Cortis And

Ким Хе Джон смотрела на больничную койку и чувствовала, как её жизнь медленно, но уверенно набирает обороты поезда, несущегося в пропасть. — Ты хоть понимаешь, что ты творишь? — прошипела она, глядя на брата так, будто он лично поджёг их дом. — Ты решил умереть? Решил, что родители слишком спокойно живут? Ким Джи Юн, студент второго курса факультета корейского языка и литературы, лежал под капельницей и выглядел как овощ, который забыли полить. Месяц назад. В пустыне. — Хе Джон-а, прости, — просипел брат голосом, которым обычно просят прощения перед смертной казнью. — Прости? — Хе Джон всплеснула руками. — Ты хоть знаешь, сколько стоит твоё обучение? Ты хоть знаешь, что комната в общежитии, если ты её потеряешь, обратно уже не вернёшь? Ты столько трудился, чтобы туда попасть. Надо же заботиться о себе! Что тебе мама говорила? — Я не специально, — жалобно протянул Джи Юн. — А кто специально болеет? Идиоты! А ты у нас идиот! — Хе Джон схватилась за голову. — Ладно. Сиди тут и выздоравливай. Быстро. Я всё решу. — Что ты решишь? — То и решу. Заткнись и лежи.

***

Хе Джон была старостой класса три года подряд. Это значит, что она умела убеждать учителей ставить четвёрки вместо двоек, умела делать вид, что учит, когда на самом деле писала заметки в школьную газету. Потому что журналистика была её мечтой. Она хотела писать статьи. Расследовать. Разоблачать. Смешить и заставлять задумываться. Но сейчас ей предстояло расследование длиною в жизнь. Между ней и братом было всего два года разницы. Внешне они были похожи как две капли воды, если не считать, что она была красивой версией, а он — уставшей. В его университете никто не знал его семью. Он был отличником, который сидел на последних рядах и не отсвечивал. Наверное, из-за своей зацикленности на учебе забыл про здоровье. — Слушай сюда, — сказала Хе Джон, садясь на край койки и понижая голос до делового шёпота. — Твои фото в соцсетях размытые, как будто ты их в тумане под водой фоткал. В универе ты — призрак. Никто не знает, есть ли у тебя брат или сестра. Это наш шанс. — Хе Джон, это безумие. — А жизнь — безумие, братик. Привыкай. — Тебя раскроют! — Меня? — она ткнула себя пальцем в грудь. — Я — легенда конспирации. Я — Джеймс Бонд в юбке. Вернее, без юбки. В твоих уродских штанах. Джи Юн посмотрел на неё с уважением и ужасом. — Ладно. Но если что — я тебя предупреждал. — Ты главное выздоравливай. А остальное я беру на себя.

***

Три дня подготовки превратили Хе Джон в идеальную копию брата. Они вместе над этим работали. — Я похожа? — спросила она, поворачиваясь к брату. Джи Юн долго смотрел. Потом ещё дольше. Потом закрыл глаза. — Боже, — сказал он. — Мы реально близнецы. Версия «после армии». — Ты в армии не был. — Но выгляжу так, будто был. Это стресс. — Это лень, — отрезала Хе Джон. — Ладно, я пошла. Сиди тут и не умирай. И маме ни слова. — А если мама спросит, где я? — Скажешь, что на стажировке. Придумаешь что-нибудь. Ты же филолог, у тебя фантазия должна быть. — Она у меня от стресса умерла. — Тогда воскрешай, гений.

