Законы преломления света

Двумерния была поистине удивительным местом. По ней спокойно могли расхаживать фантазмы, люди, уши, кольца, лучший убийца Сяньчжоу с другим человеком на руках, ходячие тарелки с хлопьями. В общем, даже поставь КММ камеру возле каждой вертикальной поверхности, первый же смотритель застрелится от пестроты Ахатопии. Здесь, как нигде можно было почувствовать свою полную неприкосновенность. Не слишком много времени понадобилось Блейду, чтобы добраться до заранее арендованного автомобиля. Задняя дверь открывается– Воскресенье скинут с плеча на сиденья. Сам же Блейд занимает место водителя. Он проводит по деталям, едва касаясь их, вздыхает и тут же кладет ладонь с картой на сканер зажигания. Писк– и машина откликнулась. Загородная трасса с парой машин проносилась мимо, оставляя позади свет фонарей. В своеобразном спокойствии, охватившем Блейда, он расслабленно поворачивал руль, изредка поглядывая на заднее сиденье. Первая попавшаяся станция проигрывала ритмичные мелодии Ахатопии. Но через пару минут они прекратились, сменяясь на экстренную новостную сводку. – …оперативная сводка по северному сектору. Распространение огня пятого уровня остановлено, потери среди гражданских и эфемеров незначительные. «Корпорация Межзвездного Мира» подтверждает: эвакуация гражданских лиц продолжается. В районе битвы зафиксирована нестабильность мнимой энергии. Блейд, член преступной организации «Охотники за Стелларонами»– главный подозреваемый в совершении террористического нападения на Плоский… Блейд потянулся к панели, намереваясь переключить канал или вовсе заткнуть говорящую голову, но голос в динамиках вдруг сбился, захрипел, а затем сменился другим –знакомым, однако все также неизведанным. Чуть насмешливым, с той особенной интонацией, которая сразу давала понять: человек на том конце провода улыбается, и улыбка эта навсегда останется там же. – Блейд. Я вижу, что ты задумал. Но не стоит. Уже настало нужное время. Блейд не ответил сразу. Его пальцы оставили руль, нажав кнопку автопилота, а голос, когда он заговорил, остался ровным, почти ленивым. – Элио. – Ага, надеюсь ты себя хорошо чувствуешь– беззаботно отозвался Элио, – но сейчас меня больше интересует пассажир, которого ты так «нежно» уложил на заднем сиденье. Надеюсь, он не простудится? Осень в этом году капризная. –Он без сознания, – сухо ответил Блейд. –О, я заметил. Ты бы ещё одеяло ему подоткнул. Ты не мог бы повернуть его на живот? Я думаю, так будет лучше. Блейд покосился в зеркало заднего вида. Воскресенье лежал на боку неподвижно, сжавшись в клубок. Лишь свет фар встречных машин скользил по его бледному лицу, выхватывая резкие тени. Блейд развернулся, поместив бессознательное тело спиной вверх. –Сделано. Я весь во внимании. –Привези его на базу. Ко мне, –голос Элио стал чуть тише, словно он отодвинулся от микрофона, но Блейд уловил в нём ноты взволнованности. –К тебе лично? Ему нужна защита? Элио сделал паузу. В салоне слышалось только тихое гудение двигателя да шипение радиостанции. –Твоя… находка – не просто экспонат для коллекции «Ахатопия в лицах». Он– ключевая карта этой истории. И должен помочь мне. Как и вы все. Блейд задумался на мгновение. Впереди показался съезд с трассы –узкая бетонная лента, уходящая в темноту промзоны. Он включил поворотник, хотя вокруг не было ни души. –Он доживет до утра? –спросил Блейд, сворачивая, – выглядит хиловато. –Блейд, ты меня обижаешь, –в голосе Элио снова зазвучала прежняя легкость. –Я хирург, а не мясник. И сейчас я не могу знать, поможет ли он, или доставит проблемы. В любом случае, вези его сюда, и это будет аккуратнее, чем таскать его по городу в позе мешка с картошкой. Привози. Я уже подготовил палату «Спасение утопающих» Блейд выдохнул. Снаружи мелькнули ржавые ворота, затем потянулись низкие склады с облупившейся краской. – Двадцать минут, –коротко бросил он. – что делать, если проснется? –Просто скажи, что я здесь. Он не устоит. И, Блейд? –Что? –Ты всё-таки включи обогрев заднего сиденья. А то и правда холодно. Связь оборвалась коротким щелчком. Блейд молча потянулся к климат-контролю, щёлкнул