Градоначальник и Бешеный

— Гэгэ…       Хуа Чен провёл кончиками пальцев по фотографии, обрисовывая нечёткий контур белой фигуры. Он не мог перестать смотреть на фото ещё долго после того, как ушёл Хэ Сюань. Первые полчаса только смотрел, не решаясь прикоснуться к изображению. Хуа Чен отдёрнул пальцы. Не было сил терпеть даже собственную плоть, оказавшуюся между ним и Гэгэ. — Гэгэ, я… сдержал слово, — прошептал пересохшими губами. — Я живу ради тебя, а ты… ты так жестоко не даёшь мне увидеть смысл собственной жизни.       В лицо плеснуло удушающей волной жара — как он посмел жаловаться на Гэгэ? — Но это ничего, — торопливо продолжил, неловко потирая шею. — Я очень хорошо подготовился к нашей встрече, поэтому ты можешь уже возвращаться. Тебе понравится Дом Блаженства.       Хуа Чен не кривил душой. Он тщательно изучил вкусы Гэгэ. Благо, в своё время не одно издательство печатало интерьер апартаментов главы самого знаменитого Ювелирного Дома «Сяньлэ». И он извёл не одного дизайнера интерьеров, добиваясь нужного результата: никаких копий и реплик, лишь едва уловимые ассоциации и отсылки. Место, которое будет вызывать ощущение привычного уюта, но не напоминать о трагическом прошлом. Цветовая гамма, расположение комнат, традиционная символика — то, что невозможно не заметить, но в то же время не кричало бы: «А помнишь?» — Гэгэ, а помнишь, как ты помог мне в том переулке? — Хуа Чен ностальгически хмыкнул. — Я тут в соседнем продолжил твоё дело. Тебя бы позабавила эта история. В истории самого Хуа Чена ничего забавного не было. Да и просто хорошего. До встречи с Гэгэ.       Детство у Хуа Чена выдалось неплохое. Отец торговал предметами традиционных ремёсел. В первую очередь это было престижно, а во-вторую доходно. Не так чтобы богато, но вполне хватило, чтобы отправить единственного сына учиться в частную школу. Не элитную, конечно. Но шанс на поступление в престижный ВУЗ после неё был вовсе не призрачным.       Наверное, так бы всё и случилось, если бы не рак мамы. Она сгорела за три месяца, когда Хуа Чен был уже подростком. Ему очень не хватало её. С того дня детство закончилось, и его больше ни разу на назвали А-Ченом. А одноклассники ворчали, как их достали их собственные матушки «наседки», которые «ничего не понимают». Он был готов поменяться местом с любым из недовольных приятелей. Что ж, ему следовало чётче формулировать желания. Потому что боги, а может демоны, его услышали.       Отец привёл в дом новую жену. Молодую, красивую, но безразличную к пасынку. Она не изводила, не придиралась, не жаловалась отцу. Просто не замечала его. Не замечала, что он приходит голодный после занятий. Не замечала, что одежда становилась мала. Не замечала, что волосы отрасли, как у какого-нибудь неформала. Не замечала, что он неделями не появлялся дома. А отец… отец был одержим желанием получить ещё одного ребёнка. Ну или процессом его создания. Когда мачеха забеременела, стало ещё хуже. Хуа Чен не понимал, почему он остался жить, не понимал, почему мама ушла одна. Иногда хотелось умереть. А иногда убить отца и его новую жену.       Выглядел он тогда соответствующее: потерявшая приличный вид маловатая одежда, сальные патлы, осунувшееся лицо и загнанный взгляд. Стоило ли удивляться, что к нему прицепились в том переулке? А он ещё и сам провоцировал, чтобы отец и мачеха оправдывались бы потом, что не уберегли. При отцовском-то бизнесе и поддержке от государства за поддержание национальной культуры и идентичности, такой скандал вышел бы боком. Так им и надо!       Поэтому Хуа Чен нарывался, несмотря на численное преимущество противников. Подростковая душа требовала драмы из-за творящейся несправедливости и несовершенства мира. Так что отбивался он яростно, но кто-то из парней подхватил какую-то палку. И где только достал? Удар пришёлся по глазу. Было много крови и адски больно. Пацаны испугались и убежали, бросив его там, загибаться от шока.       Когда он уже терял сознание, глядя на мир через красную пелену, над ним склонился юноша с мягким красивым лицом, очень похожий на маму и так же встревоженно глядящий на него. В голове так гудело, что Хуа Чен не слышал голоса, лишь смотрел, как двигаются чужие губы. Тогда он ободряюще улыбнулся. Ну, попытался. Юноша встревожился ещё сильнее и зачем-то полез к нему руками.       