***

Первое испытание случилось в тот же вечер, когда она заселялась в общежитие. Комендантша, женщина лет пятидесяти с лицом, выражающим глубочайшее презрение ко всем студентам вообще, даже не взглянула на документы. Мельком глянула, махнула рукой: — Комната 204. Твой сосед уже там. Ан Гон Хо, третьекурсник, программист. Не шуми. Хе Джон выдохнула. Сосед, которого брат не знает? Идеально. Она зашла в лифт и попыталась успокоить сердце, которое колотилось где-то в горле. Комната 204. Дверь приоткрыта. Изнутри доносится музыка — что-то инструментальное, спокойное. Пахнет кофе и чем-то сладким, жжёным, но аппетитным. Она толкнула дверь. За столом сидел парень. Широкие плечи, лохматые волосы, на шее наушники, на носу очки для компьютера, которые делают его похожим на сумасшедшего учёного. Он оторвался от ноутбука и уставился на неё так, будто она была пришельцем. — Привет, — сказала Хе Джон максимально низким голосом, стараясь говорить в пол, чтобы голос звучал грубее. — Я Ким Джи Юн. Буду здесь жить. Парень окинул её взглядом. С ног до головы. Потом с головы до ног. Потом снова. Потом протёр глаза, будто проверяя, не галлюцинация ли это. — Ты? — переспросил он. — Я, — насторожилась Хе Джон, чувствуя подвох. — Ты чего такой мелкий? У Хе Джон внутри всё оборвалось и закипело одновременно. Рост 168 сантиметров, в школе она была выше многих девчонок, но среди парней... Особенно таких, как этот Гон Хо, который возвышался над ней на голову и, кажется, вообще состоял из одних ног. — А ты чего такой высокий? — парировала она, складывая руки на груди. — Это компенсация за что-то конкретное? Может, за низкий IQ? Или за отсутствие чувства юмора? Потому что если ты думаешь, что шутки про рост — это верх остроумия, то у меня для тебя плохие новости: ты не смешной, ты банальный. И вообще, размер не главное, тебе ли не знать, программист хренов. Гон Хо моргнул. Потом его губы дрогнули. Потом он запрокинул голову и расхохотался так громко, что, наверное, было слышно на первом этаже. — Ого, — сказал он, вытирая выступившие слёзы. — А ты с характером. Джи Юн, да? Будешь карамель? — Я не ем сладкое, — отрезала Хе Джон, вспомнив наставления брата: «Я ненавижу десерты. Если увидишь торт — делай лицо кирпичом». — Зря. — Гон Хо развалился на стуле, закинув ногу на ногу. — Жить без сладкого — это не жить, а существовать. Садись, налью кофе. Кофе пьёшь? — Пью. — Сладкий? — Без сахара. — Предсказуемо, — хмыкнул он и полез за кружками. Так и началось.

***

Первая неделя превратила жизнь Хе Джон в бесконечный марафон на выживание. Но у нее были стальные нервишки. Она просыпалась в пять утра, потому что нужно было успеть в школу к первой лекции. В школе она делала вид, что учится, хотя учителя смотрели на неё с жалостью: «Ким Хе Джон, ты так устаёшь, подготовка к экзаменам? Деточка, иди поешь, у тебя круги под глазами». Она улыбалась, кивала и думала: «Если бы вы знали, что я ещё и в университете учусь, вы бы в обморок упали». После обеда она неслась в метро, чтобы успеть на пары брата. Там она становилась Джи Юном — тихим, задумчивым парнем, который записывал лекции и ни с кем не разговаривал. Это было легко, потому что одногруппники брата действительно его не замечали. А вечером её ждал Гон Хо. — Ты чего такой бледный? — спросил он на третий день, когда она ввалилась в комнату и рухнула на кровать прямо в куртке. — Ты сегодня ел вообще? — Ел, — буркнула Хе Джон в подушку. — Врёшь. — Он подошёл и сел на край её кровати. — У тебя нос красный. Ты на улице замёрз? На улице минус пять, а ты в этой тонкой куртке ходишь. У тебя мозги есть? Ты вообще головой думаешь или только ею ешь? — Нос у меня всегда красный, — проворчала она, не поворачиваясь. — У парней нос не бывает всегда красный. Только у алкоголиков. Ты пьёшь? — Ты придурок? — Значит, не пьёшь. — Он схватил её за руку и потащил с кровати. — Вставай. Идём на кухню. — Отпусти! — Не отпущу, пока не поешь. Ты весишь как котёнок, я тебя одной рукой поднять могу. Это ненормально для парня. Или ты айдол? Ты скрываешь, что ты айдол на пенсии? Признавайся. — Какие айдолы на пенсии в двадцать лет, дебил? — Маленькие. Бывают маленькие айдолы. Ты как раз подходишь. На кухне он усадил её за стол и поставил перед ней тарелку с супом. Хе Джон хотела возразить, хотела сказать, что она не голодна, что ей надо учить, что она вообще терпеть не может, когда её заставляют, но суп пах очень вкусно. — Это ты сварил? — спросила она, с сомнением глядя на тарелку. А вдруг это отрава? — А что такого? — Гон Хо сел напротив и подпёр щёку рукой, наблюдая за ней. — Я выживаю только потому, что умею готовить. Если бы я не умел, я бы уже три раза умер. Код без еды не пишется, а еда без готовки не готовится. Логика? — Логика у тебя странная, — буркнула она, но ложку взяла. — Ха, — сказал Гон Хо с довольной улыбкой. — Будешь ещё? — Не хочу. — Не стесняйся! — Я не стесняюсь, я просто не хочу выглядеть обжорой. — А кто на тебя смотрит? Я? Я уже видел, как ты жрёшь. Меня не удивишь. — Ты как-то грубо выражаешься. — Тебе кажется. Он наложил ей ещё. Она съела. — Ты как хомяк, — заметил он, довольно щурясь. — Маленький, злой. Милота. — Сравнил меня с грызуном? Серьёзно? — Хе Джон отодвинула тарелку. — Это должно быть оскорблением или ты так комплименты раздаёшь? Потому что если да, то у тебя проблемы с коммуникацией. — Это комплимент. Хомяки милые. Я бы завёл хомяка, но они дохнут быстро. А ты, вроде, живучий. — Сам ты хомяк. Ты — хомяк-переросток, который случайно выпил радиоактивной воды и стал большим. И теперь сидишь и пугаешь людей. — О, у нас тут поэт, — Гон Хо расплылся в улыбке. — А ты забавный. Мне нравится. Хе Джон почувствовала, что краснеет, и уткнулась в кружку с чаем. — Отстань. — Не отстану. Мы теперь соседи. Привыкай.