переключателем, а затем убрал руку обратно на руль. Машина нырнула в проём между ангарами, и фары на мгновение высветили на стене корявую надпись: «Добро пожаловать в ад». Блейд усмехнулся уголком рта и направил автомобиль в распахнутые ворота. Секунда в секунду к обещанному времени фары осветили трухлявое на вид здание, по виду которого многие бы сказали, что Разрушение еще правит бал на Двумернии. Почти без звука автомобиль припарковался за домом, а Блейд с «багажом» оказался внутри. Взгляд сразу зацепился за лежащую на диване ногами кверху Серебряного Волка. Поза и положение головы были такими, у Блейда сразу заболела шея. Не отрываясь от очевидно крайне сложной игры, она указала налево парой потрясываний лодыжкой и репликами на подобии «Э-эхх туда!» или «не тормози, он ждет вас… ДА УЛЬТУЙ ТЫ, я сказала!», по крайней мере, именно это Блейд смог расслышать из воеподобной смеси электронной музыки, исходящей из приставки, и воплей самой девушки. Открыв дверь легким пинком, он преодолел латексную занавеску и оказался в той самой палате. Под «Спасением Утопающих» подразумевался медпункт, однако Блейда удивило совсем не это, а то, к чему в нем готовились. На скромный взгляд охотника, больше всего это походило на операционную. Он невольно перевел взгляд на «пассажира» даже смутно не представляя, к чему этому ребенку понадобилась операция. Сколько ему? Лет семнадцать? Слегка потупив взгляд об чужие перья, Блейд смог собрать не сложный пазл: спина, спина, спина. У «птенчика» явно были с ней проблемы, о чем не забыл напомнить Элио. Вероятно, прошло достаточно времени, из ступора мужчину вывел победный тон из соседнего помещения. И небольшой холод в руках, но это излишне. –Блейд, –из дальнего угла комнаты раздался приветливый, во всех смыслах этого слова, голос, –будь добр, положи его на кровать, –Блейд не глядя скинул галовианца на кушетку, кивнув и обратив взгляд в пустоту, из которой вышел человек, –благодарю. Ты можешь пойти отдохнуть. – С его спиной что-то не так? – некоторое любопытство затронуло Блейда, однако вряд ли больше, чем ветер колышет поверхность замёрзшего озера, –Оперирует Серебряный Волк? – Переживаешь? Нет, сегодня этим займусь я, – легкий смех донесся до охотника, однако тот лишь покачал головой. Блейд в принципе сомневался в своей способности к сопереживанию, однако он посчитал нужным сказать: – Он помог мне, и, кажется, важен для тебя. Было бы странно вредить ему ни за что. Не хочешь отвечать– не стоит. – Ну что ты. Я искал собеседника. Если тебе интересно–останься и стань свидетелем. Ему будет спокойнее. А со спиной у него и правда проблемы. Да такие, что решать их будет очень долго, – а теперь, –Элио аккуратно надел перчатки и поднял со столика небольшой шприц, –время просыпаться, Воскресенье. И в самом деле, спустя пару минут у «почти-трупа» задрожали веки, а яркий свет, пробивающийся сквозь них, заставил сжать их сильнее, чем окончательно разбудил галовианца. Отдавшая в спину боль и чувство дискомфорта вынудили его отпустить несчастный сон восвояси. Однако первая же картина «нового дня» заставила Воскресенье пожалеть об этом выборе. Размытая картинка ударилась об яркий свет ламп, а кислая резь в глазах ощущалась глубоко застрявшей иголкой где-то в районе сетчатки. В который раз уже он не узнает место, в котором просыпается? Однако не страх захлестывает его собой, а какая-то непреодолимая тревожность. Подняв голову, он, наконец, обратил внимание на сидящего спинкой стула вперед человека, с неподкупным интересом разглядывающего его. – С добрым утром, господин Воскресенье, – неизвестный человек сложил ладони на спинку стула и уложил на них голову, продолжая таращиться. Все это показалось галовианцу настолько сюрреалистичным, что он не придумал ничего лучше, чем несколько раз моргнуть, и, сохраняя видимое спокойствие, оглядел помещение. Хорошо освященная комната, в которой подозрительно яркими были тени. Повсюду стоял запах медикаментов, а возле него самого стоял узнаваемого вида прибор жизнеобеспечения. Откуда-то с верху было слышно поскрипывания вентиляции. Потеряв желание держать