самодельная. Мой ход: у меня есть шерсть? — Вагон! Серебристая такая, длинная. Очень красивая, — я невольно залюбовался тем, как блики от магического огня играют на его плечах. — Так, я сказочный персонаж? — Для маглов — да. Я хищник? — Нет, ты что! Ты очень милый, — Том смешно едва не подавился вином от этих слов. — Ты ешь фрукты и вообще выглядишь как… ну, как очень старая и очень грустная обезьянка. Том нахмурился, и бумажка у него на лбу смешно сморщилась. — Я обезьяна? — Не совсем. Мой вопрос: у меня есть… ну, тень? Том на мгновение замер. Его взгляд стал каким-то странным, пронзительным. — Есть. И ты её постоянно теряешь. Довольно безалаберно, — он сделал глоток вина. — Мой ход: я умею становиться невидимым? — Это твоя главная фишка, — я кивнул. — Ну и как, ты уже понял, что ты за зверь? — Я — книззл? — выдал Том. — Книззл?! Серебристый и невидимый? Реддл, ты вообще «Фантастических тварей» открывал? Нет! Мой вопрос: я сражаюсь с пиратами? — Да, — Том раздраженно дернул плечом, и бумажка на его лбу смешно сморщилась. — Эта твоя магловская игра абсолютно лишена логики. Я — единорог? — Нет! Ты умеешь становиться невидимым! Из тебя мантии делают! У меня есть тень, которую нужно пришивать? — Да. — Я — Питер Пэн? — выдохнул я. Я сорвал бумажку со своего лба, а Том так и сидел со своей, выглядя по-настоящему недовольным. — Я сдаюсь, Поттер. Это бессмысленно. — Ты — Демимаска. Он наконец сорвал пергамент, прочитал имя и замер. Неловкость между нами стала почти физической. Чтобы хоть как-то её разогнать, я ковырнул ворс пледа и спросил: — Слушай… а почему именно Питер Пэн? Это же магловская сказка. А ты вроде как не любитель маггловского. Том медленно повернул голову ко мне. В его глазах не было привычного холода — скорее какая-то странная, глубокая сосредоточенность. Ну вот, опять он включил этот режим «загадочного героя из романа», от которого у меня обычно чесались кулаки. — В приюте была одна книга, — начал он, и голос его звучал тише обычного. — Она была старая, со рваными страницами. Но там говорилось о ком-то, кто никогда не предаст свое детство. Кто живет по своим правилам и всегда возвращается туда, где его ждут, даже если он сам этого не осознает. Среди всего того серого мусора, который нас окружал… это был единственный образ, за который стоило цепляться. Он замолчал, глядя на меня в упор. Нет, ну вы на него посмотрите. Сказал так, будто это не просто ответ в игре, а какая-то тайна мироздания. — Значит, ты просто решил поиздеваться? — буркнул я, отводя взгляд. — Решил сравнить меня с героем детской книжки, потому что я, по-твоему, такой же несерьезный и вечно лезу в неприятности? Типа, «Поттер — вечный ребенок», да? Я был уверен, что он сейчас ухмыльнется и подтвердит мою догадку. Но Том только прищурился. — А теперь ты, — его голос стал резче. — Почему Демимаска? Из-за этой нелепой способности исчезать? — Нет, — я покачал головой. — Не только. Демимасок почти невозможно увидеть, если они сами этого не захотят. Ты можешь сидеть рядом, можешь даже пить это вино, но ты всё равно прячешься. И еще… они ведь видят будущее. Ты тоже вечно смотришь так, будто уже знаешь, чем всё закончится. Как будто ты на шаг впереди всех, и тебе от этого скучно. Том ничего не ответил. Ну, я видел, что его немного задел проигрыш. Типа, великий и ужасный во всем, кроме глупой детской игры. Я нащупал в сумке куртки старый магловский плеер, чудом переживший недавний поход с Роном в Запретный Лес, и нажал на кнопку. Тихий, чуть хриплый голос Миры поплыл под сводами палатки, смешиваясь с шумом ливня снаружи. …If you knew That I could take the pain Inflicted at the battle… Мы сидели неподвижно, слушая, как мелодия заполняет пространство между нами. Том слушал так внимательно, будто пытался разобрать не слова, а саму суть звука. Наверное, прикидывал, как это работает без магии. …But it's a special death you saved For me, the brown-eyed daughter… Я сделал глоток вина, глядя на его профиль. В этом полумраке, под гитару, всё казалось каким-то… приятным, что ли. Ну, знаете, этот момент, когда дождь лупит по крыше, в плеере поет какая-то девчонка, а рядом сидит человек, который тебя бесит, но от которого ты не можешь отвести взгляд. Песня тянулась, и я поймал себя на мысли, что мне совсем не хочется, чтобы она заканчивалась. Наоборот, хотелось пододвинуться еще ближе, чтобы проверить — он вообще настоящий или сейчас просто растворится в этой музыке? Я смотрел на его руки, на то, как он задумчиво вертит стакан, и внутри всё как-то странно вибрировало в такт гитарным струнам. Флиртовать с Реддлом в коридорах — это одно, а сидеть вот так, когда между вами только пара дюймов и этот хриплый голос из динамиков — совсем другое. — Слушай, Том, — я замялся, ковыряя пальцем ворс пледа. — Эта твоя книжка… Она ведь странная, да? Ну, то есть, она не проклята и всё такое, я проверял. Но когда я её держу, мне кажется, что я… не один. Будто ты там, внутри, между листочками прячешься. Том медленно поднял голову. В полумраке его лицо казалось мягче, и если не знать, какой он на самом деле заносчивый гад, можно было бы подумать, что он просто обычный красивый парень из Когтеврана. Да, виноват по всем фронтам, я считаю что на Когтевран набирают будто из модельного агенства. Или это сам Когтевран делает студентов моделей. Как бы там ни было, мне иногда даже немного (совсем чуть чуть!) жаль, что я не там. Может, ебало бы посимпатичнее получилось бы. — Это личный предмет, Гарри, — его голос был тихим, почти без привычного льда. — Магия отпечатков. Ты просто слишком чувствителен к чужой энергетике. Повышенная эмпатия, ничего более. — Врешь ты всё, — я слабо улыбнулся и отпил вина. — Я же чувствую. Она ценная. Настолько, что ты её из рук не выпускал, а потом бац и отдал мне. Почему? Я затаил дыхание. Мне до боли в груди хотелось услышать, что я ему нравлюсь. Что он доверяет мне. Что этот жест значил больше, чем просто «на, подавись». Том не ответил сразу. Он медленно протянул руку к моей сумке, стоявшей между нами, и кончиками пальцев коснулся торчащего из неё корешка дневника. Его жест был почти благоговейным, как будто он касался собственной открытой раны. Я завороженно наблюдал, как его длинные пальцы погладили черную кожу — точно так же, как я делал это ночью в своей постели. От этого зрелища у меня во рту пересохло. — Ты ведь чувствуешь её пульс, не так ли, Поттер? — тихо спросил он, не поднимая глаз. — Она живая. Я не «отдавал» её тебе. Я просто… позволил тебе подержать её. Он поднял на меня взгляд, и в нем промелькнуло что-то пугающе-откровенное. — Ты считаешь, что это просто тетрадь. Но для меня это — способ не исчезнуть. — Звучит так, будто это весь ты, — прошептал я, чувствуя, как магия тетрадки будто вибрирует в воздухе между нами. — Ну, технически, там только треть, — обронил он, снова отвернувшись к свече, — Ну, может, половина. — Что? — я моргнул. Мир на секунду замер. Капли дождя, барабанившие по палатке, будто стали громче в сто раз. Я ожидал услышать признание в любви, ну или хотя бы очередное оскорбление, но не эту странную, математическую точность. — Что? — тут же переспросил Том, вскинув бровь. На его лице промелькнуло такое идеальное недоумение, что я на секунду сам себе не поверил. — Поттер, тебе явно не стоит пить