Pax Solaris

Интерлюдия: «Сталлионград. Смена караула» «Альтидия была нашей Матерью. Она кормила нас, когда мы голодали. Она защищала нас, когда мир хотел нас уничтожить. Она верила в нас, когда мы сами в себя не верили. Но время матерей проходит. Наступает время тех, кто построит то, что она начала. Я не хочу быть её тенью. Я хочу быть тем, кто закончит её дело. Любой ценой». — Из выступления Синистора Серова перед Верховным Советом --- Сталлионград. Кремль. Траурный зал. Серый, промозглый день. Дождь барабанил по крышам, стекал по серым стенам Кремля, собирался в лужи на площади, где тысячи пони стояли молча, с опущенными головами. Портреты Альтидии — бледно-красной земнопони с разными глазами, левым голубым и правым красным — смотрели на них с каждого столба, с каждой стены, с каждого знамени, приспущенного в трауре. — Она умерла, — прошептал кто-то в толпе. — Она не умерла. Она ушла к тем, кто строил этот мир, — ответил другой. — Она будет смотреть на нас оттуда. Внутри Кремля, в Колонном зале, где когда-то заседала Боярская дума, а теперь собирался Верховный Совет, стоял гроб. Простой, деревянный, без украшений. Так завещала Альтидия. «Не тратьте на меня то, что нужно живым». Члены Совета стояли у гроба по одному, прощались, выходили. Никто не плакал — при ней запрещали плакать. «Слёзы — для слабых. Рабочий класс не плачет. Рабочий класс строит». Василий Витин, светлый земнопони с рыжей гривой и зелёными глазами, вышел из зала последним. Он был бледен, под глазами залегли тени, но держался прямо. — Ты как? — спросил его кто-то из старых товарищей. — Жить буду, — ответил Витин. — А она... она заслужила покой. — Кто теперь? — спросил другой голос из темноты. Витин не ответил. Он знал, что вопрос не риторический. Выборы назначены на завтра. И у него есть шанс. Есть программа. Есть идеи. Колхозы, централизация, построение социализма в отдельно взятой стране. Всё то, о чём они спорили с Альтидией годами. Но в коридорах уже шептались о другом кандидате. --- Кремль. Кабинет Синистора Серова. Вечер. Синистор Серов стоял у окна и смотрел на площадь, где всё ещё стояли пони с портретами Альтидии. Тёмно-серый земнопони, с тёмной гривой, аккуратно зачёсанной назад, с пробором посередине. Голубые глаза — холодные, внимательные, ничего не упускающие. В народе его прозвали «Мамочка». За то, что он знал всё. За то, что контролировал всё. За то, что, казалось, был везде и видел всех. Он не любил это прозвище. Но улыбался, когда его так называли. Потому что улыбка — это оружие. Не хуже винтовки. — Товарищ Серов, — раздалось за спиной. — Завтра выборы. Ваше выступление готово. Он обернулся. Помощник, молодой единорог с блокнотом, стоял у двери, нервно теребя гриву. — Готово, — ответил Серов. — Я готов. Он подошёл к столу, взял лист с речью, пробежал глазами. Слова были правильными. Но он знал, что на завтрашнем заседании скажет больше. Скажет то, что нужно, чтобы победить. — Товарищ Витин... — начал помощник. — Что Витин? — Он собирается предложить колхозы. Полную коллективизацию. Говорит, это решит проблему с продовольствием. Серов усмехнулся. — Колхозы? Он хочет повторить то, что уже провалилось дважды? Нет, товарищ. Колхозы не накормят народ. Они только создадут новые очереди и новых голодных. — А что вы предложите? — Крестьянские рынки. — Серов отложил лист. — Пусть те, кто может, продают излишки. Пусть цены определяет спрос, а не чиновники, которые никогда не держали в копытах плуга. Это накормит людей быстрее, чем любые колхозы. Помощник открыл рот, чтобы возразить, но закрыл. Не потому что согласился — потому что спорить с Серовым было бесполезно. — Подготовьте проект указа, — сказал Серов. — Если я выиграю, он будет подписан в первый же день. Он снова повернулся к окну. Площадь пустела. Дождь кончился. Где-то на западе, за горизонтом, угадывались огни Кантерлота. — Скоро, — прошептал он. — Скоро мы покажем им, что такое настоящая справедливость. --- Кремль. Колонный зал. Выборы. Утро следующего дня. Верховный Совет собрался на внеочередное заседание. Тысяча делегатов — от