Однажды я вернусь

Сургут, октябрь 2001 года — Платоша, мой дорогой! Ну как же я рада тебя слышать! И как же я печалюсь, что ты так давно у меня не был. Соскучилась уже сильно! — голос Татьяны звенел в трубке быстрым, сбивчивым московским говором, от которого веяло теплом и какой-то другой, далёкой жизнью. — Танюша, я бы с радостью, но… — Платон откинулся на спинку стула, и его лицо само собой расплылось в той самой редкой, тёплой улыбке, которую коллеги видели нечасто. — Ты же знаешь, работа. Отпуск не дают. Напротив, за своим столом, Леонид оторвался от бумаг и, заметив это выражение лица друга, тут же состроил рожу, изображая умиленного Платона. Два молодых опера, Санёк и ещё один парнишка, которые частенько забегали к Леониду перекурить и послушать байки хоть молодого, но очень умного следака, прыснули, прикрывая рты кулаками. — Но я обязательно что-нибудь придумаю, — Платон бросил взгляд на кривляющуюся компанию и закатил глаза, но улыбка с его лица не сходила. — Честно. Встретимся, надеюсь, скоро. Ну всё, Танюшка, не выпускай мячикиз рук. Будь умницей. Обнимаю. Он аккуратно положил трубку на рычаг и на несколько секунд замер, глядя в одну точку. Потом медленно повернулся к всё ещё посмеивающимся парням, встал, облокотился на стол, достал из пачки сигарету и, с наслаждением затянувшись, выпустил дым к потолку. — Ну и чего вы ржёте? — в его голосе не было злости, только ленивое, довольное любопытство. — У вас что ли сестёр нет? — Ты знаешь, нет, — Леонид театрально развёл руками. — А у тебя вон, целых две. Слушай, а твоя Танюха не обижается на этот твой… «мячик»? Она ж всё-таки бизнес-вумен. — Сейчас уже нет. А раньше обижалась, — Платон стряхнул пепел. — Но это было давно. Ещё в детстве. Она старше меня всего на пять лет. — Он вздохнул, и его взгляд снова ушёл куда-то в окно, за которым уже который день белели сугробы. — Эх, как же хочется хоть на неделю мотнуть в Москву. Там ещё осень в самом разгаре, а у нас… — он кивнул на заснеженное стекло, — вон оно как. — А я вообще не понимаю двух вещей, — Леонид подался вперёд, положив локти на стол. — Первое: чего ты в ментуре забыл? И второе: почему ты до сих пор не в Москве живёшь? Твоя Танька, она ж редактором в модном журнале работает. Я прав? Ты же прирождённый модель! В зеркало хоть иногда смотришь? И шмотки всегда… как с иголочки. Платон машинально опустил взгляд на свои руки, на идеально выглаженные стрелки на брюках, на дорогие ботинки. Он выпустил дым аккуратными колечками и ответил с лёгкой, усталой усмешкой: — Прав. Она работает в журнале «Love is». — Он сделал паузу. — Ну и отвечая на твои вопросы в сто тысячный раз: никакой я не модель. Таким уж уродился. А работать следователем я мечтал с десяти лет. — Он затушил сигарету. — А шмотки… ну это тоже Татьяна шлёт. Санёк, высокий, стройный и, правда, чертовски красивый парень, тяжело вздохнул, откидываясь на спинку стула. — А я бы пошёл в модели, — мечтательно протянул он. — Но меня бы тогда батя прибил. Они с матерью и слышать ничего не хотели, кроме школы милиции. — Ну а ты чего ж не настоял? — Леонид посмотрел на него с любопытством. — Дык… — Санёк смешался. — Я ничего им и не говорил. Попробуй скажи… Мля, на кусочки порежут. — Ну ладно, спасибо за кофе, — Санёк поднялся, за ним встал и второй парень. — Пошли мы, а то Илюха, наверное, уже ищет нас. — Идите-идите, — махнул рукой Леонид. — Старшего злить не нужно. А то приведёт свою Чапу и натравит на вас. Парни хохотнули и выскользнули из кабинета. Когда за ними закрылась дверь, в кабинете повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов. Леонид уставился на Платона немигающим взглядом. В его голове витала мысль о том, как же помочь другу вырваться в Москву, но пока ничего конкретного не придумывалось.