больше одного стакана. — Да иди ты, я всё слышал! — я шутливо толкнул его в плечо. Он не отодвинулся. Наоборот, наше соприкосновение будто затянулось. Я чувствовал тепло его плеча сквозь мантию, и у меня в животе снова начали порхать те самые дурацкие бабочки. — Ладно, допустим, — я решил зайти с другой стороны. — Но если она такая важная… Ты ведь знаешь, что я с ней делаю? Ну, ночью. Я почувствовал, как уши предательски горят. Боже, какой позор. Я, гриффиндорский герой (ну, по мнению фанатов квиддича), признаюсь парню, который меня ненавидит, что я обнимаюсь с его тетрадкой в постели. Том поставил стакан на землю. Он медленно повернулся ко мне, и я увидел, что его скулы едва заметно порозовели. Не так, как у меня — пятнами, а благородно, едва уловимо. — И как? — я во все глаза смотрел на него. — Тебе… ну… не мешало? Мы сидели в тишине минуты две, не меньше. Том прижался спиной к опоре палатки, скрестив руки на груди. Он сидел с этой своей вечной ухмылочкой — тонкой, как лезвие бритвы. Бесила она меня просто нереально. Весь такой из себя главный кукловод, а я тут так, рядом присел. — А знаешь, что я думаю? — я нарушил тишину, ставя пустой стакан на плед. — М? — лениво отозвался Том. Он даже голову в мою сторону не повернул, продолжая рассматривать пламя свечи. — Я думаю, что ты отдал мне ее, потому что тебе чертовски понравилось, как я ее трогал. Ухмылка с лица Реддла слетела в ту же секунду. Он снова стал серьезным. Я отчетливо услышал, как скрипнуло стекло стакана в его пальцах. — С ума сошел? — почти шепотом сказал. — А что? — я почувствовал, как во мне закипает какой-то дурной, азартный драйв. — Ты пробовал сам? Ну, так, как это делал я? Том замолчал. Он не стал орать или читать мне лекции о моем ничтожном интеллекте. Он просто застыл, глядя на меня в упор, и в этой внезапной тишине я услышал, как тяжело он дышит. Его ноздри мелко подрагивали, а на бледных скулах проступили красные пятна. Я во все глаза рассматривал его лицо. Я вспомнил, как он дергался в Большом зале, когда я просто царапал переплет. И сейчас, глядя в его зрачки — огромные, почти на всю радужку — я вдруг все понял. До меня дошло так резко, что в голове будто коротнуло. Дело было вообще не в том, что тетрадку гладили. — О-о-о, — я расплылся в самой наглой улыбке. — Так тебе понравилось, что я ее трогал? У Тома случился настоящий шок. Он выглядел… смущенным? Я смотрел на него — очень надеюсь, что смог взять восторг под контроль, а то будь у меня хвост, он бы уже ходуном ходил — и не мог поверить, что Том Реддл сидит и краснеет передо мной. Вот сидит в этой своей накрахмаленной мантии, уходит в полное отрицалово, но краснеет. Я чуть наклонился вперед, вдыхая запах его одеколона — запах пыли после дождя, цитрусов и чего-то еще, совершенно не подходящего для этой пыльной палатки, — а потом резко встал и схватил сумку. — Ты что делаешь? — в его голосе прорезалась подозрительность, он даже выпрямился, будто собирался немедленно аппарировать отсюда к чертовой матери. — Ты мне веришь? — Блять, да ни на один процент! Я сел назад на свое место по-турецки и положил дневник на одно колено. Пальцы мелко дрожали, и я надеялся, что в полумраке это не так заметно. — Я сейчас буду его, ну… — у меня уши так порозовели, что аж начали пульсировать, — буду трогать его, — я шепнул это как-то совсем неуверенно, глядя на черную обложку. А вот у Тома в глазах была только уверенность. Уверенность в том, что он мне сейчас всечет. — Пообещай не злиться. — Да как же, я уже! — его голос сорвался. О Мерлин, у меня от его этой беззащитной мордашки такой стояк был, что аж больно стало! Я чуть приблизился к нему, ерзая на жопе по подкладке палатки, чувствуя, как ткань джинсов неприятно тянет. — Я не сделаю тебе больно, — пообещал я, хотя сам едва сдерживал дрожь. — Ой, пошел ты, верни! — он дернулся было за тетрадкой, но я перехватил его запястье. Его кожа была горячей, как при лихорадке. — Сейчас я тебя поцелую… — Не надо, — выдохнул он, хотя сам уже непроизвольно подался навстречу. — …потом я немножко с ней поиграюсь… — я медленно провел подушечкой большого пальца по золотому тиснению на корешке. Том издал какой-то рваный, полупридушенный звук. — Еще чего! — пробормотал он, но его свободная рука судорожно сжала край пледа. — …тебе можно будет себя трогать… — А кто мне, блять, запретит? — …я буду смотреть… — я перешел на шепот, почти касаясь его уха. — Да ни за что. — …потом еще раз поцелую твое глупое лицо… — Сам ты глупый, Поттер, как язык только повернулся, — он попытался изобразить свой обычный тон, но вышло как-то жалко и хрипло. — …а потом я так тебя оттрахаю, что сесть не сможешь. — Ты забываешься, Поттер, — его голос вибрировал от подавленного желания. Я не выдержал и перебрался к нему на бедра. Блять, клянусь, я просто не мог удержаться, чтобы не потрогать его завитки на затылке. Господи, какие же они гладкие. Законом должно быть запрещено быть таким идеальным, пока остальные мучаются с прыщами и дурацкими прическами. — А если будешь меньше пиздеть, змейка, и меньше выделываться, то я дам оттрахать меня. Том громко выдохнул, смотря на меня снизу вверх, и так сильно поджал губы, что они почти побелели. Вообще-то я надеялся, что пиздеть он будет, как и выделываться, потому что я требовал реванша за библиотеку! Каждая клеточка моего тела просто орала от того, как сильно я его хотел прямо сейчас, в этой сырости, под шум дождя. Я наклонился, сжал меж бедер его бедра и для наглядности еще и поерзал на нем, чувствуя, какой он твердый сквозь слои ткани. Ну, кто же знал, что во мне все эти годы спала такая потаскуха? Оказалось, достаточно было одного невыносимого слизеринца с его ебучим дневником. Поцеловал он первым — не выдержал, психанул, схватил меня за загривок как собачонку какую-то, и притянул к себе так резко, что мы стукнулись зубами. Но мне было плевать. Сейчас этот поцелуй казался самым нужным в моей жизни. Его рука на моей шее сжималась почти до боли, а другая нашла мой бок, сминая рубашку. Я чувствовал, как дневник, зажатый между нашими животами, будто нагревается, транслируя его возбуждение мне прямо в кровь. — Ненавижу тебя, — прохрипел он, и в этом звуке было столько настоящей, неприкрытой злости на самого себя, что я чуть не рассмеялся. — Ну, если это так называется… — я не удержался и лизнул его нижнюю губу, по-хозяйски так, а потом слез с его колен и сел напротив. В палатке стало душно, хоть дыру в тенте прорезай. Я положил дневник перед собой на плед. Том сидел, привалившись к опоре, мантия вся измята, галстук набок — вид у него был такой, будто его только что через мясорубку пропустили. Я медленно положил ладонь на черную кожу обложки. Она была теплой. Даже нет, она была горячей, будто у нее жар. Я начал просто гладить ее, водя ладонью туда-сюда, и увидел, как Том тут же зажмурился, а его кадык судорожно дернулся вверх-вниз. — Смотри на меня, — шепнул я. — Змейка, на меня. Он открыл глаза. Взгляд мутный, тяжелый, зрачки — размером с кнат. Я запустил ногти в переплет, прямо в стык, и с силой провел сверху вниз, будто хотел распороть кожу. Том издал такой звук… это даже не стон был, а какой-то надрывный хрип. Его пальцы вцепились в плед, сжимая шерсть в кулаки. — Можешь себя потрогать, — выдохнул я. — Да куда уж там, — буркнул