заводов, от шахт, от колхозов (которые ещё существовали, хотя и трещали по швам), от партии, от армии. Все они смотрели на трибуну, где стояли два кандидата. Василий Витин говорил первым. Он говорил о плане. О коллективизации, которая наконец-то решит продовольственную проблему. О централизации, которая сделает экономику эффективной. О построении социализма в одной, отдельно взятой стране, без оглядки на соседей. — Мы не можем кормить весь мир, — говорил он. — Мы не можем воевать со всеми. Мы должны сосредоточиться на себе. На своих заводах, на своих полях, на своих детях. И тогда, когда мы станем сильными, мир сам придет к нам. Делегаты слушали, кивали, но аплодировали сдержанно. Слишком знакомо. Слишком похоже на то, что говорила Альтидия. И на то, что не сработало. Потом на трибуну вышел Синистор Серов. Он не держал бумаг. Не пользовался заметками. Он смотрел в зал, и казалось, что он видит каждого делегата, каждого рабочего, каждого солдата, каждого, кто будет голосовать. — Товарищи, — начал он. — Мы потеряли Мать. Но мы не потеряли её дело. Мы не потеряли надежду. Мы не потеряли будущее. Он обвёл взглядом зал. — Я не буду обещать вам лёгкой жизни. Её не бывает. Я не буду обещать вам быстрых решений. Их не существует. Я обещаю вам только одно: я сделаю всё, чтобы вы больше никогда не голодали. Чтобы ваши дети не знали, что такое пустой желудок. Чтобы наша страна стала такой, какой её задумывала Альтидия — сильной, свободной, справедливой. Аплодисменты. Громче, чем Витину, но всё ещё сдержанные. — Но для этого, — голос Серова стал жёстче, — мы должны посмотреть правде в глаза. Эквестрия, которая нас окружает, — не друг. Её принцессы смотрят на нас и видят только мятежную провинцию, которую нужно вернуть. Её газеты называют нас «коммунистами» и «экстремистами». Её чиновники мечтают о том дне, когда они снова придут в наши города и сядут на наши шеи. Он сделал паузу. — Я не позволю этому случиться. Никогда. Теперь аплодисменты были громче. Серов поднял копыто, призывая к тишине. — Но не только Эквестрия смотрит на нас. Взгляните на север — там Якякистан они слабы, там раскол между принцами угнетателями они не угроза. Взгляните на юг — там Нью-Мейрленд. Они признали нас, и мы благодарны им за это. Но есть другие. Он развернул карту, висевшую на стене за его спиной. Карта была старая, но на ней были отмечены те, кого он называл. – Мы освободим рабочих всего мира от ига капиталистов. Мы покажем соседям, что такое настоящая справедливость. Новогрифония с её продажным губернатором Тифезером — рассадник буржуазной морали. Найтмер Мун, захватившая восточную Эквестрии и Кристальная империя с этой... Каденс — такой же тиран, как и Селестия, а еë Эквестрия это оплот угнетателей, где пони мрут с голоду, пока принцесса жрёт тортики. А так называемая «наша страна» Дабл Даймонд — это вообще издевательство над идеей равенства, там всё под линейку, но нет настоящей диктатуры пролетариата Он повернулся к залу. — Я не боюсь. Я не боюсь сказать правду. Они предстанут перед народным судом. Наши соседи — не друзья. Они — конкуренты. Они — угроза. Они — те, кто хотят видеть нас слабыми, чтобы потом прийти и забрать то, что мы построили. Я не позволю этому случиться. Никогда. Аплодисменты. Бурные, долгие. Кто-то кричал «Серов!», кто-то топал копытами, кто-то плакал. Витин сидел в президиуме, смотрел на ликующую толпу и чувствовал, как земля уходит из-под копыт. Он проиграл. Ещё до голосования. --- Кремль. Кабинет Витина. Тот же день, позже. Витин сидел за столом, перед ним лежала папка с нереализованными проектами. Колхозы, централизация, пятилетний план. Всё, что он готовил годами. Всё, что стало ненужным. В дверь постучали. — Войдите. Вошел Серов. Без свиты, без помощников. Просто вошёл и сел напротив. — Ты проиграл, — сказал он без предисловий. — Знаю, — ответил Витин. — Твоя программа... — Серов помолчал. — Она хорошая. Для другого времени. Для другой страны. Но сейчас людям нужен хлеб. Сегодня. А не через пять лет. — И ты дашь им хлеб? — Я дам им возможность его заработать. — Серов откинулся на