***

Леонид дружил с Платоном уже три года — с того самого дня, как пришёл работать в их ГОМ. Платон понравился ему сразу. И дело было не только во внешности, хотя… наверное, и в ней тоже. Спокойный, добрый, но в то же время дерзкий, весёлый и, чего уж скрывать, очень красивый. Таких людей просто невозможно не заметить. Теперь Леонид знал, откуда эта порода. Кареглазый, с волнистыми тёмными волосами, высокий, стройный, с чуть широкими, но ладными плечами — всё это досталось Платону от родителей, греков по происхождению, хоть и русских внутри. Леонид знал, что где-то там, в солнечной Греции, у Платона есть родственники. И что он вполне мог бы, используя должность, связи, да просто человеческую настойчивость, попытаться их найти. Но Платону это было не нужно. Его голова всегда была занята другим — исключительно работой. Несмотря на то что Платон пришёл в следствие раньше Леонида, ходил он всё ещё в старших лейтенантах. А сам Леонид уже капитана ждал. Всё упиралось в образование: у Леонида за плечами была Тюменская вышка, а Платон юридическое получал заочно, уже работая в органах. По-честному, но медленно. Была у Леонида ещё одна, не самая гордая, но честная эмоция. Он завидовал Платону. Той самой белой, почти открытой завистью, которая не мешает дружить, но которая сидит где-то под рёбрами и иногда поскребывает. Все женщины в ГОМе, в УВД, да и за их пределами, сходили с ума от Платона. Хотя он, казалось, их даже не замечал. И ещё квартира — своя, отдельная, уютная. А Леонид всё ещё обитал в общежитии, которое ему выделили по приезде из Тюмени. Комната как комната, жить можно, но всё равно — не своё. И всё это вместе могло бы отравить любую дружбу. Но не эту. Потому что, несмотря на зависть, на все эти «у него есть, а у меня нет», Леонид любил и уважал своего друга по-настоящему. И каждую минуту, проведённую с ним рядом, считал не потерянной, а подаренной.

***

Из раздумий Леонида вырвал резкий, оглушительный стук распахнувшейся двери. Она не просто открылась — она с грохотом ударилась о стену, едва не слетев с петель. — Лёня! Где Мануилиди? Леонид вздрогнул, возвращаясь в реальность. В дверях, эффектно окружённый клубами сигаретного дыма, словно злодей из детектива, стоял Давид Гербертович. Майор. Седовласый, худощавый, высокий — начальник, который появился в их ГОМе около четырёх месяцев назад. Отличительных черт у него было две, и обе въелись в память подчинённым до хруста. Первая — он курил. Много. Часто. И никогда, ни разу за эти месяцы, не убрал пепельницу со своего стола сам. Она всегда стояла там, до краёв заполненная бычками, и либо уборщица, либо кто-то из женщин-следователей, отважившихся зайти с докладом, молча выносили это пепелище, чтобы через день всё вернулось на круги своя. Вторая черта бесила всех, кто работал в ГОМе, гораздо сильнее. Давид Гербертович говорил быстро. Пулемётной очередью, проглатывая окончания слов, смахивая их, как крошки со стола. Разобрать его речь было целой наукой. И во всём отделе эту науку постиг только один человек — Платон. Это было одновременно и смешно, и грустно. После каждой планерки сотрудники кучковались у кабинетов, а потом отправляли Платона к начальнику — якобы «на перекур», а на самом деле — чтобы он мягко, дипломатично переспросил и расшифровал для всех те моменты, которые остались за гранью понимания. Начальник знал об этом. Знал — и терпеливо, слово за словом, повторял Платону всё, что не дошло до остальных. В этом был весь Давид Гербертович: странный, резкий, но по-своему справедливый. В остальном он в работу следователей не лез. Главное, что его волновало, — перспектива. И факт выполнения плана по оконченным уголовным делам в конце месяца. Сам план был, мягко говоря, странным. В контексте следствия, реальных расследований и человеческих судеб он вообще никак не ложился в голову ни сотрудникам, ни даже вышестоящему руководству. Но он был. И его следовало выполнять. Именно из-за этого дурацкого плана Платона всё никак не отпускали в отпуск. Он работал быстро, хватко, а из-за того, что семьи у него не было, — ещё и почти круглосуточно. И это, конечно, очень нравилось начальнику. Такой сотрудник — мечта любого майора. — Так где он?! — снова рявкнул Давид Гербертович, и Леонид понял, что пауза затянулась. Леонид огляделся и только сейчас осознал: «Чёрт, я даже не заметил, что Платон вышел». Он встал, вытянулся и отрапортовал — больше наигранно, чем взаправду, с той особенной интонацией, которая вроде бы и устав соблюдает, а вроде и подкалывает: — Давид Гербертович, он только что вышел в дежурку. Сейчас будет. Майор выпустил густой клуб дыма, окинул Леонида тяжёлым взглядом и сказал: — Давай, Лёня. И чтоб он через пять минут был у меня. Широким, начальственным шагом Давид Гербертович направился к себе. Только ботинки гулко застучали по полу, отбивая чечётку власти. — Так… — Леонид проводил его взглядом. — «Давай»? А что значит — «давай»? Что я, бегать за ним должен? Он схватил трубку, нервно набрал номер дежурки. Занято. Короткие гудки больно резанули по уху. — Придётся идти… — пробормотал он себе под нос и бросился к лестнице, почти вприпрыжку сбегая с третьего этажа, где располагался их с Платоном кабинет, на первый. Туда, где находилась Дежурная часть.

