Картография Молчания

В начале было так. Сначала просто слово. А после появился он. Я помню первую из сотни наших встреч: Поверхностный, кудлатый, невозможный ангел Сиял, как будто бы мы старые друзья. На время первой встречи. -Привет, привет! Ты снова здесь! Ты помнишь? Виделись недавно… Я просто замер. Кудри, легкая походка и наивный взгляд. Мда, Его было бы трудно не узнать… Он - ангел. Начхав на все запреты, Шагал навстречу мне. А я же дьявол, Сторонился. Да где же видано чтоб ангелы Водились с нами? Те, кто привык считать грехи, И те, кто их прощал. Прилип он словно банный лист. А я бежал надеясь все ж уйти. Но будто бы насмешка от судьбы: Господь приставил нас к детя. Первой стала та, Кто все зверьё несла домой. Лечила лапы и усы. А после отпускала в волю. Он сны нашёптывал ночами Про добрый мир И про зверьё. А я лишь наблюдал. Но годы шли, а вера в чудо не угасла. Надела белоснежный хласт, Открыла домик. Маленький такой, для всех, Кто жался здесь к дверям. А после - дети и внучата, Теплый смех на кухне по утрам. Мы навещали изредка, тайком, Как тихо старят ее руки. И в час, когда душа ушла, Она была в кругу родных, любимых. Он улыбнулся: -Вот что значит жить. Не зря все это, видишь? И я тихонечко кивнул. Странно: из колкостей мы перешли к смешкам. Я оглянутся не успел И мы уже хорошие друзья. В какой момент мы сблизились? Увы не знаю. Но точно знаю - Мы не разлей вода. Он приучил меня к восходам. Будил бесцеремонно, за плечо, Тянул на крышу, в сырость, в холод, Чтоб показать, как край небес алеет. Я злился, кутаясь потуже. А он стоял, подставив ветру грудь. И говорил: -Смотри, ведь это чудо! И каждый раз оно другое. Каждый новый раз как самый первый. Прям дух захватывает здесь! Я не любил рассветы всей душой. Но нравилось смотреть, как он сияет В первых утренних лучах. Так минуло и не один десяток лет. Подопечных было много. А он все тот же, светлый. Прям светился, Стараясь в понимании людей. Я лишь наблюдал. И понемногу проникался. Еще была противная привычка у меня. Не припомню, когда началось, Однако проклятые дымок Везде преследовал, как напоминанье серы. Он не ругал, не спорил, не кричал. Он просто в дождь на улицу меня тащил. -Пойдем, там ливень! Посмотри какая влага! Я выходил ворча и пряча сигарету. А он кружился, как мальчишка по двору, Подставив кудри струям. И мой окурок мок и гас, и тлел напрасно. Я злился, но бросал. А после снова начинал. А он опять: -Там дождик снова! Побежим гулять. И танцевал, как будто в первый раз. Смешной, нелепый. Мокрый до последней нитки. Спустя лет сто я бросил навсегда, Но в дождь иль ливень Мы снова мокли до последней нитки. Эпоха за эпохой. Ничуть не изменился он. Мы стали лучшими друзьями. Частенько мы ходили погулять. Ходили по мирам И принимали разные личины. Вне рая или ада становясь простыми смертными. И так старались их понять. Во многом все они Остались для меня загадкой. Я все не мог привыкнуть. Их разные поступки Порой вводили в ступор. А он им то сопереживал, То радовался от души, А иногда и огорчался. Он для меня все объяснял. А после трудного денька, Порой мы, не сказав ни слова, Оказывались около пруда. Бывало так - Я прихожу, а он уже сидит. И увидав меня, берет за руку. Чтоб отвести поближе к уткам. Обычные такие птицы. Коричневые, серые с зеленым. Но вид их навевал покой. Он крошил им хлеба край. А я? Я просто наблюда. И так сидели мы часами, Порой болтали ни о чем, Порой молчали обо всем. Мы побывали в разных городах. Видали многое. Конечно, работенка не пускала. Но даже так мы отдыхали. Он научил меня смеяться. И радоваться даже мелочам. Тот день, казалось бы, Не отличишь. Мы проходили мимо старых зданий. Он восхищался аркой, сводом. Всем тем, что я в упор не замечал. Увидел котика и пошутил. Мол очень я похож На эту черную мордашку. Я спорить стал. Но тот лишь рассмеялся. Перерыв пару колкостей еще, Меня отвлек довольно странный звук. Я инстинктивно посмотрел вперед. Тот дом вот-вот сложился б пополам. А впереди две маленькие детки. И он рванул, Когда я только осознал. Бежал вперед, А с дома стали падать балки. Едва успев, я оттянул назад одну. Девчушка в ужасе была. В паре сантиметров от нее - Удар стены и скрежет стали. А он... Он добежал. Рывком толкнул вторую прочь. Я видел, как он распрямил плечо. Как будто захотел прикрыть крылом. Которого там нет. Лишь старая потертая ветровка. А после - внезапное падение. Арматура. Вошла бесшумно. Он даже вскрикнуть не успел. Он рухнул на колени, А пыль осела на кудрях. И сделала их самыми простым, Совсем обычными, Не Его. Я не помню, как уводил детей. Не помню крики и сирены. Лишь только ветерок Играл с последней прядью. Казалось бы, еще чуть-чуть - И он откроет глазки. Улыбка снова озарит лицо. И мы пойдем обратно к уткам. Но чуда не случилось. С тех самых пор Тот дьявол стал бродить Неважно где, неважно как. Он помогал любому встречному, Кто в этом так нуждался. Ведь он бы точно не ушел. А дьявол выглядел уставшим. Как будто плохо спал И вечно в поисках чего-то А обессилев наконец, Он возвращался на пруды. Все те же утки, Коричневые, серые с зеленым. Они подходят ближе, А в их глазах немой вопрос: "А где же он? Ты почему один?" И тошно становилось тут. Но как-то раз, оставшись до темна, Увидел он, как солнце красит воду. В такой же цвет, что и утро то. В тот час, когда они еще вдвоем Смеялись на продрогшей старой крыше. Со свистом рассекая тишину. Вдруг поднялась одна седая птица. И покружив над гладью унеслась Туда, где догорал закат багровый. И дьявол понял. Что теперь один, Совсем один. И птица не вернется. Но он сидел и все смотрел вперед, Как будто бы запоминать порывался Все то, что тот увидеть так любил. Он возвращался на крышу. Тот же вечер. Та же алеющая полоса. Он помнил все: Вес его плеча, Его кудлатость, Запах сигарет. Все было на местах. До мельчайших деталей. Но стоило закрыть глаза - Лицо расплывалось. Пытался найти те самые глаза - И натыкался на пустоту. Те, которыми он научил видеть свет, Теперь они просто исчезали. Память бережет мир. Но оригинал стирает. Он не плакал. Просто выдохнул. И впервые за вечность - Не стал искать. Понял: теперь он действительно один. Не потому что тот ушел. А потому что стерлось лицо. А свет… свет остался в нем самом. В том,как он теперь разглядывал рассвет. Но это уже не его. Один. Наконец - совсем один.