Потом Хуа Чен мягко раскачивался на чём-то тёплом и сквозь гул в ушах едва слышал отрывки странного заклинания. — Гэгэ уже почти донёс тебя до больницы… потерпи ещё немного, пожалуйста… как бы ни было плохо, а жить надо… гэгэ тебя не бросит… не знаешь, ради чего жить? Живи ради меня.       Эти слова стали проклятием и благословением.       Когда он очнулся в больнице, ни отца, ни мачехи рядом не было. Похоже, если бы он умер, то они бы только вздохнули с облегчением.       А вообще в больнице ему даже понравилось. Врачи никогда не лгали, но старались сделать всё как надо. Медсёстры его жалели и подкармливали. Одна даже подстригла его. Поэтому он не винил никого, когда ему сообщили, что глаз спасти не смогут. Они не были виноваты. Не они били палкой в голову. Не они игнорировали его существования, выживая из дома своим безразличием.       Лежать очень быстро стало скучно, а без глаза ориентироваться стало сложновато. Поэтому он часто ускользал из палаты и бродил по белым коридорам, пропахшим лекарствами и антисептиком. Так он узнал, что Гэгэ приходил пару раз, оплатил лечение и даже однажды принёс цветы. Ничего особенного, просто полдюжины голубых ирисов. Никогда ни до, ни после цветов Хуа Чену не приносили. Обидно, что он узнал об этом так поздно, иначе бы засушил и сохранил на память хотя бы лепестки. Самого Гэгэ к нему не пустили, потому что тогда он был очень слаб и большую часть времени не приходил в себя. А потом спаситель больше не приходил. Наверное, был занят. А ещё Хуа Чен узнал его имя. Се Лянь, единственный наследник Ювелирного дома «Сяньлэ» и «Звезда шаолиньского кунг-фу». Словом, Гэгэ оказался не просто молодым господином во втором поколении, а настоящим принцем. Хуа Чену оставалось только следить издали, благо журналисты не обделяли своим вниманием семью, золотой запас которой превышал бюджет некоторых стран.       В школе он стал героем среди учеников, а вот учителя не одобрили его возвращения. Возможно больше, чем неприятная история, их недовольство вызвала несвоевременная оплата обучения. Своих денег у Хуа Чена не было, мачеха его игнорировала, а отец думал лишь о ребёнке, которого она носила. Так что быстро и буднично его перевели в обычную государственную школу. В знак протеста Хуа Чен знатно поработал над своей каллиграфией так, что у всех без исключения учителей его почерк вызывал непреодолимую мигрень с первого же иероглифа.       Тем не менее, школу он закончил. А потом свалил из дома. Некоторое время подрабатывал в полукриминальном тату салоне, пока один из неблагородного вида клиентов не научил его играть в маджонг. Точнее, играть на деньги. Первую же свою зарплату Хуа Чен едва не проиграл ему полностью. Пронесло чудом, но Хуа Чен задумался.       Пока он разрабатывал план обогащения с нуля, мачеха умерла родами. Ребёнка спасти тоже не удалось. Отец с горя поехал кукушечкой, и Хуа Чен, к тому времени отметивший восемнадцатую весну, неожиданно для себя стал опекуном отца. Наплевав на мнение родни и соседей (а где все они были в то время, когда он подыхал в подворотне? Или когда работал за еду и циновку?), он сдал отца в лечебницу, а семейное дело продал и занялся налаживанием своего.       Много позже, когда его за глаза стали называть Градоначальником, он нанял подрядчиков и разобрал семейное гнездо по кирпичику. Это сделало его счастливым на целый месяц. А пустырь он так и не продал до сих пор. Нечего давать этому проклятому месту второй шанс.       Конечно, в то время он и не мечтал приблизиться к Гэгэ, лишь продолжал следить за всеми упоминаниями о нём в СМИ. Сначала с восхищением и почти религиозным экстазом. Потом насторожено. А потом и с ужасом. И ведь даже ничего предпринять не успел, чтобы предотвратить трагедию ЮД «Сяньлэ». Сначала дерзкое ограбление в духе голливудских блокбастеров, потом последовавшее падение акций. Хуа Чен не успел перекупить ни одной… Ювелирная Ассоциация «Уюн» мгновенно поглотила «Сяньлэ». Семья Се пропала со страниц журналов и таблоидов. Хуа Чен пытался их найти, но снова опоздал.       Единственно, кого он смог найти — так это двоюродного брата Ци Жуна. Тот оказался малоприятной личностью, хотя искренне скорбел по предпочётшим смерть дяде и тёте. Про Гэгэ не удалось узнать ничего, кроме того, что именно он обнаружил тела родителей, болтающиеся под потолком дешёвой халупы, а после крайне скромных похорон исчез.       С тех пор не прошло ни одного дня, чтобы Хуа Чен не вспоминал и не пытался найти Гэгэ. И вот первое доказательство, что Гэгэ в порядке. Осталось совсем немного. — Я найду тебя, Гэгэ.