***

Гон Хо начал обнимать её постоянно. И это сводило Хе Джон с ума. Он подходил сзади, когда она сидела за учебниками, и просто сгребал в охапку, утыкаясь носом в макушку. — Ты чего? — возмущалась она, пытаясь вырваться. — Ты замёрзший. — Не замёрз я. — Замёрз. У тебя руки ледяные. Я же чувствую. Ты вообще человек или снеговик? — У меня всегда руки ледяные. Это особенность организма. — Значит, буду греть, — он прижимал её крепче. — Это моя соседская обязанность. Следить, чтобы сосед не превратился в сосульку. — Ты бредишь? — Я заботливый. Это редкость, цени. Она пыталась вырваться, но он был сильнее. И теплее. И от него пахло кофе и той самой карамелью, и это было... приятно. Слишком приятно. До дрожи в коленках. — Пусти, — говорила она без особой уверенности. — Не-а. Потерпишь. Две минуты, и ты согреешься. С подогревом и массажем. — Массаж где? — Могу сделать, — он начинал мять ей плечи, и Хе Джон понимала, что если он не отпустит её сейчас, она либо умрёт от смущения, либо признается во всём. — Отпусти, придурок! — Ладно-ладно, — он разжимал руки, но смотрел с таким довольным видом, будто только что выиграл в лотерею. — Но если замёрзнешь — я рядом.

***

Ночью начался ад. Хе Джон лежала и смотрела в потолок, думая о школе, об экзаменах, о брате, о том, что мама скоро начнёт подозревать, о том, что она устала как собака, и о том, что Гон Хо слишком громко дышит во сне. И тут кровать прогнулась. — Ты чего? — прошептала она, когда тёплое тело прижалось к ней со спины. — Ты дёргаешься, — сонно пробормотал Гон Хо, залезая под одеяло. — Кошмары? — Нет у меня кошмаров. Иди к себе. — Не хочу. Там холодно. — У нас одинаковые одеяла. — У тебя теплее. — Я тебе сейчас дам мощную, — она попыталась отпихнуть его локтем. — Не пихайся. Спи давай. Завтра на пары. Он притянул её к себе, и Хе Джон замерла. Его рука лежала на её талии, тяжёлая и горячая. Сердце колотилось где-то в ушах. — Гон Хо, — прошептала она. — М? — Ты вообще девушек любишь? — Люблю. А что? — Просто странно, что ты с парнем спишь. В одной кровати. И обнимаешь. — С тобой не странно. — Он зевнул. — Ты пахнешь цветами. Для парня странно, да? Ну и плевать. Ты мой сосед. Я должен заботиться. — Забота — это не спать в одной кровати. — Это ещё как забота. Спи, Джи Юн. Не беси. Он уснул. А Хе Джон лежала до утра, боясь пошевелиться, и думала о том, что это катастрофа. Полная, абсолютная катастрофа.