глаза открытыми, однако понимая, что от его все еще ждут ответа, Воскресенье взглянул в дверной проем, опираясь на который стоял Блейд. Да, пожалуй, это многое объясняло. А может, не объясняло ничего. Чувство беспомощности так сильно начинало раздражать, что тело начинало потрясывать. Желание разорвать что-нибудь в руках достигало пика. Когда он вообще был хозяином того, что с ним происходит? – Ты застыл. Ожидаемая реакция. Шок помогал нам выживать, но все же сейчас это слегка не вежливо. Ты не мог бы начать дышать? Твои лёгкие не работают даже на треть от нормы. И не порти наше постельное бельё, хорошо? Нащупанная в этот момент простынь сначала превратилась в комок, а потом и вовсе получила несколько растяжек. И в самом деле, настройщику пришлось опомниться и скрыть подкравшийся кашель. От этого голоса по спине проходил холод, но признаться, Воскресенье даже как-то забыл испугаться. Страшная злость лишила его этого чувства – А вы? – отряхнув тяжелую голову, галовианец сложил два плюс два, из чего и вырос следующий вывод, – господин Элио, я полагаю, не мог ли бы перестать таращиться? Я чувствую некоторую недосказанность, – из голоса галовианца можно было бочками выжимать язвительность. – В точку, – казалось, Элио это не заметил. Он сделал паузу, словно пас в теннисе, ожидая инициативы от собеседника. – У вас талант к поэзии, –голос галовианца поскрипывал, словно он не использовал его пару дней. Причина его нахождения здесь до сих пор ускользала от Воскресенья. – А? неужели ты говоришь о «Смерти Ворона»? Ну что ты, лишь жалкая пародия на старого друга. Но сейчас не об этом. – Не то, чтобы я верил в удачу, но все же спрошу: где я? – Я не думаю, что это так важно. По крайней мере сейчас. – И то верно. И так, сейчас я должен спросить о целях своего похищения? Легкий кивок стал небольшой паузой, разделившей бесконечный поток сознания Воскресенья. – Было бы неплохо, однако прошу, не называйте это таким образом. Мне нечего сказать вам, господин Воскресенье. Если вам так будет легче: это была инициатива, одобренная мной, – дружелюбие, исходившее от этого голоса, не было притворством. А может, Воскресенью только так показалось, он вообще мало что понимал сейчас, а еще меньше хотел понимать, – должен отметить, что при всем твоем благоразумии, нынешний план действий просто ужасен. Ты понимаешь, о чем я. – Уж позвольте, господин «Раб Судьбы». Это явно не вам решать, – возникшее напряжение, казалось, волновало только настройщика. От возникшего дискомфорта он решил избавиться, поднявшись в сидячее положение. Он всегда чувствовал себя ужасно, когда не мог быть с собеседником на одном уровне. Во всех смыслах. Загнанный в угол, без сил и путей отступления. Если бы перед ним была доска, король бы уже оказался в могиле. А проигрывать Воскресенье очень не любил. Возможно, вы уже догадались, что произошло далее. Парализующая боль заставила сомкнуть зубы, а крылья задергались, бьясь об кушетку. – О, нет, нет. Не стоит, – Элио поднялся со стула и подошел ближе, помогая галовианцу снова лечь, однако прикоснуться к себе он не позволил– твой «выбор», а уж прости, но я буду честен, стремление к самоистязанию более подходящее слово, –Воскресенье замер в ступоре, переведя взгляд от собеседника на Блейда и обратно. Ужас от ситуации проник глубоко в него, заставляя забыть все. Всю свою жизнь он скрывал, не позволяя никому узнать о его «секрете». А особенно часто «он» начал проявляться после событий на Пенаконии. В глазах Блейда загорелся интерес, – скоро лишит тебя крыльев. Неужели ты не догадывался? Когда Элио произносит эти слова – негромко, почти равнодушно, словно речь идёт о погоде за окном, – Воскресенье впервые за всё время не может заставить себя поднять взгляд. – Твои крылья. Ты ведь сам не давал им зажить. После Пенаконии было как минимум три возможности начать лечение. Ты отказался. А когда боль становилась невыносимой – ты находил способ сделать её ещё сильнее. Не отрицай. Голос Элио приобрел типичный для любого врача тембр, когда пациент разочаровал его. Воскресенье не мог произнести не слова. Стыд. Его осадили, как будто