***

Платон действительно был в дежурке. Он сидел в комнате отдыха и пил кофе из большой кружки, которую ему любезно предоставил Серёга — старший оперативный дежурный, улыбчивый парень, любящий шутки и подколки. Они были почти одного возраста с Платоном, и когда Серёга заступал на смену, Платон частенько заходил к нему — выпить кофе, покурить и послушать байки, которыми жила дежурная часть. — Ну вот представляешь, — Серёга аж захлёбывался от удовольствия, смакуя историю, — гаишники притащили протокол изъятия с объяснениями понятых от седьмого числа. Я хотел уже писать в книгу регистраций происшествий, чтобы в сводку передать, а Коля решил пробить этого чела, у которого изъяли. Ну и… выяснилось, что он за пару дней до даты протокола умер, блядь! Представляешь? И он засмеялся своим заливистым, почти детским смехом, от которого щёки покраснели, и он стал похож на наливное яблочко — румяный, довольный, сияющий. — Нет, ну не придурки, а? Я блин, эти ихние бумажки порвал и вытурил из дежурки на хрен! Спасибо Коле, что пробил. Платон слушал и улыбался. Они смеялись, конечно, не над тем, что тот бедолага-наркоман умер, — а над той абсурдной, безумной ситуацией, в которую всех ментов вгонял этот дурацкий план по выявленным преступлениям. Иногда доходило и до такого. Дверь распахнулась, и на пороге появился Леонид. — Платон! — выдохнул он, запыхавшись. — Тебя Гербертович хочет видеть. Срочно. Весь в клубах дыма, как шаман. Иди давай. Он перевёл дыхание и повернулся к Серёге: — А ты, Серёга, налей мне кофейку и расскажи, над чем вы ржали. Мне тоже интересно. Дежурный вздохнул с преувеличенной трагичностью, вытащил ещё одну чашку, набодяжил кофе и начал рассказывать всё заново — с тем же смаком, теми же интонациями, будто в первый раз. Платон, уже выходя из дежурки, обернулся, сложил руки в замок и потряс ими в сторону Коли — мол, «Молодец, Колян!» — и, захлопнув за собой тяжёлую металлическую дверь, быстро зашагал вверх по лестнице на третий этаж. А в груди уже ёкало: что там опять этому шаману понадобилось?