он, хотя рука уже лежала на ширинке. — О, так ты стесняешься? Это так мило, моя маленькая змейка, — я буквально на слово его взял, на слабо. Том зыркнул на меня так, будто хотел испепелить, но потом просто рванул ремень. Я не отводил глаз. Я хотел видеть каждое микродвижение. Он освободил член — пальцы у него дрожали, и это было самое охренительное зрелище. Я завороженно смотрел, как он обхватывает ствол. Медленно так, плотно. Его рука вела вверх, большой палец мазнул по головке, собирая влагу, и снова вниз, до самого основания. На бледной коже проступили вены, а костяшки пальцев побелели от нажима. Я в это время совсем страх потерял. Я засунул два пальца между страниц, глубоко, до самого переплета, и начал ими там двигать — рвано, быстро, как будто я его по-настоящему трахал. Том выгнулся, голова откинулась назад, ударившись об опору, и он задышал так, будто пробежал милю. Его рука на члене задвигалась быстрее, ритм стал дерганым. Он то сжимал кулак так, что, казалось, сейчас себе всё раздавит, то едва касался кончиками пальцев, заставляя себя мучиться. — Блять, Поттер… Я продолжал терзать дневник, массируя корешок, царапая бумагу. Я видел, как его пальцы скользят по коже, как он сбивается, когда я резко надавливаю на переплет. Его лицо горело, губы были искусаны, а по виску скатилась капля пота. Это было так грязно и так правильно одновременно. Я видел, как он жмурится, как закусывает губу, чтобы не простонать, и как его рука, вся в этой блестящей смазке, носится туда-сюда, выбивая из него остатки разума. — Тебе нравится, что это я, — я не спрашивал, я утверждал, глядя, как он ускоряется, уже не скрываясь. — Тебе пиздец как нравится, что я на тебя смотрю. Том ничего не ответил, только хрипел, вжимаясь затылком в опору, а его рука двигалась уже в каком-то безумном, бешеном темпе. — Не спеши, — я хохотнул, чувствуя, как меня самого потряхивает от адреналина, и положил руку ему на колено. Ткань брюк под ладонью казалась преступно лишней. — Сними штаны. Том замер, его взгляд был расфокусированным, тяжелым от возбуждения, и ему потребовалось добрая пара секунд, чтобы переварить информацию. Наконец он осоловело кивнул. Тяжело дыша, он поднялся на ноги — движения были дергаными, не такими грациозными, как обычно. Он стянул ботинки, а следом — брюки и белье, отбросив их куда-то в угол палатки. А я смотрел на него снизу вверх, и, клянусь, сердце так глупо билось о ребра, что мне казалось, Том это слышит. Он стоял передо мной — бледный, высокий, красивый как черт, и в полумраке его кожа будто светилась. Я быстро подхватил пару подушек, бросил их на плед и кивнул. Том сел, и теперь мы снова были лицом к лицу, совсем близко. — Продолжай, — шепнул я, снова беря дневник на колено. — Но смотри на меня. Не закрывай глаза, хорошо? Он сглотнул, и его рука снова обхватила член. Медленно, плотно смыкая пальцы. Я видел, как его ладонь скользит по всей длине, как большой палец с нажимом проходит по уздечке. Том закусил губу, пытаясь сдержать стон, и его глаза — темные, почти черные от расширенных зрачков — впились в мои. Нам обоим было чертовски неловко. Это было видно по тому, как он иногда отводил взгляд на секунду, и по тому, как у меня потели ладони. Но вместе с тем… это извращение с тетрадкой и его дрочкой в полуметре от моего лица заставляло кровь в жилах буквально закипать. Я снова начал массировать переплет, чувствуя, как Том вздрагивает в такт моим пальцам. Его рука двигалась всё увереннее, ритм становился плавным и тягучим. Я видел, как на его животе напрягаются мышцы пресса, как поблескивает влага на его пальцах. Через несколько минут такой пытки я понял, что больше не могу. Магия — это круто, но мне нужен был он. Я отложил дневник в сторону — он глухо шлепнулся на плед — и на коленях подполз к Реддлу. — Поттер, ты что… — он попытался было отстраниться, его лицо снова приняло это выражение «я выше этого непотребства», но я не дал ему договорить. Я просто придвинулся вплотную, чувствуя жар, исходящий от его тела, и горячим, влажным языком медленно лизнул самую головку его члена, снизу вверх. Том как-то резко перестал быть против. Он издал такой звук, будто у него выбили воздух из легких, и его пальцы мгновенно зарылись в мои волосы, прижимая мою голову к своим бедрам. — Ох, Мерлин. Это был мой первый раз. И, честно говоря, я до смерти боялся все испортить — зубами задеть или еще что-нибудь в этом роде. Руки тряслись так, что я едва не ткнулся носом в его пах, но отступать было поздно. Запах Тома ударил в голову покруче чем эльфийское вино. Или, может, это все-таки вино? Не замечал за собой раньше желания уткнуться носом в чей то член, знаете ли. Я обхватил его член ладонью, чувствуя, какой он горячий и твердый, почти вибрирующий под моими пальцами. Том судорожно выдохнул, и его пальцы так сильно вцепились в мои волосы на затылке, что я даже зажмурился. — Поттер, если ты… — начал он своим привычным назидательным тоном, но голос сорвался на высокой ноте. Я проигнорировал его ворчание и снова прошелся языком по самой головке, собирая капельки смазки. На вкус это было странно — солоновато, металлическое что-то, но мне было так плевать, кто бы знал. Я медленно взял его в рот, стараясь максимально расслабить губы, и почувствовал, как Том буквально окаменел подо мной. Я начал двигаться. Медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому его звуку. В палатке было слышно только наше дыхание и то, как дождь молотит по тенту. Мои ладони сами собой соскользнули с его колен на внутреннюю сторону бедер — туда, где кожа самая нежная. Я не контролировал себя: мои ногти сами впились в его кожу, оставляя белые следы, а потом и красные полосы. Том забавно дернулся — так резко, будто его током шибануло, — и его бедра непроизвольно толкнулись мне навстречу. — Блять, Поттер, — выдохнул он, и это было уже не возмущение. Это была чистая, нефильтрованная паника пополам с кайфом. Я ускорил темп, чувствуя, как он заполняет меня, как его пальцы на моем затылке из направляющих превратились в судорожно сжимающие. Я царапал его всё сильнее, чувствуя, как он вздрагивает от каждого моего движения, как его мышцы на ногах перекатываются под моей кожей. Его сдержанность окончательно пошла к черту. Он что-то невнятно прохрипел, откидывая голову назад. Его глаза закатились, виднелись только белки, а лицо превратилось в маску какого-то блаженного мучения. Я видел, как его живот сводит судорогой, как он пытается поймать ритм. Прекрасный Том Реддл сейчас просто плавился в моих руках, и всё, что ему было нужно — это я. Мой рот, мои царапающие пальцы и это душное, неправильное пространство между нами. — Не спеши, говорю, — я выдохнул, чувствуя, как его бедра сводит судорогой. Я вовремя отстранился и крепко сжал его член у самого основания, перекрывая ток крови, чтобы Том не кончил вот так сразу. Реддл издал звук, похожий на сдавленный скулеж, и тут же дернул меня на себя, впиваясь в губы коротким, яростным поцелуем. Я тихо рассмеялся ему в рот, чувствуя себя абсолютно всемогущим, отстранился на секунду, чтобы вытереть губы (кто ж после минета-то целуется, Реддл!) рукавом рубашки, и снова вернулся к нему. Из-за того, как я на нем навис, бедра Тома раздвинулись еще шире. Я был все еще в штанах, и мой вставший член через ткань джинсов