скинули с горы. Как же было стыдно. Он просто затмевал разум. От этого чувства он был готов не то расплакаться, не то умереть на этом самом месте. Воскресенье лежит, не смотря на Элио, и чувствует, как жар поднимается от груди к лицу, заливая шею, уши, скулы. Ему хочется сжаться, спрятать крылья, сложить их так плотно, чтобы они перестали существовать, – но они не слушаются. Каждое перо будто превратилось в раскалённую пластину, и стыд жжёт изнутри, подбираясь к самому горлу. Он не может ответить. Не может сказать «это неправда», потому что это правда. Не может спросить «откуда ты знаешь», потому что Элио, кажется, знает всё. Не может даже соврать, что это была необходимость – он просто не видел смысла… Смысл был. Именно эти чувства позволяли ему вставать по утрам, следовать правилам, жить с верой. Однако, когда вера рассыпалась в прах, осталась только боль. Но она тоже стала «верой». Он стал опираться на это. Это дало ему другое, более осязаемое чувство уверенности. Своего существования. И теперь этот человек – главарь Охотников – произносит это вслух, и Воскресенье чувствует себя обнажённым. Никто и никогда не видел этого. Никто и никогда не смел судить его за это. Раньше это было таким эфемерным, но сейчас зуд и раздражение зажглись на каждой точке крыльев. Пальцы сжимают край кушетки так сильно, что костяшки белеют. Он инстинктивно отворачивается, пытается отодвинуться как можно дальше. Воскресенье отчаянно хочет спрятать руки, закрыть лицо – сделать хоть что-то, чтобы спрятаться от этого взгляда. Вот теперь он боится. Боится, что если пошевелится, то сломается. Расплачется. Или, что ещё хуже, скажет что-нибудь в своё оправдание, и это прозвучит жалко. – Тебя это не касается. –Если это тебя обидело, то я приношу свои извинения. Однако мне нужно дать тебе понять: если я не вмешаюсь ты потеряешь крылья. Неужели ты этого хочешь? – Я не знаю. – Это честный ответ. Я рад, что ты это сказал. – Зачем тебе это? – прозвучало откуда-то из-за ладоней. – Что «это»? – на лице Элио возник явный интерес. – Помогать мне. Насколько мне известно, никто не помогает бесплатно. Мне нечем тебе отплатить. – Можно я задам тебе вопрос, а ты честно ответишь на него? – Воскресенье кивнул, – Разве ты просил что-то, когда пытался спасать людей Асданы? – Нет. Мне это было не нужно. – Так что же мешает мне быть того же мнения? – Ты и так знаешь ответ. Ты не я. Ты не проиграл. В палате повисла тишина. Элио ненадолго задумался, словно искал новый способ разгадать головоломку. По его виду можно было сказать, что она оказалась чуть сложнее, чем ему казалось изначально. – Воскресенье, ты ведь прочел «Смерть Ворона»? Как давно ты искал меня? – Ты и сам это знаешь. Зачем мы с тобой разговариваем? – Это так. Но что же, мне теперь совсем не говорить? И все же? – Как только она сняла с меня кандалы. Мне было не к кому идти. Да и некуда. Но как известно, Охотников за Стелларонами не найти, только если они сами этого не захотят. Элио, что я тут делаю? С какой целью он притащил меня сюда? – Как всегда, много вопросов. Но я отвечу на каждый. В свое время, – Элио подошел ближе и с нежностью коснулся чужой скулы, опуская руку на мягкое перо, выпавшее из крыла, –Потому что ты нужен мне. Ты многого не знаешь о себе, Воскресенье. Ты думаешь, что беспомощен. Я знаю, что это не так. Чего я хочу? Сейчас я хочу дать тебе выбор. – Выбор? – в голосе галовианца проскользили болезненные смешки, – у меня никогда не было выбора. Просто иллюзии. Все вело к краху. О каком же выборе говоришь ты? – Все просто. Я приоткрою тебе будущее. Ты можешь вернуться к генералу Яо. Но я открою тебе исход. Семья найдет тебя. И это будет ужасно. Они лишат тебя всего: от личности до способности мыслить. От тебя не останется даже памяти, даже фантома. Все, как в твоем вчерашнем кошмаре, то, чего ты всегда боялся, – лицо галовианца передернуло, – есть еще один вариант. Госпожа Яо не выдаст тебя и оставит при себе, но, когда осознает твое положение Путей, а поверь, произойдет это быстро, она будет вынуждена избавиться от тебя своими руками. Причиной выставят твои мысли о природе Изобилия. Ты