***

На следующую ночь она решила дать отпор. Когда Гон Хо снова полез под одеяло, Хе Джон схватила подушку и со всей дури влепила ему по лицу. — Ай! — он отшатнулся, чуть не слетев с кровати. — Ты чего? Совсем с ума сошёл? — Ты меня раздражаешь! — она наставила на него подушку как щит. — Я тебе кто, подушка для обнимашек? Я тебе сосед, понял? Сосед! Не девушка, не плюшевый мишка, не твоя личная грелка! — Я тебя греть пытаюсь! — возмутился он, потирая ушибленный нос. — Я не замёрз! — Замёрз! — Не замёрз! — Замёрз! У тебя зубы стучали! — Это от злости! Ты меня бесишь. — Врёшь! — Не вру! — Врёшь! — Докажи! — Легко! — Он схватил свою подушку и запустил в неё. Началась война. Подушки летали по всей комнате, сбивая книги с полок, тетради со стола, и даже ноутбук Гон Хо чудом уцелел, потому что он в последний момент отпихнул его в сторону. — Сдавайся! — сказал он, наступая. — Ни за что! — Хе Джон уворачивалась и контратаковала. — Ты думал, я так просто сдамся? — Ты — мелкий хомяк! — А ты — большой идиот! В какой-то момент он поймал её за талию и повалил на кровать, нависая сверху. Подушки валялись вокруг, дыхание сбилось, и Хе Джон вдруг поняла, что его лицо слишком близко. — Сдавайся, — сказал он тихо, глядя ей в глаза. — Не дождёшься, — выдохнула она. — Сдавайся, мелкий. — Сам мелкий. Он смотрел на неё. В темноте блестели глаза. Слишком близко. Слишком долго. — Ты странный, Джи Юн, — сказал он наконец, отпуская её и падая рядом. — Но прикольный. Спорим, ты в школе всех бесил? — Только учителей. — А одноклассники? — Не знаю. Может, спорили. — А, это да, — он хмыкнул. — Надо будет запомнить: с тобой лучше не спорить, если не хочешь проиграть. — Запоминай. — Спокойной ночи, мелочь. — Спокойной. Она долго не могла уснуть, глядя в потолок и слушая его дыхание.