упирался ему прямо в промежность. Ощущение было — крышу сносит. — Я не буду снизу, — внезапно выдал он, когда я на секунду прервал поцелуй, чтобы глотнуть воздуха. — О как, — я приподнял бровь. — Я не говорю, что совсем, но я… пока не готов. — А я, значит, был готов? — Ну, ты же маленький храбрый львенок, — Том едва заметно улыбнулся одними уголками губ. Сука, ну с козырей зашел! Против этого аргумента у меня не было шансов. Я снова поцеловал его, попутно сражаясь со своими штанами и бельем. Вообще-то я был почти возмущен тем фактом, что Реддл с чего-то решил, будто удовольствие общее, а пробитый зад — только у меня. Но, с другой стороны… мне ведь понравилось в библиотеке, так? Да чего уж там, мне пиздец как понравилось, меня от того оргазма еще минут пятнадцать потряхивало. И если он сказал, что «пока» не готов… Так, минутку. Пока? Я уселся к нему на бедра поудобнее, устраиваясь так, чтобы оказаться точно на его члене, обхватил его шею руками и тихо хмыкнул: — О, «пока» не готов? Значит, у нас будет еще раз? — Возможно, — бросил он, стараясь вернуть себе маску безразличия, но расширенные зрачки его выдавали. Я поддался какому-то глупому порыву и поцеловал его в бровь. — Ой, да ладно, тебе нравится. Точно будет. Том хмыкнул, кладя свои — хочу напомнить, совершенно восхитительные — руки мне на бедра. Он чуть царапнул кожу ногтями, заставляя меня немного поежится. — А я тебе нравлюсь? — спросил я и тут же захотел провалиться сквозь землю. Ой, дурак, чего ляпнул! Боже, какой позор. Если он сейчас скажет «нет» или как-нибудь едко пошутит, я клянусь, у меня упадет и никогда больше не встанет. Буду блядским импотентом до конца дней. Том молчал, и я видел, как он собирается что-то сказать, подбирает слова, но в итоге просто молчит. А потом он потерся своим носом о мой. Вот так просто. И я расплылся в такой тупой улыбке, что мог бы посоревноваться с углом в 179 градусов. — Теперь ты, — тихо сказал он. — Что я? — Ты. Себя. Трогай. — Не буду я себя трогать! — Обалдел? — У меня нет волшебной тетрадки, Том! — Но тебе ведь нужно себя подготовить? — он смотрел на меня так серьезно, будто мы обсуждали эссе по зельям. Я покраснел как помидор, чувствуя, как жар приливает к лицу. — Реддл, я не буду совать в себя пальцы, пока ты смотришь! — Только ты можешь быть извращенцем? — поддел он меня. — Это… это грязно. Понял? Том чуть поддался вперед, и его рука соскользнула с моего бедра к заду. Не могу сказать, что поглаживания ануса — это какая-то успокаивающая штука, но, если честно, это было неожиданно приятно. — Что угодно может навредить хрупкому гриффиндорскому эго, да? — Том усмехнулся, и его пальцы у входа стали настойчивее, но не грубее. — Тебе не кажется странным, Гарри? Ты только что готов был оттрахать, а теперь боишься пары собственных пальцев? Он заглянул мне в глаза, и в его взгляде не было издевки. Скорее какой-то странный, лихорадочный интерес. — Я хочу видеть, — прошептал он, и его рука на моем заду чуть сжала плоть. — Не ты ли говорил, что тебе льстит мое внимание? Я не собираюсь делать это за тебя — я хочу смотреть, как ты сам доводишь себя до состояния, когда сможешь меня принять. Считай это проверкой на ту самую «храбрость», о которой вы так любите болтать. Он чуть отстранился, давая мне пространство, но руку не убрал — она так и осталась лежать на моем бедре, горячая и тяжелая. — Давай, Поттер. Или ты хочешь, чтобы я просто взял и вошел в тебя насухую? Я сглотнул. Сука, ну какой же он манипулятор. Он ведь знал, на что давить — на эту мою дурацкую потребность доказывать всем подряд, что я крутой. Даже в таких… специфических обстоятельствах. Я медленно слез с его бедер. Колени дрожали, а прохладный воздух палатки после его жара ощущался как ледяной душ. Я отполз чуть дальше, привалившись спиной к другой опоре палатки, чтобы не свалиться. Том не шевелился. Он так и сидел на подушках — бледный, голый и невыносимо красивый. Он просто смотрел. Его взгляд был тяжелым, как расплавленный свинец. — Ладно, — выдохнул я, чувствуя, как лицо обдает жаром. — Ладно, смотри, раз тебе так приспичило. Я полез в свою сумку, которая валялась рядом. Пальцы наткнулись на прохладное стекло. Да, я купил это масло в Хогсмиде и чуть не сдох от стыда прямо в лавке. Вытащив баночку, я услышал, как Том едва слышно хмыкнул. — Подготовился, значит? — в его голосе прорезалась издевка. — Пошел ты, Реддл, — огрызнулся я, но крышку открутил. Я раздвинул ноги. Широко, согнув их в коленях, так, чтобы между нами не осталось вообще никаких секретов. Ощущение было такое, будто я стою голым посреди Большого зала, только хуже — потому что здесь был только Том, и его внимание было сосредоточено исключительно на мне. Я капнул немного масла на пальцы. Оно было густым, пахло чем-то сладковато-травяным и мгновенно стало теплым от кожи. Я чуть подался вперед, ссутулившись, и ввел руку между бедер спереди. Мои уши, клянусь, пульсировали так сильно, что я слышал в них собственный пульс. Первый раз я коснулся себя неуверенно, едва мазнув по входу, и тут же вскинул взгляд на Тома. Он не моргал. Он подался чуть вперед, опершись локтями о колени, и я видел, как его зрачки расширились еще сильнее, превращая глаза в две бездонные воронки. Он жадно ловил каждое мое движение. — Не останавливайся, — тихо произнес он. Я прикусил губу до боли, пересилив стыд, и ввел первый палец. Ощущение было странным — скользким, наполняющим, но, откровенно говоря, вполне сносным. Я видел свои пальцы, блестящие от масла, которые медленно исчезали внутри меня прямо у Тома на виду. Я начал двигать им, растягивая мышцы. Медленно так, круговыми движениями, слыша, как Том рвано выдохнул. Это было так, так стыдно, но одновременно… боже, так хорошо. Я снова открыл глаза. Он смотрел прямо туда, на мою руку, на то, как мои пальцы скрываются и выходят обратно. Я видел, как его собственная ладонь на бедре судорожно сжалась, впиваясь ногтями в кожу. Это придало мне наглости. — Нравится? — прошептал я, добавляя второй палец. Я выгнулся, опираясь затылком о шест палатки. Стыд никуда не делся, он смешался с возбуждением в какой-то гремучий коктейль. Я чувствовал себя абсолютно выставленным напоказ, грязным, и в то же время… мне было так охренительно от того, что я творю это на его глазах. Я начал двигать двумя пальцами, то сгибая их крюком, то раздвигая, как ножницы, медленно, растягивая себя изнутри. Я представил, что это его пальцы, и от этой мысли по всему телу пробежали мурашки. Я поймал ритм, мои бедра сами собой начали подергиваться навстречу руке. Я слышал свое сбивчивое дыхание и то, как Том глухо застонал, когда я ввел третий палец, растягивая себя сильнее. Это было больно, но это была та самая приятная боль. Я закусил губу, чтобы не сорваться на стон. В какой-то момент Том перестал смотреть на мою руку. Он поднял взгляд к моему лицу, и мы столкнулись глазами. В его взгляде не было больше той холодной уверенности — там было первобытное, голодное желание. Он смотрел на то, как я морщусь, как дрожат мои губы, как я пытаюсь сдержать рвущиеся наружу звуки. Я чувствовал, как пылают мои щеки, как ноют мышцы от напряжения. А он просто смотрел, не отрываясь. Его член, всё еще мокрый после моего рта, непроизвольно подергивался в такт моим движениям. Я чувствовал себя на