ведь немного другого мнения о нем? Они выкинут тебя, как использованную деталь. Воскресенье откинул голову назад, крепко сжав веки. Теперь ему понятна фраза генерала, о том, что знать будущее– не всегда хорошо. Ему и раньше в каждом шорохе слышался залп Еленева из Вечного Центуриона. Семья потратила тонны кредитов, чтобы тайно найти его и принести его голову Шипе. Одним чудом он пока еще ходит по этому свету. – Или? Это ведь выбор? – с трудом оторвавшись от своих кошмаров последних месяцев, Воскресенье припомнил к чему этот диалог был обращен. – Или, – согласно кивнул Элио, переходя почти на шепот, – ты останешься здесь, разрешишь мне помочь тебе. Останься с нами ненадолго. И тогда ты будешь свободен. По-настоящему. Моя помощь не к чему тебя не обязывает, мы можем остаться просто хорошими друзьями. Но оставшись, ты станешь не новым главой, не сломанным настройщиком, а собой. Шум вентиляции почти оглушал Воскресенье, он не желал больше ни о чем думать, хоть раз в жизни просто…просто жить, без всего этого. – А что, если я откажусь? – в голосе проступила холодная сталь, – если выберу первое? – Уйдешь, – Элио безразлично кивнул плечами, – Дверь не заперта, Блейд тебя не тронет. Я помогу со спиной. А дальше ты уже знаешь. – Я не уверен, хочу ли этого. Но ты кажется уже знаешь, что захочу? – Настало время секретов. Раз уж я узнал и случайно разболтал твой, то мне нужно вернуть долг. Попробую сделать так, чтобы ты доверился мне… Увы, но нет. Я не знаю. – Элио, – со стороны дверного проема послышался голос Блейда, – ты уверен, что это нужно знать посторонним? – Все хорошо, Блейд. Он уже не посторонний. Дай ему время. – Как пожелаешь. – Так вот. Воскресенье, нечто преграждает мне путь. Двумерния столь пестра и наполнена разнообразной энергией фракций и Эонов: от Охоты и Ненасытности, до Изобилия и Освоения. Но есть то, что я могу сказать наверняка: мне жаль тебя, новый друг. Ты потеряешь последнее, за что старый ты мог бы держаться. Но ты знай, пожалуйста, что я жду тебя с распростёртыми объятьями. Ты волен выбирать, но я жду тебя, ка4к ждал бы любого, кто имеет совесть стать «собой». Ты нужен мне. Ну, что скажешь, Воскресенье? – …я смогу быть полезен? Тебе, миру. Не важно, –Воскресенье потрясывало, услышанное от Элио было подобно куску льда за пазухой. Он не мог больше молчать, но и нужные слова не находились. Слишком много слов, слишком много информации для одного галовианца, – не стану обузой? Я не знаю, кто я теперь… – Не думай об этом, – Элио отошел, с заметным, явно сделанным специально, звуком поднял шприц с ампулой, – считай это тренировочной миссией. Да и что может помешать мне помочь тому, кто этого действительно достоин, –Но для начала. Ты позволишь мне? – Что это? – голос был столь уставшим, едва слышимым. Последняя попытка защитить собственное достоинство. Довольно слабая, без особого желания. – Понимаю твое недоверие. Все прийдет само. Это просто местная анестезия. Ты и так спал слишком долго. Блейд, ты не мог бы…? Молча Блейд подошел к Элио одним движением предоставив запястье. – Что ты делаешь? – Воскресенье попытался приподняться, но у него в очередной раз не вышло. Тем временем все содержимое шприца оказалось внутри Блейда. –Зачем ты…сделал это? – Чтобы ты мог видеть сам. Я не прошу тебя довериться мне сейчас. Но я постараюсь завоевать твое доверие. Однажды это принесет свои плоды. В любом сценарии. – Ты не обязан был... – Я знаю, – Элио снова взял в руки новый шприц, на этот раз поменьше. – Но я хочу, чтобы ты понимал: я не краду. Не использую без спроса. И не требую платы за помощь, которую предлагаю. Если ты решишь уйти завтра – уйдёшь. С вылеченной спиной. Без долгов. Он замолчал, давая словам осесть. Воскресенье сглотнул, глядя то на Элио, то на Блэйда, который уже поднял рукав и разглядывал место укола – там, где секунду назад была бледная кожа, теперь медленно разливалось едва заметное тепло. – Не больно? – тихо спросил Воскресенье, касаясь чужой ладони. – Терпимо, – ответил Блейд, быстро отняв ладонь и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на спокойствие. Элио терпеливо