***

Третий месяц шёл еще интенсивнее. Они стали неразлучны. И это пугало Хе Джон больше всего. Гон Хо ждал её после пар — просто сидел на лавочке у входа и читал что-то в телефоне, а увидев её, улыбался так, будто она была самым важным событием за день. — Долго ты сегодня, — говорил он, забирая у неё рюкзак. — Я уже думал, ты там уснул на лекции. — Не дождёшься. — Я не дожидался, я ждал. Разница есть. Он таскал её в свою столовую, потому что там кормили лучше и давали добавку, если улыбнуться тёте на раздаче. Он помогал с конспектами, хотя его программистский мозг с трудом переваривал гуманитарные науки. — Как можно писать три страницы про образ луны в корейской поэзии? — возмущался он, листая её тетрадь. — Луна и луна. Круглая. Светит. Иногда не круглая. Иногда не светит. Всё. О чём тут писать? — О том, что луна — это символ одиночества, — терпеливо объясняла Хе Джон. — О том, что поэты использовали её, чтобы выразить тоску по родине или по любимым. О том, что в разных культурах луна воспринимается по-разному. Например, в западной поэзии луна часто ассоциируется с безумием, а у нас — с печалью и надеждой. — Слушай, — Гон Хо посмотрел на неё с уважением. — Ты реально шаришь. Тебе бы не на филологию, тебе бы в журналистику. У тебя язык подвешен, ты мысли формулируешь красиво. Я вот так не могу. Я могу только тупить. — Ты не тупишь, — неожиданно для себя сказала Хе Джон. — Ты просто по-другому мыслишь. Логически. Это тоже талант. — О, — он удивился. — Ты меня хвалишь? Это впервые. Дай запомню этот момент. — Заткнись. — Не заткнусь. Ты меня похвалил. Я буду это вспоминать, когда мне будет плохо. — Ты невыносим. — Знаю. Но ты меня терпишь. Значит, тоже ненормальный. Они спорили постоянно. Обо всём. О еде — можно ли есть пиццу с ананасами (Гон Хо был за, Хе Джон — с ужасом и отвращением). О фильмах — какие лучше, старые или новые. О музыке — можно ли слушать K-pop и не потерять уважение к себе. — K-pop — это искусство! — кричал Гон Хо, размахивая руками. — K-pop — это фабрика! — парировала Хе Джон, кидая в него носком. — Там всё по шаблону. — А в программировании всё по шаблону, и ничего! — Программирование — это логика, а музыка — это душа. — У K-pop есть душа! — У K-pop есть продюсеры. — Ты просто ничего не понимаешь! — А ты просто фанат. — А что плохого в том, чтобы быть фанатом? — Ничего, если тебе пятнадцать лет. — Мне двадцать один! — Тем более. Она кидалась в него подушками, он ловил и кидал обратно. Она швыряла тетради, он — ручки. Однажды она попала ему яблоком прямо в лоб, и он гонялся за ней по всей комнате, пока они оба не рухнули на пол, задыхаясь от смеха. — Ты псих, — сказал он, лёжа на спине и глядя в потолок. — Кто бы говорил. — Я серьёзно. Никогда не думал, что с парнем можно так... тупить. А ты крутой. — Крутой? — Ну да. То тихий, то взрываешься. То сидишь молчишь, то начинаешь говорить так, что не остановить. То злой, то смешной. То грустный, а через пять минут уже ржёшь. Ты странный. Но хороший. Хе Джон смотрела в потолок и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. — Ты тоже ничего, — сказала она тихо. — Что? Не слышу. — Ничего. — Слышу, слышу. Ты сказал, что я ничего. Это комплимент? От тебя? Я запишу. — Запиши в свой код. — Запишу в сердце. — Фу, какая пошлость. — А ты фу, какая неблагодарность. Он повернул голову и посмотрел на неё. Она посмотрела на него. И в этот момент Хе Джон поняла, что пропала. Окончательно и бесповоротно.