грани, совершенно на грани — срыва, крика, оргазма, истерики — чего угодно. Это было не то же самое, что просто дрочить под одеялом с утра, это было во сто крат сильнее, интимнее, грязнее и желаннее. — Хватит, — вдруг оборвал он меня. Его голос надломился. — Гарри, хватит. Иди сюда. Я вытащил пальцы, чувствуя странную пустоту, и посмотрел на свои влажные руки, потом на него. Шок прошел, осталось только дикое, выжигающее изнутри нетерпение. — Иду, — выдохнул я, уже не заботясь о том, насколько по-дурацки это звучит. Я навис над ним, стоя на коленях по обе стороны от его бедер. Мышцы ног подрагивали — то ли от неудобной позы, то ли от того, что внутри всё просто полыхало. Я положил ладони ему на плечи, чувствуя под пальцами его горячую, гладкую кожу. — Стесняешься? — Том приподнял бровь, глядя на то, как я замер, не решаясь начать. В его голосе было столько этой фирменной слизеринской самоуверенности, что я сразу вспомнил, что передо мной не просто парень, а Реддл. — Да пошел ты, — выдохнул я, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства, хотя мои пылающие уши и нос говорили об обратном. Том хмыкнул и подался вперед. Он начал целовать мою грудь, спускаясь ниже к животу, и его губы будто ожоги оставляли. Руки вообще жили отдельной жизнью — они исследовали мои бока, спину, бедра, будто он пытался запомнить меня на ощупь. — Было больно в тот раз? — вдруг спросил он, не отрываясь от моей кожи. Я замер. Вообще не ожидал такого вопроса. Это прозвучало даже с какой-то… заботой? Ну, типа, если бы это был не Реддл. Этому-то обычно на всех чихать. Я пару секунд переваривал услышанное, а потом тихо кивнул. — Почему не сказал? — Том продолжал дорожку поцелуев по моему животу, при этом мягко, почти успокаивающе поглаживая мою поясницу. — Да как-то не до того было, — хмыкнул я, чувствуя, как от его прикосновений по телу разбегаются искры. Том чуть отстранился, заглядывая мне в глаза, и немного сжал мои ягодицы, недвусмысленно намекая, что пора бы уже садиться. Я сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения и легкого страха. Помогая себе рукой, я приставил его член к своему входу. — Я больше не сделаю тебе больно, — он потянулся к моему лицу и убрал влажную прядь волос со лба. Его пальцы задержались на моей щеке. — Веришь мне? Я коротко и хрипло хмыкнул, глядя в его невыносимо темные глаза. — Да ни на один процент. Но, несмотря на свои слова, я начал медленно опускаться. Черт, это всё равно было больно. Не так, как в первый раз, когда всё было на нервах и в спешке, но всё же. Ощущение было такое, будто он упирается мне куда-то прямо в желудок. Не то чтобы он был каким-то огромным (хотя, блять, он был идеальным, господи), просто я был свято уверен: в заднице у нормальных людей движение должно быть односторонним, так что без дискомфорта тут никуда! Я зажмурился, вцепившись пальцами в его плечи так, что, наверное, оставил синяки. — Тебе нужно попытаться расслабиться, — его голос доносился будто издалека, глубокий и тихий. — Дыши. Я сделал рваный вдох, заставляя себя расслабиться, и опустился еще на пару сантиметров. Том сидел неподвижно, давая мне привыкнуть, только его руки на моих бедрах сжимались всё крепче. Когда я наконец сел полностью, я замер, уткнувшись лбом в его плечо и тяжело дыша ему в шею. Я попытался сразу же начать двигаться — ну, чисто чтобы это чувство «меня сейчас разорвет» сменилось хоть чем-то другим. Но Том, сука такая, всё контролировал даже снизу. Он одной рукой вцепился мне в поясницу, а второй начал медленно водить по спине, вверх-вниз, будто успокаивал, что ли. — Пока не двигайся, — прошептал он мне в самое ухо. Голос у него был такой, что у меня внутри всё окончательно поплыло. — Нужно привыкнуть, да? Я только кивнул, продолжая бестолково тыкаться носом в основание шеи. Внутри стало так тепло от этого его заботливого тона, что я почувствовал себя последним влюбленным придурком. Ну серьезно, Поттер, он тебя чуть не до инфаркта довел своим дневником, а ты таешь от пары слов? Но всё равно было чертовски приятно, врать не буду. Мне понадобилось секунд тридцать, чтобы перестать чувствовать себя насаженным на вертел. Боль потихоньку начала сползать куда-то на задний план, а на её место пришла какая-то тяжелая, липкая волна. Я выдохнул, отстранился от его плеча и, упершись ладонями о плечи, начал медленно двигаться. Первый раз я поднялся совсем чуть-чуть, осторожно так. Видел, как у Тома тут же дернулся кадык, а пальцы на моей талии сжались так, что завтра там точно будут синяки. Когда я опустился обратно, принимая его до самого упора, он издал такой звук… ну, типа придушенного рыка. Я прям кожей почувствовал, как его пробрало. И тут я поймал ритм. Вверх — вниз. Медленно, вязко, с этим дурацким влажным звуком, от которого у меня уши горели так, что, наверное, в темноте светились. Масло, которое я так палевно покупал, реально спасало ситуацию. — Черт, Том… — выдавил я, запуская пальцы в его прическу и окончательно превращая её в воронье гнездо. Реддл начал подаваться бедрами навстречу, подстраиваясь под меня. Взгляд у него был — просто атас: он пялился на мое лицо так, будто пытался там ответ на главный вопрос жизни найти. Я видел, как у него пот по виску катится, как он губу закусывает, чтобы не застонать. Ох, а вот стон я бы хотел, конечно, услышать. Это вообще не было похоже на ту злую возню в библиотеке. Сейчас всё было как-то… нежно, что ли? Хотя какое «нежно», когда ты в палатке трахаешься со старостой, который спит и видит, как захватить мир. Но в ту секунду мне было абсолютно насрать. Я начал двигаться быстрее, чувствуя, как внутри всё сплавляется в один сплошной комок нервов. Я специально задерживался внизу, чувствуя, как он заполняет меня под завязку, и ловил кайф от того, как его дыхание становится совсем рваным. Я нахмурился и резко перестал двигаться. Мышцу в бедре прихватило так, что искры из глаз посыпались. — Все хорошо? — Том приподнял бровь, глядя на мою перекошенную физиономию. — Судорога, — выдавил я, чувствуя себя максимально нелепо. Ну конечно, Поттер, только ты можешь словить судорогу в такой момент. Том не выдержал и просто прыснул со смеху. И вот тут случилось странное. Когда он засмеялся, весь его торс содрогнулся, и его член внутри меня дернулся, мазнув по какому-то такому месту… блять, я даже не знал, что там что-то такое есть. Меня будто током прошибло от копчика до затылка. Я резко выдохнул, чуть не подавившись воздухом, и испуганно уставился на него. — Ты чего? — он сразу посерьезнел, видимо, решил, что я сейчас реально сознание потеряю. — Не знаю, просто… а ну посмейся еще, — пробормотал я, все еще пребывая в легком шоке. Том недоверчиво хохотнул еще раз. И снова — ебейшая волна удовольствия пробила позвоночник так, что даже судорога отпустила. — Ахуеть… — вырвалось у меня. — Что? — Приятно. Очень. Том, видимо, смекнул, в чем дело, потому что взгляд у него стал совсем уж хищным. Он наклонился вперед, медленно укладывая меня на спину. Каким-то чудом нам удалось не разорвать нашу «сцепку», хотя я в какой-то момент запутался в собственных ногах и едва не снес лампу. — А если я задом повернусь, не будет удобнее? — прохрипел я, пытаясь найти хоть какую-то опору на этом дурацком пледе. — Будет, — он рвано выдохнул мне в шею, — но я хочу тебя