ждал. – Тогда... – Воскресенье медленно опустил голову на подушку, разом выдохнув. – пускай будет так. Я согласен. – Спасибо. Это много значит для меня…Давай сразу к делу. Ты не мог бы снять это рваньё? Голос Элио звучит буднично, словно речь идёт о том, чтобы переодеться перед осмотром. Но Воскресенье замирает, чувствуя, как кожа под одеждой покрывается мурашками. Снять. Здесь. При них? – Я… – голос предательски дрожит. – Лучше не двигайся. Давай не будем усугублять ситуацию, я помогу, – Элио делает шаг, и в его тоне нет ничего, кроме желания успокоить, уверить в безопасности. – Твоя одежда всё равно уже не пригодна. Вон там, – он кивает в сторону стерильного столика, – лежит чистая одежда. Но сначала нужно прооперировать спину. Ты не поможешь мне, Блейд? Воскресенье старается не двигаться больше нужного. Блэйд, до этого стоявший в дверях, вдруг отклеивается от косяка и бесшумно подходит к кушетке. – Не дёргайся, – голос Блэйда глухой, ровный. – Я просто подержу. Его руки легли под плечи и слегка потянули на себя, приподнимая торс и сажая спиной к Элио. – Я… – начинает он и замолкает. Пальцы судорожно сжимают край кушетки. Лезвие ножниц слегка докасаются до нежной кожи, а воздух холодит шею. Воскресенье чувствует, как мышцы непроизвольно дергаются. – Прости, – Элио говорит это тихо, но не останавливается. – Нужно было сделать это ещё до того, как ты проснулся, но я не хотел, чтобы ты подумал… – Я понял, – перебивает Воскресенье, чувствуя, как холодный воздух касается обнажённой спины, и от этого становится одновременно легче и страшнее. Он не видит, но чувствует взгляды. Элио осматривает его спину профессионально, без лишней эмоции, но Блэйд… Блэйд молчит, и это молчание сильно давит. Воскресенье знает, что они видят. Шрамы, пересекающие позвоночник. Вся его спина в них. В красных пятнах, полосках и надрывах, из которых при каждом движении появлялись маленькие капельки крови. Там, где когда-то крепились самые крупные перья, кожа истончена, все в мозолях и потёртостях, кое-где видны тёмные пятна гематом– следы постоянного давления, неправильного сращения после переломов. И крылья – сложенные, неестественно прижатые к ребрам, с тусклым, выцветшим, местами полинявшем оперением. – Это займёт минуту, – Элио уже рядом, и его руки – в перчатках, прохладные – касаются воротника пальто. – Предупреждаю: ткань присохла к спине. Будет неприятно. Если станет слишком больно – скажи. Я буду медленнее. И не надо мне помогать, хорошо? – Я не… Не успевает Воскресенье договорить, как Элио одним точным движением снимает пальто с тела. Ткань липнет к спине там, где засохшая кровь смешалась с потом, и Воскресенье шипит сквозь зубы, когда её отдирают от кожи. Ощущения…специфические. Позвоночник выгибается дугой, крылья дёргаются, и он чувствует, как рука Блэйда на плече становится тяжелее. Воскресенье замирает, но мышцы спины продолжают мелко дрожать. Элио снимает шарф, стягивает остатки пальто с предплечий. Стыд поднимается к лицу, заливая шею, уши, скулы. Но стыд – это полбеды. Холод оказывается сильнее. Воскресенье начинает дрожать – мелко, часто, не в силах остановиться. Спина покрывается гусиной кожей, и даже сквозь этот озноб он чувствует, как Элио замирает на секунду. – Ох, – тихо произносит Элио. – А ты бледный. Нет, серьёзно. Я видел мертвецов с более здоровым цветом лица. Воскресенье не отвечает. Он и сам знает, как выглядит. Его кожа – молочно-белая, почти прозрачная в свете ламп, и под ней, как речная сеть, проступают вены. На спине их особенно хорошо видно – тонкие синие ветви, расходящиеся от позвоночника к рёбрам, и в виде дельты– основание крыльев. – Блэйд, – Элио отходит к столику и возвращается с чем-то, напоминающим тонкое одеяло из хирургической ткани. – Придержи-ка их. Блэйд молча накидывает ткань на плечи Воскресенья, прижимая её так, что она укрывает грудь и живот. Тепло приходит не сразу, но дрожь начинает утихать. – Так лучше? – спрашивает Элио, начиная обрабатывать спину антисептиком. – Да, – выдыхает Воскресенье, клацая зубами. – Для начала, – Элио перебирает инструменты на столике, звон металла