Однажды я вернусь

***

Поезд «Новый Уренгой — Москва» из Сургута уходил ночью и стоял на станции почти час. Платон не любил опаздывать — лучше прийти пораньше. Вот и сейчас он вошёл в ещё почти пустой вагон, где только в нескольких купе спали пассажиры, ехавшие из отправной точки. Вагон отапливался дровами — старая, добрая печка гудела где-то в начале состава, и от этого внутри было по-домашнему тепло, будто не в поезде, а в гостях у бабушки в дальней деревне. Тот самый уютный, тягучий жар, от которого клонит в сон и хочется смотреть в окно, закутавшись в плед. Платон нашёл своё купе — тётя Тоня постаралась, подобрала билет с комфортом. Полка была верхняя, но Платону это нравилось. Можно было лечь на живот, подпереть подбородок руками и сверху смотреть в окно на проплывающую мимо тайгу. И мечтать. Он любил поезда. А двое суток в пути воспринимал не как дорогу, а как подарок — время, когда можно просто лежать, спать, смотреть в окно и никуда не бежать. На работе Платон спал мало. Дежурства, уголовные дела, судьбы людей, находящихся под стражей, ответственность за них — всё это гнало его вперёд, не давая лишней минуты отдыха. Впрочем, как и у всех ментов в то время, когда в милицию шли работать за идею. Он переоделся в мягкий домашний костюм и встал в коридоре вагона напротив своего купе, разглядывая в окно спешащих пассажиров. Ему было всё равно, с кем ехать. Платон умел и поддержать разговор, и помолчать, если попутчики попадались молчаливые. Вскоре послышался гул голосов — в вагон вошли пожилые мужчина и женщина. У мужчины в руках были два больших чемодана и объёмистая сумка, скорее всего с продуктами. Платон сразу заметил, как ему тяжело: лицо мужчины раскраснелось, по лбу стекали капельки пота. За ним семенила жена — хрупкая, живая женщина, что-то быстро и взволнованно говоря ему. Мужчина злился, но продолжал пробираться по узкому коридору, высматривая своё купе. Платон не раздумывая пошёл им навстречу. Он взял из рук удивлённого мужчины чемоданы и сумку и сказал: — Позвольте, я вам помогу. Какое ваше купе? — Надя, у нас восьмое купе? — мужчина обернулся к жене. — Восьмое, дорогой! — женщина всплеснула руками и тут же заулыбалась Платону. — Ой, спасибо вам! Как же хорошо, Митенька, что молодой человек нам поможет! А то ты совсем устал, мой дорогой. — Конечно устал! — проворчал Митенька, но уже беззлобно. — Ты, Наденька, набрала столько вещей, а мы ведь всего на десять дней едем. — Ну что ты? — женщина всплеснула руками ещё энергичнее. — Это же не вещи! Это подарки: грибочки сушёные, солёные, ягоды разные, рыбка… У них в Москве всего этого нет! Платон нёс чемоданы и с улыбкой слушал эту перепалку, полную такой привычной, тёплой заботы. Услышав номер, который назвала женщина, выяснилось, что милая пара — его попутчики. — Ой, Митенька, а у нас уже есть попутчик! — обрадовалась женщина, заглядывая в купе. — Только где же он? — Я здесь, — Платон мягко улыбнулся. — Я ваш попутчик. Меня зовут Платон. А ваши имена я уже знаю. Женщина опять всплеснула руками — этот жест, как понял Платон, был у неё привычным. — Как же хорошо! Вы такой приятный и красивый! Митенька, посмотри, какой красивый у нас сосед по купе! — Надя, пожалуйста, прекрати смущать молодого человека, — проворчал мужчина, но в глазах его заплясали смешинки. — Очень приятно, Платон. — Он протянул руку. — Меня зовут Дмитрий Матвеевич, но вы можете звать меня и мою жену по-простому — дядя Митя и тётя Надя. Мы так больше любим. Платон широко улыбнулся, пожал протянутую руку и, понимая, что пожилым людям нужно время устроиться, вышел из купе, чтобы они могли спокойно переодеться и разложить вещи. — Вы курите? — спросил Платон, когда дядя Митя наконец отдышался, а тётя Надя разложила вещи. — Может, выйдем на улицу? Ещё двадцать минут до отправления. — Да, конечно, пойдём! — дядя Митя оживился и, к удивлению Платона, оказался