видеть. Он начал медленно двигаться, и это было… ну, нормально. Приятно, горячо, все дела. Но мне-то хотелось вернуть то парализующее чувство от его смеха! Я начал елозить. Сначала вытянул одну ногу, потом вторую оставил согнутой — мимо. Согнул обе — опять не то. — Ты, блять, уляжешься уже? — прошипел Том, и я прям кожей почувствовал, как у него терпение лопается. Я поджал губы и виновато потупил взгляд. Тоже мне, умник нашелся. Ну сам бы зад и подставил, я бы посмотрел, как ты тут маневрируешь! — Ты, ох… когда смеялся, ох блять… что-то задел там, и я… — я замолчал, потому что слова окончательно закончились. Том нахмурился, не прекращая двигаться, и вдруг выпрямился, вставая на колени. Он рывком свел мои колени вместе и прижал их к своему торсу. Свободная рука легла мне на живот, придавливая к подстилке. В такой позе я чувствовал себя каким-то шашлычком на шампуре, честное слово. Но стоило ему сделать первый толчок в этом положении — и всё. Новая волна удовольствия пробежала по телу, заставляя пальцы на ногах поджиматься сами собой. — Вот так? — его голос стал совсем низким, вибрирующим где-то у меня в грудной клетке. — Да… да-да, вот так, ох, — я вцепился в плед по бокам, потому что если бы не держался, то точно бы улетел куда-нибудь в стратосферу. Он двигался размеренно, глубоко, почти каждый раз проезжаясь членом по той точке внутри меня. Том смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде было столько всего, что у меня голова кругом шла. Весь этот его контроль, вся эта напускная холодность — всё сгорало нахрен. Он вбивался в меня, а я только и мог, что хватать ртом воздух и выдавать какие-то нечленораздельные звуки, которые в приличном обществе точно бы не оценили. Том не спешил. Он как будто смаковал мою беспомощность в этой позе, когда мои ноги были прижаты к его груди, а я сам был полностью открыт. Каждый его толчок был медленным, тягучим и таким глубоким, что у меня глаза закатывались. — Смотри на меня, Поттер, — выдохнул он, и я послушно уставился на него, хотя сфокусировать взгляд было той еще задачкой. У Тома лицо было… ну, если бы я не был так занят тем, чтобы не сдохнуть от кайфа, я бы сказал, что он выглядел почти по-человечески. Волосы окончательно растрепались, на лбу выступила испарина, а в глазах вместо привычного льда плескалось что-то темное, густое и совершенно безумное. Я чувствовал, как его рука на моем животе напряглась, когда он снова вошел в меня до самого упора. Это было не просто физически — это было как будто он пробирался мне прямо под кожу, в самые мысли. Я дернулся, пытаясь поймать его ритм, но из-за прижатых к нему коленей мог только беспомощно выгибаться. — Блять, Том… быстрее… — прохрипел я; вообще то мне хотелось сказать, чтобы он не останавливался. Вообще никогда. — Ты же сам хотел «реванша», львенок, — он почти пропел, и от этого звука у меня внизу живота опять скрутило. — Куда ты теперь торопишься? Он специально замедлился еще сильнее. Это была настоящая пытка. Он выходил почти до конца, заставляя меня буквально ныть от пустоты, а потом медленно, с каким-то садистским удовольствием возвращался обратно. Я почти мог чувствовать каждую венку на его члене. Мои пальцы на ногах сводило, а ладони, вцепившиеся в плед, уже вспотели. В какой-то момент он наклонился ниже, почти касаясь своими губами моих, но так и не поцеловал. Просто дышал мне в рот — жадно, горячо. Я чувствовал, как его пульс бьется там, где мы были соединены, и этот ритм потихоньку становился моим собственным. — Тебе ведь нравится, когда я так делаю? — прошептал он, и его рука на моем животе скользнула чуть ниже, задевая мой собственный член, который уже просто сочился смазкой. Я не смог ничего ответить, только жалобно всхлипнул и сильнее закинул голову назад. Стыд окончательно откинул копыта. Остался только этот душный запах масла, дождя и Тома. Я чувствовал, как во мне нарастает напряжение, как оно концентрируется в одной точке, и понимал, что если он сейчас не ускорится, я просто сойду с ума. Но Том, кажется, решил выжать из этой ситуации всё. Он продолжал двигаться в этом изматывающем, неспешном темпе, глядя, как я плавлюсь под ним, как я кусаю губы и как мои зрачки расширяются на весь глаз. — Пожалуйста… — вырвалось у меня прежде, чем я успел включить мозг. Том замер на секунду, его взгляд потяжелел еще больше. — Что «пожалуйста», Гарри? Я смотрел на него снизу вверх, и в голове была какая-то каша. С одной стороны, хотелось его ударить за это вечное «скажи это», а с другой — я был готов хоть на латыни заговорить, лишь бы он перестал меня мучить этим своим замедленным темпом. — Пожалуйста, Том… просто… — я запнулся, чувствуя, как по щекам катится пот. — Хватит издеваться. Быстрее. Он прищурился. Видно было, что мой сорванный голос доставляет ему удовольствие не меньше, чем сам секс. Он медленно провел ладонью по моим ребрам вверх, останавливаясь у самого горла, пальцы чуть сжались. — Ты такой нетерпеливый, львенок, — выдохнул он, но ритм все-таки сменил. Толчки стали короче, резче. Он перестал выходить до конца, нанося удары прицельно в то самое место, от которого у меня в глазах темнело. Я чувствовал, как его колени упираются в мои бока, фиксируя меня, не давая сбежать от этого ощущения. В палатке стало совсем нечем дышать. Воздух был такой густой, что его можно было резать ножом. Я больше не мог молчать. Из горла вырывались какие-то совсем не гриффиндорские звуки — что-то среднее между всхлипами и хриплым рычанием. Каждый раз, когда он вбивался в меня, я чувствовал, как искры сыплются из глаз. — Смотри на меня, — приказал он снова, и в этот раз в его голосе не было издевки. Только какая-то дикая, животная нужда. Я заставил себя открыть глаза. Том выглядел… уязвимым? Нет, это слово к нему не лепилось. Он выглядел одержимым. Его губы были приоткрыты, он хрипел в такт движениям, а его пальцы оставляли на мне следы звездного неба. Я чувствовал, как внутри меня все натягивается, как гребаная струна, которая вот-вот лопнет. Напряжение внизу живота стало почти болезненным, оно искрило и требовало выхода. Я непроизвольно подался бедрами вверх, пытаясь достать еще глубже, и Том отозвался на это движение — он прижал мои колени к своей груди еще сильнее, почти ломая мой темп своим собственным. — Блять, змейка… я сейчас… — я зажмурился, чувствуя, как мир вокруг палатки перестает существовать. Остался только этот бешеный ритм и то, как его член царапает меня изнутри, выжигая все остатки здравого смысла. Он задышал чаще, его движения стали совсем рваными, потеряв всю свою аристократическую плавность. Это было то, чего я хотел — сорвать с него эту маску, увидеть, как он теряет контроль вместе со мной. — Ох блять… А ну не смей закрывать глаза! — прорычал он, и я почувствовал, как его рука на моем животе сжалась, а движения стали просто сумасшедшими. Меня переклинило. Когда Том перестал сдерживаться и начал вбиваться в меня так, будто хотел оставить клеймо на самом позвоночнике, я окончательно потерял связь с реальностью. Я не выдержал. В какой-то момент я просто вскинул ноги, намертво обхватывая его бедра, притягивая к себе еще ближе, если это вообще было возможно. И в ту же секунду меня просто вынесло. Без всяких рук, без стимуляции — чисто от того, как он двигался внутри, и от того, как его пальцы впивались в мои коленки. Перед глазами всё вспыхнуло белым, в ушах зазвенело, а из горла вырвался какой-то совсем уж позорный, надрывный всхлип. Том замер. Его тело напружинилось, как стальной трос, он судорожно выдохнул мое имя — первый раз так, без издевки, просто как выдох — и я почувствовал, как он содрогается. Он попытался выйти, дернулся назад, но я только сильнее сжал его ногами, не давая двинуться ни на миллиметр. В итоге он просто уткнулся лбом мне в плечо, и я кожей почувствовал, как он кончает в меня — горячо, густо, до самой последней капли. Ох, ну и странные же это ощущения, должен признаться. Меня трясло мелкой, противной дрожью. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове было абсолютно пусто, только белый шум. Я разжал ноги, но тут же мертвой хваткой вцепился в его плечи, буквально затягивая его на себя. Мне казалось, если он сейчас отстранится, я просто рассыплюсь на куски по этому пледу. Том тяжело дышал, его сердце бухало о мою грудную клетку так, что ребра ныли. Через минуту он пошевелился, опираясь на локти, явно собираясь встать и вернуть себе образ «великого и ужасного», но я только сильнее сжал руки у него на затылке, зарываясь пальцами в потные завитки волос. Я, кажется, реально пытался с ним срастись. — Поттер… — прохрипел он, пытаясь отстраниться. — Пусти, я… — Полежи так, пожалуйста, — выдохнул я ему в шею. Голос у меня был такой жалкий, что самому стало тошно, но мне было плевать. Я чувствовал его тяжесть, его запах, чувствовал, как он медленно остывает, и это было единственное, что удерживало меня в сознании. Том замер. Я ждал, что он сейчас съязвит, оттолкнет меня или начнет читать лекцию о гриффиндорской сентиментальности, но он… просто обмяк. Тяжело опустился обратно, утыкаясь носом мне в изгиб шеи, и его руки, всё еще дрожащие, неловко обхватили меня за ребра. Мы лежали так какое-то время, пока во мне наконец не появились силы разжать руки. Мы оба были влажными от пота и моей спермы, которая теперь медленно остывала на коже. Том наконец отстранился, вышел из меня и сел на полу, тяжело дыша. Он без лишних слов взял мой стакан и сделал пару больших глотков вина, будто пытался смыть привкус всего, что только что произошло. Потом он лениво махнул палочкой, и нас обоих обдало приятной свежестью очищающих чар. Да как у него получаются невербальные-то? — Надо возвращаться в замок, — выдохнул Том. И вот на одну секундочку мне показалось, что эта идея ему самому не понравилась. Знаете, такая тень досады в голосе, которую он тут же придушил. Или мне просто причудилось на радостях? Скорее всего. — По дождю идти вообще ноль желания, — добавил он, глядя на колышущийся от ветра тент. Я расплылся в улыбке, чувствуя себя так, будто только что выиграл Кубок школы, перевернулся на живот и потянулся к палочке, валявшейся на пледе. — Это хорошо, потому что я вообще не планировал сегодня никуда уходить. Я сделал пару пассов, трансфигурируя столик, плед и декоративные подушки миссис Уизли в большой матрас и одеяло. Правда, на вторую подушку тупо не хватило материала, но я решил, что мы как-нибудь разберемся. А потом подумал и, осмотрев палатку, трансформировал свою мантию во вторую подушку. Мы вам тут не в итальянской мелодраме, знаете ли. Главное потом расколдовать ее назад… Том выгнул бровь, оценивая результат. — Предлагаешь мне спать на этом? — он красноречиво посмотрел на ярко-красное гриффиндорское постельное белье. — И тут? Он недвусмысленно дал понять, что даже в полумраке палатки его глаза-рентгены прекрасно видят всю эту львиную символику. — Боже, ты такая фанатка, даже неловко, — хмыкнул я и сделал еще несколько взмахов палочкой. Золото сменилось серебром, а красный — глубоким зеленым. — Так лучше, принцесса? Том только хмыкнул, но на матрас забрался. Вид у него был такой, будто он делает мне огромное одолжение, хотя сам уже вовсю устраивался поудобнее. — Ты только вино притащил или и поесть взял? — вдруг спросил он. Я растерянно моргнул. Вот про еду я как-то вообще не подумал. Мозг в тот момент был занят исключительно вопросом «как затащить Реддла в палатку», а не «чем его кормить». — Винки! — гаркнул Том, потягиваясь так, что все его мышцы снова перекатились под кожей. Я чуть не подпрыгнул. Он с ума сошел, что ли, так орать? Через секунду в палатке с тихим «хлоп» появилась домовиха. Я испуганно дернулся от неожиданности и попытался хоть как-то прикрыться краем одеяла. О таком вообще-то предупреждать надо! Прикрыться было решительно нечем, и я чувствовал себя максимально по-идиотски, сидя голышом перед маленьким эльфом, пока Том вел себя так, будто он в обеденном зале Хогвартса. Ну раз он такой не стеснительный, то и одеяло ему ни к чему. Я рывком стянул с Тома одеяло и сам в него завернулся. Пусть сам светит причиндалами, а я приличный гриффиндорец. Было чувство, будто меня застукали в кустах у хижины Хагрида. Пока я пытался изобразить из себя гусеницу в процессе окукливания, Том, развалившись на матрасе во всей своей нагой красе, начал диктовать Винки меню. И судя по списку, он реально вознамерился накормить не то что нас двоих, а всю квиддичную сборную. — Ну ты и прожорливый, — буркнул я из своего укрытия. — После секса есть охота, — Том просто пожал плечами, даже не подумав хоть чем-то прикрыться. — И, судя по тому, как ты упорно отказываешься одеваться — будет еще заход. Мое лицо вспыхнуло так, что можно было вместо лампы использовать. Не выдержав, я нащупал рядом свою сумку и со всей дури зашвырнул ее в Тома. Она была почти пустая, но я искренне надеялся, что забыл там какой-нибудь учебник потолще или какую-нибудь подкову. Чтобы хоть на секунду сбить с него этот спесивый вид! Винки вернулась с горой еды быстрее, чем я успел придумать новое оскорбление, и так же внезапно испарилась. Я, решив, что голод сильнее стыда, вынырнул из одеяла, схватил холодный кусок говядины, швырнул его на булку, добавил салат с помидором и с наслаждением вгрызся в этот шедевр кулинарии. — Варвар, — Том приподнял бровь, глядя на то, как я уничтожаю еду. — Эфо буфербфорд, офень фкуфно, фофешь? — прошамкал я с набитым ртом. — Ты прожуй, а потом говори, — поморщился он, но взгляд его смягчился. Я сунул ему бутерброд прямо под нос и, наконец проглотив кусок, широко улыбнулся: — Попробуй, правда вкусно. — Желудок не станет? — в его голосе проскользнуло сомнение, будто я предлагал ему не еду, а порцию «Напитка живой смерти». — Ну, если тебя победит бутерброд, то так себе из тебя Министр магии выйдет, — подколол я его. Том только хмыкнул. Удивительно, но он даже не обиделся — сегодня он был какой-то странно-спокойный, почти дружелюбный, что ли. Он наклонился, обхватил мои пальцы своими — боже, у него даже руки были теплые и идеальные, — и откусил приличный кусок. Я невольно засмотрелся. Ну почему, почему этот придурок даже бутерброд ест так, будто позирует для портрета в «Пророке»? Это было чертовски несправедливо. — Вкусно, — признал он, проглотив. — Сделаешь мне тоже? — Сам сделай, руки не отвалятся, — фыркнул я, хотя уже присматривался к самому большому куску хлеба. — Хочу, чтобы ты, — он посмотрел мне прямо в глаза, и в этом его «хочу» было столько всего, что у меня снова поползли мурашки по спине. Не те, что от страха, а те, другие. Я вздохнул, стараясь скрыть