смешивается с шумом вентиляции. – я осмотрю их. Ты не мог бы лечь? Воскресенье аккуратно накланяется, ложась телом на кушетку, и расправляет ноги Теперь лицо утопает в прохладной ткани, и это маленькое облегчение Он больше не видит. Лишь слышит шорох двух новых пар перчаток, металлический звон инструментов, которые Элио перебирает на столике. – Я сделаю местную анестезию, – голос Элио раздаётся совсем близко, над самым ухом. – Будет больно только сначала. Потерпи. Холодное прикосновение к позвоночнику, и Воскресенье задерживает дыхание. Игла входит глубоко, в центр позвонка, ровно над местом роста крыльев, и он чувствует, как по спине растекается ледяная волна, сменяющаяся тупой тяжестью боли. Блэйд, следуя ходу мысли Элио, аккуратно отнимает крылья от чужих ребер, сплетенных там на подобии жилета, перехватывает основания двух крыльев, и Воскресенье чувствует, как его буквально припечатывают к кушетке. Тяжесть чужого тела так сильно давит, что заставляет выпустить воздух из легких, но Воскресенье чувствует облегчение. – Позвоночник… – Элио ведёт пальцем вдоль позвонков, и Воскресенье сжимается, ожидая боли, но касание оказывается лёгким, почти невесомым. – М-да. Как ты вообще на ногах держался? Третий позвонок грудного отдела смещён на четыре миллиметра. Старый перелом, сросся неправильно. Вот здесь костная мозоль давит на нервные окончания. – Я знаю, – выдыхает Воскресенье в подушку. – Знаешь, – голос Элио звучит ровно, но в нём проскальзывает что-то, похожее на усталость. – И ничего не делал. Это… это даже не глупость. Это какой-то особый талант делать себе больно. Я бы сказал «молодец», но это было бы непрофессионально. Мне жаль, что тебе пришлось пережить это. Он замолкает, и Воскресенье чувствует, как его пальцы скользят по рёбрам, касаются края лопатки, на секунду задерживаются на синей вене, пульсирующей под прозрачной кожей. – Блэйд, если они начнут вырываться – держи крепче. И не дай им сложиться. Им нужно запомнить новую форму. Блэйд ничего не говорит, только чуть сильнее сжимает пальцы. А потом, совсем тихо, начинает гладить перья у основания крыльев. Едва двигает пальцем, словно и нет этого. Воскресенье вздрагивает сначала, но Блэйд не убирает руку, и спустя несколько секунд напряжение в плечах начинает спадать. – Так, – Элио замирает на секунду, оценивая. – Теперь самое интересное. Я делаю разрез. – Ты… – голос Воскресенья прерывается, когда первое прикосновение лезвия обжигает, несмотря на анестезию, – ты делал это раньше? – Не на галовианцах, – признаётся Элио, и в его голосе мелькает тень усмешки. – Но пару раз разделывал курицу, – Обе пары крыльев явно выразили потаённый ужас своего хозяина, –прошу простить мне мой скверный юмор. «Доверься мне», —сказал Элио поглаживая дергающееся крыло. Скальпель касается кожи, и Воскресенье вздрагивает всем телом, несмотря на анестезию. Крылья дёргаются в руках Блэйда, и тот глухо выдыхает – предупреждение или команда, Воскресенье не разбирает. Но рука, гладившая перья, замирает, и Блэйд наклоняется к самому уху Воскресенья. – Не двигайся, – его голос низкий, почти угрожающий, но в нём нет злости. – Или я прижму тебя так, что ты вообще дышать перестанешь. Воскресенье не дурак и что от него требуют понял быстро. Однако успокоить часть тела, которую даже не чувствуешь– это чуть более, чем тривиальная задача. Пальцы Элио погружаются в разрез, отделяя мышцы от кости. Воскресенье чувствует каждое движение – тупое, далёкое, но нестерпимо чужое. –Костная мозоль, – комментирует Элио, и в его голосе проскальзывает удовлетворение. – Сейчас я её уберу. Скребущий, давящий звук. Он сильно тревожит, ведь галовианец не может понять, откуда он исходит. – Молодец, – Элио выдыхает, и Воскресенье слышит, как что-то маленькое, твёрдое падает в лоток. – Теперь позвонок на месте. Нужно зафиксировать. Сейчас поставлю имплант. Он поддержит позвоночник, пока ткани не срастутся правильно. Месяца полтора – и забудешь, что такое боль. – Если… если я доживу до этого, – выдыхает Воскресенье в подушку. – Доживёшь, – голос Блэйда звучит уверенно, и в нём нет места сомнению, – мы позаботимся