***

А потом случилось то, что должно было случиться. Гон Хо вернулся с пары пораньше. У него отменилась лекция, и он решил сделать сюрприз — приготовить обед, пока «Джи Юна» нет. Он зашёл в комнату, напевая под нос, и застыл на пороге. На его кровати сидела девушка. Длинные волосы рассыпаны по плечам, она разбирала тетради в рюкзаке, придя со школы. Ее лицо было серьёзным, сосредоточенным. Красивая. Очень красивая. Нежная, как первые весенние цветы, как утренний свет, как всё то, от чего у нормальных парней останавливается сердце. — Извините, — сказал Гон Хо, пятясь к двери. — Я, кажется, ошибся комнатой. Простите. Девушка подняла голову. И он узнал эти глаза. Саркастичные, живые, знакомые до дрожи. Глаза, в которые он смотрел три месяца. Глаза, которые смеялись над его шутками, злились, когда он воровал одеяло, и теплели, когда он обнимал её по ночам. — ...Джи Юн? Хе Джон замерла. Рюкзак выпал из рук, тетради рассыпались по полу. Лицо побледнело так, что стало белее бумаги. — Гон Хо... — голос сорвался. — Я... я могу объяснить. Он смотрел на неё. На волосы, которые никогда не видел распущенными. На то, как футболка сидит на ней, подчёркивая то, чего у «Джи Юна» быть не могло. На тонкие запястья, испуганные глаза, дрожащие губы. — Ты... — он не мог подобрать слов. — Ты девушка? — Нет! Ну, я.. Да. — Всё это время? — Да. — Три месяца? — Да. — Ты притворялась парнем? Три месяца? — Да. Гон Хо выдохнул. Медленно закрыл дверь за спиной. Прислонился к ней спиной, потому что ноги вдруг перестали держать. — Господи, — сказал он тихо. — Господи боже. — Прости, — Хе Джон вскочила с кровати, прижимая руки к груди. — Пожалуйста, только не кричи. Пожалуйста. Я всё объясню. Мой брат заболел, он учится здесь, на втором курсе, я должна была помочь, он бы вылетел из универа, я не знала, что делать, я просто... — Тихо, — перебил он. — Тихо. Дыши. Она замолчала, но продолжала дрожать. Глаза наполнились слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Я не хотела тебя обманывать, — прошептала она. — Честно. Просто так получилось. Я не думала, что... что мы так сблизимся. Я не думала, что ты станешь... Я не знала, как сказать. Гон Хо смотрел на неё. На её лицо, на котором читалось столько эмоций, сколько он не видел за всё время их знакомства. «Джи Юн» всегда был сдержанным. А эта девушка — Хе Джон, как её там? — была открытой книгой. Испуганной. Ранимой. Живой. — Как тебя зовут? — спросил он. — Что? — Настоящее имя. Не Джи Юн. — Хе Джон, — выдохнула она. — Ким Хе Джон. — Хе Джон, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Красиво. — Ты не злишься? — Злюсь, — честно сказал он. — Но не так, как ты думаешь. — А как? — Я злюсь на себя. — Он провёл рукой по лицу. — Как я не догадался? Ты пахнешь цветами. У тебя кожа мягкая. Ты краснеешь, когда я тебя обнимаю. Ты спишь, свернувшись калачиком. Ты смеёшься, прикрывая рот рукой. Ты... — Хватит, — прошептала она, закрывая лицо ладонями. — Пожалуйста. Не надо. Он подошёл ближе. Остановился в шаге. — Хе Джон. — Что? — Посмотри на меня. Она покачала головой, не убирая рук. — Посмотри на меня, — повторил он мягко. Она убрала руки. Глаза красные, щёки мокрые. Самая красивая, самая испуганная девушка, которую он когда-либо видел. — Я не знаю, что теперь делать, — сказала она дрожащим голосом. — Я не знаю, как это исправить. Я не знаю, сможешь ли ты на меня смотреть после этого. Я всё испортила, да? — Ты ничего не испортила. — Я врала тебе три месяца. — Ты защищала свою семью. — Я спала с тобой в одной кровати. — Я сам туда пришёл. — Я позволяла тебе себя обнимать. — Я бы тебя и так обнимал. Даже если бы ты был парнем. Ты мне нравишься, Джи... Хе Джон. Ты мне нравишься. Она замерла. — Что? — Ты слышала. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Но я... я притворялась... — Я знаю. — Я врала... — Знаю. — Я... — Хе Джон. — он взял её за плечи, осторожно, боясь спугнуть. — Дыши. Всё хорошо. Я не злюсь. Я просто... в шоке. Дай мне время переварить. — Сколько времени? — Не знаю.. Может, неделю. — А что мне делать? — Для начала — одеться. — Он усмехнулся. — А то я сейчас точно свихнусь. Хе Джон посмотрела на себя — футболка Джи Юна и обнаженные ноги в шортах — и вспыхнула так, что, наверное, могла бы светить вместо лампочки. — Отвернись! — Отворачиваюсь, — он послушно повернулся к двери. — Но вообще-то это не твоя футболка. — Молчи! — Молчу. Она быстро натянула штаны, сверху — худи. — Можно, — сказала тихо. Он повернулся. Посмотрел на неё — уже в привычном облике, но теперь видел по-другому. — Странно, — сказал он. — Что странно? — Я знал тебя как парня три месяца. А теперь смотрю и вижу девушку. И не могу понять, как я раньше не замечал. — Потому что я хорошо притворялась. — Потому что я был слепым идиотом. — Он вздохнул. — Ладно. Давай так. Ты идёшь в душ, умываешься, приводишь себя в порядок. Я иду на кухню и готовлю ужин. Мы ужинаем. И говорим. Нормально. Как взрослые люди. — И что потом? — А потом видно будет. Идёт? Хе Джон кивнула, всё ещё не веря, что он не выгоняет её, не кричит, не требует, чтобы она ушла. — Гон Хо, — окликнула она, когда он уже взялся за ручку двери. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что не выгнал. Он обернулся. Улыбнулся. Так же, как всегда — чуть криво, чуть насмешливо, но тепло. — Куда я тебя выгоню, мелочь? Ты же замёрзнешь. Иди давай.