стуле. — Крестьянские рынки. Свободная торговля. Пусть те, кто может, продают. Пусть те, кто хочет, покупают. Государство будет контролировать цены, но не диктовать их. — Это... это не социализм. — Это — жизнь. — Серов посмотрел на него долгим взглядом. — Ты хочешь строить социализм в отдельно взятой стране. Я хочу, чтобы мои люди не голодали. Мы можем спорить об идеологии, когда у нас будет хлеб. А пока... пока я буду делать то, что работает. Витин молчал. — Ты нужен мне, — сказал Серов. — Твои идеи, твой опыт, твои люди. Я не собираюсь делать из тебя врага. Но и врагов у меня не будет. Ты понимаешь? — Понимаю. — Тогда работаем. — Серов встал. — Завтра я подпишу указ о крестьянских рынках. Мне нужна твоя помощь, чтобы организовать поставки. — Ты... ты хочешь, чтобы я помогал твоему... нэпу? — Я хочу, чтобы ты помогал стране. Какая разница, как это называется? Он вышел. Витин остался один. Долго сидел, смотрел в окно на серое небо. Потом взял папку с проектами, открыл, начал писать. Новые расчёты. Новые планы. Для новой экономической политики, которую он ненавидел, но которая, возможно, спасёт страну. — Как это называется? — прошептал он. — Предательство? Или работа? Никто не ответил. --- Кремль. Зал заседаний. На следующий день. Серов стоял на трибуне, и зал затих. — Товарищи! — начал он. — Сегодня я подписываю указ о свободной торговле сельскохозяйственной продукцией. Крестьянские рынки открываются по всей республике. Теперь каждый, кто вырастил, может продать. Каждый, кто голоден, может купить. Государство будет следить за ценами, но не будет их устанавливать. В зале зашумели. — Это не отказ от социализма! — повысил голос Серов. — Это — отказ от голода. Мы строим новое общество, но мы не можем строить его на пустых желудках. Рабочий класс должен есть, чтобы работать. Крестьяне должны видеть, что их труд приносит плоды. И тогда, когда мы накормим страну, мы сможем говорить о том, каким будет наше будущее. Аплодисменты. Не все, но многие. — Я знаю, что у некоторых есть сомнения, — продолжил Серов. — Я знаю, что некоторые называют это «отступлением». Пусть называют. Мне не нужны ярлыки. Мне нужен хлеб. Мне нужна сила. Мне нужна страна, которая может защитить себя от тех, кто смотрит на нас с ненавистью. Он обвёл взглядом зал. — Я не забыл о соседях. О тех, кто ждёт нашей слабости. О тех, кто называет нас врагами. Мы ещё поговорим с ними. Когда придёт время. А пока — работаем. Над собой. Над страной. Над будущим, которое мы строим. Он поднял копыто. — За Сталлионград! За свободу! За хлеб! — ЗА СТАЛЛИОНГРАД! — заревел зал. --- Сталлионград. Улицы. Тот же день. На рынках было оживлённо. Крестьяне из окрестных деревень везли на телегах овощи, крупу, молоко. Горожане, уставшие от пустых полок, толпились у прилавков, торговались, покупали, улыбались. — Сколько? — спрашивал рабочий у старухи, торгующей картошкой. — Пять битов мешок, — отвечала та. — Дорого. — А ты хочешь даром? Я его сажала, поливала, копала. Хочешь — иди на базар, там дешевле. Ах да, базара-то нет. Был бы — я бы там и торговала. Рабочий усмехнулся и протянул деньги. В очереди за хлебом, которая сократилась вдвое, обсуждали новости. — Слышал? Серов рынки открыл. — Слышал. Говорят, Витин был против. — А кто за него голосовал? Я за Серова. Он мужик хваткий. При нём, может, и поедим нормально. — А идеология? — Идеология — это когда живот полный. А когда пустой — это не идеология, это смерть. Они замолчали, глядя, как из пекарни выносят свежий хлеб. Где-то в Кремле, в своём кабинете, Синистор Серов подписывал указ за указом. О рынках, о поставках, о новой экономической политике, которую он называл «временной мерой». Он не думал о том, что будет через год. Он думал о том, что будет завтра. И о том, как сделать так, чтобы завтрашний день наступил. На западе, за горизонтом, ждала Эквестрия. На востоке — Найтмер Мун. На севере — Якякистан. На юге — Нью-Мейрленд, который признал их и ждал ответа. Война не кончилась. Она только начиналась. Но сегодня в Сталлионграде был хлеб. И это было важнее всего. --- Конец интерлюдии