об этом. Это странное, неуклюжее обещание – и Воскресенье чувствует, как комок в горле становится меньше. – Имплант, – Элио вводит что-то холодное, чужое, и Воскресенье сжимается, ожидая боли, но чувствует только непривычную тяжесть. – Вот так. Теперь твой позвоночник больше не будет разваливаться при каждом движении. – Он… он был не настолько плох, – возражает Воскресенье слабо. – Был, – Элио и Блэйд отвечают одновременно, и это заставляет Воскресенья почти утонуть в предложенной ткани. – Крылья, – Элио переходит к основанию, и его пальцы нащупывают узлы застарелых мышц. – Здесь у тебя контрактуры. Я сделаю несколько надрезов, чтобы снять спазм. Блэйд, приготовься – сейчас начнётся самое весёлое. – Почему? – голос Воскресенья дрожит. – Потому что ты превратил свои крылья в предмет гардероба, – Элио нажимает на точку между лопаток, и Воскресенье рефлекторно выгибается дугой, несмотря на руки Блэйда. – Видишь? Рефлекс. Крылья пытаются сложиться, защититься. Ты их так долго мучил, что они теперь сами не знают, что они: модная жилетка или способ передвижения. – Держи, – Блэйд перехватывает крылья у самого основания, и его пальцы впиваются в мышцы так, что Воскресенье не может пошевелиться. Элио работает быстро. Скальпель входит в ткань, и Воскресенье чувствует, как мышцы, сжатые годами, начинают расслабляться – но это расслабление проходит через вспышку боли. Не реальной, а скорее фантомной, той боли, что испытываешь, разгибая долго сложенный в неудобной позе локоть. Элио накладывает швы. Игла входит в кожу ровными, быстрыми движениями, и каждый стежок стягивает края раны, возвращая телу то, что у него отняли. – Последний, – Элио откладывает инструменты, и его голос звучит устало, но довольно. – Сейчас обработаем и забинтуем. На это все. – Всё? – Воскресенье не верит. – Всё, – Элио берёт марлю, пропитанную чем-то прохладным и пахнущим травами. – Если ты не заметил, прошло больше трех часов. Теперь тебе придётся спать на животе как минимум неделю. Никаких резких движений. И никаких героических попыток взлететь, даже если очень захочется. – Я… не собирался… – Конечно, – Элио накладывает повязку, фиксируя её бинтом. – Ты вообще никогда ничего не собираешься, а потом делаешь. Блэйд, проследи, чтобы он не вставал сегодня. Блейд не ответил. Он, наконец отпускает крылья, но его рука ещё секунду задерживается на перьях, прежде чем убраться. Воскресенье чувствует, от его пера отходит кулак. Крылья опускаются на кушетку – тяжёлые, но теперь уже не болезненные. Элио помогает ему осторожно положить крылья на спину. Воскресенье смотрит на пол, чувствуя, как повязка плотно облегает спину, как каждый вдох теперь не приносит боли. Блэйд садится на стул у стены, скрещивая руки на груди. – Спасибо, – говорит Воскресенье, не зная, к кому обращается. Он благодарил не за операцию. А за первый в его жизни выбор. – Не за что, – отвечает Элио, снимая перчатки. – Ты зря расслабился. Боль еще долго будет тебя преследовать. Это мне стоит сказать тебе «спасибо». За то, что ты поверил мне. Я не предам тебя. Воскресенье слабо улыбается – впервые за этот бесконечный день. Блэйд молчит, но в его взгляде, устремлённом куда-то в сторону, тоже проскальзывает что-то, похожее на одобрение. – Отдыхай, – Элио поправляет подушку. – Завтра я проверю швы. – Элио, – говорит он уже в полудрёме. – Да? –Ты сказал, что иногда можно позволить себе роскошь помочь тому, кто этого заслуживает. Я… я заслуживаю? Тишина длится несколько секунд. – Ты спросил меня о будущем, – голос Элио становится мягче, почти невесомым. – В нём ты иногда сомневаешься. Но в том, заслуживаешь ли ты, я не сомневался никогда. Шаги, скрип двери, и Воскресенье остаётся в полумраке с Блэйдом, который по-прежнему сидит у стены, не произнося ни слова. – Ты… – начинает Воскресенье. – Спи, – перебивает Блэйд, и в его голосе нет привычной резкости, – кажется, что теперь наши пути переплелись, птенчик. Воскресенье слушается. Впервые за годы ему не нужно бороться со сном. И когда он проваливается в темноту, последнее, что он чувствует, – это чья-то рука, положившая на него одеяло потеплее.