***

Следующие несколько дней были странными. Гон Хо не лез к ней с объятиями. Не забирался ночью под одеяло. Не обнимал со спины, когда она сидела за учебниками. Он был вежливым. Аккуратным. И Хе Джон это убивало. Она сидела за столом и делала вид, что учит, хотя на самом деле просто смотрела в одну точку. — Ты чего не ешь? — спросил Гон Хо, ставя перед ней тарелку с ужином. — Не голодна. — Врёшь. — Не вру. — Я три месяца за тобой наблюдал. Я знаю все твои привычки. Например, когда ты злишься, ты стучишь пальцем по столу. Хе Джон уставилась на него. — Ты что, следил за мной? — Я просто смотрел. Ты интересный. Гон Хо сел напротив. Взял её руку в свою. Провёл большим пальцем по костяшкам. — Но сейчас ты ещё интереснее, — сказал он. — Потому что теперь я знаю, что под этой бейсболкой — красивые волосы. Что ты улыбаешься по-другому, когда не надо изображать парня. Что у тебя глаза светятся, когда ты говоришь о том, что любишь. — Я не говорила тебе, что люблю. — Говорила. Когда рассказывала про журналистику. Ты хотела стать журналистом, да? Писать статьи? Хе Джон замерла. — Я... я не должна была этого говорить. Это не Джи Юн. — Но это ты. И это мне нравится больше, чем Джи Юн. — Ты не злишься, что я врала? — Злюсь. Но потом вспоминаю, как ты краснеешь, и злость проходит. — Я не краснею. — Краснеешь. — Он коснулся пальцем её щеки. — Вот сейчас, например. Хе Джон отдёрнулась. — Не трогай. — Почему? — Потому что я... я не знаю, что теперь чувствовать. Ты три месяца был моим другом. А теперь... я не знаю, кто ты теперь. — Я тот же, — сказал он просто. — Я просто теперь знаю правду. И мне эта правда нравится. Но если тебе нужно время — я подожду. Хе Джон фыркнула. — Даже год? — Буду ждать год. Ты того стоишь. Хе Джон смотрела на него и не верила. — Ты правда такой или притворяешься? Она улыбнулась. Впервые за несколько дней. — Ладно. Давай ужинать. — Давай. А после ужина — война подушками. Я скучал. — По войне? — По тебе. По тому, как ты смеёшься, когда я проигрываю. — Ты никогда не проигрываешь. — Вообще-то, нет. Я просто делаю вид, что побеждаю, чтобы ты злилась. Ты красивая, когда злишься. — Заткнись. — Как скажешь. Она засмеялась. И впервые за долгое время почувствовала, что всё будет хорошо.

***

Через месяц Хе Джон держала в руках студенческий билет факультета журналистики. Гон Хо стоял рядом и светился так, будто это он поступил. — Ну что, первокурсница? — спросил он, забирая у неё документы, чтобы она не помяла. — Идём домой? — Куда? — Ко мне. Вернее, к нам. Я комнату поменял. Теперь официально можем жить вместе. Если хочешь. — Может быть. Она взяла его за руку. Он поднёс её ладонь к губам и поцеловал — осторожно, невесомо. — Гон Хо, — сказала она. — М? — Ты так и не поцеловал меня. Нормально. — Ты не разрешала. — А сейчас разрешаю. Он улыбнулся. Наклонился. Поцеловал. Это было похоже на карамель — сладко, тепло, с лёгкой горчинкой. Идеально. — Вау, — сказал он, отстраняясь. — Что? — Ты целуешься лучше, чем я думал. — А ты думал? — Я представлял. Каждую ночь. Мечтал. — Не ври, — возразила она. — Честно. Хочешь, код покажу? Я написал программу, которая считает, сколько раз я о тебе думаю. — И сколько? — Сто двадцать три тысячи четыреста пятьдесят шесть раз. — Это много. — Это мало. Надо больше. Она засмеялась и уткнулась носом в его плечо.