дурацкую улыбку, и начал собирать ему второй сэндвич, выбирая лучшие куски мяса. Мы сидели и молча жевали бутерброды. В палатке стало как-то слишком тихо, только дождь снаружи продолжал барабанить по ткани, создавая иллюзию, что мы в каком-то отдельном пузыре, вне времени и всей этой школьной дребедени. Мне стало неловко от этого молчания, но, черт возьми, оно было каким-то… комфортным? И вот как раз от этого я дискомфорт и испытывал. — Откуда у тебя эльф? — спросил я, чтобы хоть как-то сбить этот градус интимности. — Это малфоевский, — бросил Том, аккуратно слизывая крошку с губы. Я поднял бровь, едва не выронив помидор из своего сэндвича. — А почему она тебя слушается? — Ну, мы живем вместе, так что Винки думает, что я тоже ее хозяин. Внутри всё как-то неприятно сжалось. Прямо физически почувствовал, как в животе что-то дернулось — такая странная, колючая херня. Малфой. Реддл. Один дом. — Почему вы вместе живете? — Тебе не кажется, что это личное? — Том холодно прищурился. Вот, блять, именно поэтому и спрашиваю! Сказать я это, конечно, не мог. Ну а что я ему выкачу? Какие у меня права на допрос? Мы просто… ну, потрахались в палатке. — Я живу там, потому что не хочу в приют возвращаться, — вдруг шепнул он. Я замер. Боже, надеюсь, у меня сейчас на лице нет какого-нибудь чисто поттеровского тупого выражения, от которого он так заговорил. С чего он такой ласковый стал внезапно? Жалко меня стало? У пчелки, блять, жалко. — Понял. — Мы с ним не встречаемся, — добавил Том, продолжая смотреть в свой стакан. — Ага. — И не спим. — Мне не интересно, — соврал я так нагло, что даже самому стыдно стало. — А чего тогда бледный такой? — он вдруг подался вперед, заглядывая мне в глаза. — От тебя подташнивает, — огрызнулся я. — Я только с тобой носами трусь, — Том произнес это совершенно серьезно. Причин верить ему не было. Но и не верить — тоже. Но это было так странно слышать от него, что я не сдержал короткий смешок. — Надеюсь, а то я уже начал прикидывать список ЗППП, который можно подхватить от Малфоя. — А ты? — вдруг спросил он. — Что? — С кем-то… ну… — Том замялся. Кажется, ему реально было неловко? — Носами. — Боже, Реддл, это называется «секс», — фыркнул я. Он только кивнул. Его реально качало из фазы «крутого мрачного парня» в «милую стесняшку», и я за ним вообще не успевал. — Нет, ни с кем. Ну, то есть, сейчас — нет. А так-то, конечно, было, — я решил, что не стоит строить из себя девственницу на выданье. Том тут же нахмурился. Вот опять его качнуло, о чем я и говорил. — С Джинни было пару раз, — добавил я, решив добить. — Понял. — Мы тогда встречались. — Ага. — Уже нет. — Не интересно, — отрезал Том, в точности копируя мою недавнюю интонацию. Он демонстративно отвернулся, разглядывая пустую тарелку, и я прямо кожей почувствовал, как между нами снова выросла эта невидимая слизеринская стена. Ну надо же, какой обидчивый. Значит, про приют и Малфоя рассказывать — это мы герои, а как про Джинни услышал — так сразу «не интересно»? Не на одного тебя девчонки вешаются, между прочим. Я смотрел на его надутый профиль и едва сдерживал хохот. Надо же, какой нежный! — Ой, змейка, да брось. Тебе так «не интересно», что ты сейчас тарелку взглядом прожжешь, — я лениво потянулся, чувствуя, как мышцы приятно поднывают после всего, что было. — Ревновать к бывшей девчонке — это как-то… не по-слизерински, не находишь? Том даже не повернулся. Только челюсть сжал так, что желваки заходили. — Я не ревную, Поттер. Я просто констатирую факт твоего… неразборчивого прошлого. — «Неразборчивого»? — я фыркнул, подползая к нему поближе по матрасу. — Это говорит парень, который живет у Малфоя и пользуется его домовихой? Ну-ну. Я ткнулся лбом ему в плечо, чувствуя, как он на мгновение окаменел. Но не оттолкнул. Ну что ж, это уже что-то. Я начал легонько тереться носом о его шею, вдыхая запах его кожи, который теперь смешался с запахом еды и секса. — Отвали, Поттер, — пробормотал он, хотя рука его уже как-то сама собой легла мне на талию. — От тебя воняет говядиной и луком. — Зато я теплый, — пробормотал я ему в ключицу, игнорируя его ворчание. — И вообще, сам же просил бутерброд. Теперь терпи последствия. Я начал ластиться к нему, как драный кот, который нашел теплое место у камина. Я притерся щекой к его груди, слушая, как его сердце — вопреки всей этой ледяной маске — стучит довольно-таки бодро. Том тяжело вздохнул, и я почувствовал, как его пальцы начали медленно перебирать мои волосы. — Ты невыносим, — выдохнул он, и в этом было столько же раздражения, сколько и какого-то странного, надломленного признания. — Весь в соусе, в слюнях… Гриффиндорское чудовище. — Любимое чудовище? — я поднял голову и нагло улыбнулся ему в лицо. — Ты слишком много о себе возомнил, — прошептал он, но при этом наклонился еще чуть ниже. — Но, пожалуй, я готов закрыть глаза на запах говядины. На пять минут. Я перестал его поддразнивать и просто замер, глядя на то, как свет магического огонька отражается в его глазах. На мгновение вся эта игра в «кто кого перекусит» исчезла. Том наклонился и поцеловал меня. И это было… ну, не совсем то, чего я ждал. Никакой ярости, никакого желания доказать, кто тут главный. Это был неожиданно нежный, почти осторожный поцелуй. Его губы, всё еще немного пахнущие вином и варварским бутербродом, мягко коснулись моих, медленно, смакуя каждое мгновение. Я даже на секунду забыл, как дышать. Мы еще какое-то время просто возились на матрасе, лениво переплетаясь ногами и руками. Никто не хотел ничего говорить, чтобы не разрушить этот хрупкий пузырь тишины. Дождь снаружи стал тише, превратившись в мерное шуршание по тенту, которое усыпляло покруче сонного зелья. Я уже почти отрубился, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Видимо, эмоциональный передоз в сочетании с бутербродами подействовал покруче сонного зелья. Сил на «второй заход» у меня не осталось от слова совсем. Я что-то невнятно промычал, отвернулся от него на бок и свернулся калачиком, подтягивая одеяло до самого носа. Уже на грани сна я почувствовал, как Том придвинулся вплотную. Никаких «позволь мне тебя обнять» — он просто нагло закинул руку мне на ребра, по-хозяйски притягивая к себе, будто я был какой-то тряпичной Энни. Его ладонь легла мне на живот, тяжелая и горячая, а сам он уткнулся носом мне куда-то в затылок, прямо в мои лохматые патлы. — Завтра надо встать пораньше, — пробурчал он мне в шею, — опоздаем на первый урок. Голос у него был сонный и какой-то непривычно приземленный, без этой его вечной тяги к драматизму. В этот момент он вообще не был похож на идеального старосту — просто какой-то парень, который не хочет проспать Трансфигурацию. От ощущения, как его дыхание щекочет мне затылок, я непроизвольно расслабился. Было как-то странно: за палаткой лил дождь, в замке наверняка носились старосты, выискивая прогульщиков, а я лежал тут, зажатый в тиски Реддлом, с которым вчера чуть не подрался, а теперь он просто сопел мне в ухо. Я накрыл его ладонь своей и переплел наши пальцы. Просто потому, что сейчас было тепло, тихо и, на удивление, никто никого не пытался проклясть. И, если честно, мне было лень даже думать о том, что мы будем делать завтра и, — о боже, я всё таки об этом подумал, — смотреть друг другу в глаза после того, что устроили.