***

— Звали, Давид Гербертович? — Платон приоткрыл дверь и шагнул внутрь, тут же окунувшись в густые, сизые клубы дыма. Воздуха в кабинете почти не осталось — он словно растворился в этой табачной взвеси, и дышать стало тяжело сразу, с порога. Начальник говорил по телефону. Быстро, сбивчиво, привычно проглатывая окончания — та самая манера, от которой у всех в отделе уже дёргался глаз. — Да поня… ну конеч… всё… да перезвоню, я сказал! Бросив трубку, он даже не обернулся. Платон перевёл взгляд на стол. Пепельница была переполнена до такой степени, что окурки лежали уже не только в ней — они горочкой высились на столе, а несколько штук, словно сбежав, валялись на полу. Платон, не спрашивая, шагнул к столу, взял пепельницу, вытряхнул её содержимое в мусорное ведро, обрывком какого-то листа смахнул туда же рассыпавшиеся бычки. Потом обошёл стол, за которым сидел начальник, и приоткрыл форточку. Свежий воздух вошёл неспешно, осторожно, словно даже ему, привыкшему ко всему, пришлось пробиваться сквозь этот плотный, многолетний смог. — О, Платон. Садись. Хочешь кофе? — голос начальника, когда тот не торопился и не нервничал, становился удивительно правильным, с чёткими окончаниями. — Нет, спасибо. Я только что выпил, — Платон присел на стул, внимательно глядя на Давида Гербертовича. — Что случилось? — Ты же просился в отпуск? — Ну… как бы да, — осторожно ответил Платон, чувствуя подвох. Начальник кивнул, довольно улыбнувшись собственному коварству. Свежий воздух тем временем потихоньку завоёвывал пространство, и с каждым новым порывом дышать становилось всё легче. — Так вот. Отпуск я тебе дам. Но с одним условием, — Давид Гербертович протянул ему отдельное поручение и небольшой листок с данными. — Тебе нужно будет найти вот этого парня и допросить его. Должен был ехать Женя Устименко, ну, ты знаешь, следак из УВД… но он ногу сломал. А я вспомнил, что ты просился именно в Москву. — Так что, — продолжил начальник, — даю тебе семь суток. И за это ты выполняешь это поручение. Идёт? Платон взял бумаги, мельком глянул на фамилию. — Юлиан Семёнов? — он поднял глаза на начальника. — Он что, родственник того самого? — Ну вот сам у него и узнаешь, — Давид Гербертович уже тянулся за новой сигаретой. — Иди пиши рапорт на отпуск. Платон вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь, и быстро зашагал по коридору. — Ну и чего тебя звали? — Леонид вскочил, едва Платон переступил порог, почесывая затылок. — Что опять случилось? Дело новое дали? Срочно закончить надо? — Он заметил бумаги в руках друга. — А это чего у тебя? Не дожидаясь ответа, Леонид выхватил из рук Платона листки, бегло пробежал глазами и присвистнул. — Ого! С чего это нам следаки из УВД поручения раздают? В командировку едешь? Куда? — Лёнь, в отпуск я еду, но с условием, — Платон устало опустился на стул. — Вот с этого парнишки объяснение надо взять. — А че, тамошние менты не способны? — Леонид сел за свой стол и привычным движением зарядил лист в машинку. Машинка у него была крутая — электрическая, с памятью, как у лучшего следователя. Он ею очень гордился. У Платона, кстати, был компьютер. Pentium II. Отец подарил года два назад — дома без надобности, а на работе само то. Правда, расходники Платон покупал за свой счёт. Да и канцелярию в милиции не выдавали — бумагу, ручки, папки — всё за свои кровные. — Откуда я знаю? — Платон раздражённо плюхнулся за свой комп и открыл файл с заготовкой рапорта на отпуск. — Что это за отпуск такой, мать вашу? Я вместо отдыха должен бегать и выискивать этого… Юлиана? Он застучал по клавишам, быстро нашлёпал рапорт, размашисто поставил подпись и, метая глазами искры, снова пошёл к начальнику. — Так-так-так… — Давид Гербертович нахмурился, едва взглянув на бумагу. — Эй, Платон! А чего это ты вместо семи дней просишь одиннадцать? Я не подпишу. Иди переписывай. — Не-а, — Платон скрестил руки на груди. — И не подумаю. Вы хотите, чтобы я во время отпуска бегал по Москве и вылавливал этого Семёнова? Тогда я поеду поездом. Туда и обратно. Чтобы продлить себе отдых. А иначе — я отказываюсь. Посылайте опера, как положено. Или пусть московские опера’ или участковые его опрашивают по отдельному поручению. Начальник тяжело вздохнул, выпустив клуб дыма. — Платон… оригинал месяц будет идти. А у нас в УВД сам знаешь, план общий. Дело запланировано в перспективе, не хватает только этого допроса. — А чего Устименко сразу поручение не послал? В самом начале расследования? — не унимался Платон. — Уймись. Откуда я знаю, что у них там? — Давид Гербертович устало потёр переносицу. — Или ты забыл, что мы служим на земле, а не в верхах? — Он снова взглянул на рапорт, помолчал и махнул рукой. — Ладно. Подпишу тебе одиннадцать дней. Платон довольно кивнул и уже развернулся к выходу, но на пороге обернулся: — Пепельницу не забывайте вытряхивать. И кабинет проветривать. Задохнётесь же. — Иди уже, без тебя знаю, — буркнул начальник, закуривая новую. — Или передумаю. — С билетами помочь? — крикнул он вдогонку. — Нет, у меня выход на кассу есть, — ответил Платон. — Мамина подруга там работает. — Ну, хорош… иди. Удачи. Завтра не забудь дела Тимуровскому передать.