очень резвым, когда перевёл дух после чемоданной эпопеи. Они вышли из вагона. Ночной воздух встретил прохладой, смешанной с запахом шпал и далёким эхом станционных голосов. Платон достал сигареты, протянул пачку попутчику. — А вы, Платон, куда едете? — спросил дядя Митя, с наслаждением затягиваясь. — Я в Москву. К сестре. Небольшой отпуск, на недельку. — Ух ты! — обрадовался мужчина. — Так мы вместе значит, до самого конца. Хорошо-то как! Он довольно хмыкнул и добавил: — Ну у нас ещё одно место свободно. Кто-то подсядет, наверное, в Пыть-Яхе. — Да, скорее всего, — кивнул Платон, глядя на тёмное небо и выпуская дым в прохладу ночи. — После Пыть-Яха будем ложиться спать, — решил дядя Митя, докурил и аккуратно выбросил окурок в урну. — Ну что, пойдём? — Да, конечно. Платон помог мужчине подняться по ступенькам, и они вернулись в купе. — Ух ты! — только и выдохнул дядя Митя, застыв в дверях. — Наденька, когда ты успела? Нас же не было всего пять минут! На столе уже стояла тарелка с аккуратно нарезанными бутербродами и три кружки с кипятком. Тётя Надя хлопотала, поправляя невидимые складочки на скатерти. — Платон, простите, я не знала, что вы пьёте, — затараторила она. — Налила вам просто воды. А вот тут кофе, угощайтесь! Или берите чай, как мы. И кушайте, милый, кушайте, не стесняйтесь! Платон улыбнулся этой суете, от которой веяло таким домашним, родным теплом. И в этот момент поезд наконец-то тронулся, оповестив своё отправление длинным, протяжным гудком, который поплыл над ночным Сургутом, провожая их в долгую дорогу. — Платон, а почему вы едете в отпуск один? — спросила тётя Надя, подкладывая ему ещё один бутерброд. — Вы такой эффектный молодой человек. Сколько вам, если не секрет? И жена, наверное, красавица. Ей было искренне интересно всё, что Платон мог бы о себе рассказать. Тётя Надя была в меру любопытна, особенно когда видела таких красивых мужчин. Выглядела она замечательно — правда, возраст у женщин спрашивать не принято, но мы-то точно знаем: и тёте Наде, и дяде Мите было по шестьдесят. И свою любовь они пронесли через всю жизнь. Влюбились друг в друга ещё в школе, будучи одноклассниками, и с тех пор не расставались. — Мне тридцать лет, — Платон ответил охотно, потому что видел: тётя Надя интересуется по-доброму, без лишнего любопытства. — И я не женат. — Как же так? — тётя Надя привычно всплеснула руками. — А почему? — Надежда! — дядя Митя тут же одёрнул жену, но беззлобно. — Прекрати задавать неудобные вопросы. Платон ещё молодой. Успеет. — Ну, знаете, работа у меня такая, — улыбнулся Платон. — Я всё время на работе. Плюс учился заочно. Вот через месяц защита диплома. Обучение закончилось весной, а защита осенью — такие правила в нашем университете. Но я, конечно, подумываю о семье. Он доел бутерброд, допил кофе и, глянув на часы, предложил: — Давайте будем ложиться. Пыть-Ях проехали, значит, следующий попутчик только в Тюмени появится. — Да, давайте, — согласилась тётя Надя и принялась убирать остатки еды в пакетик. Платон с дядей Митей взяли кружки и отправились в тамбур — покурить, заодно выкинуть мусор и сполоснуть посуду. — Вы не обижайтесь на Наденьку и её вопросы, — примирительно сказал дядя Митя, закуривая. — Она же как все женщины — любопытная. Особенно когда видит красивых молодых мужчин. — Я и не обижаюсь, — Платон выпустил дым в открытую форточку. — А вы не ревнуете? — Когда был помоложе — ревновал, — усмехнулся дядя Митя. — А сейчас нет. Понял, что ревность жизнь разрушает. Тем более моя Надюша… Мы любим друг друга с детства. Наша любовь давно уже перешла в самую лучшую привычку. Так что нет, не ревную. Платон поверил сразу. Дядя Митя говорил это с такой теплотой, с такой спокойной уверенностью, что сомнений не оставалось. — Ну, пойдём спать, — дядя Митя похлопал Платона по плечу — без фамильярности, по-отечески. Они вернулись в купе. Поезд мерно покачивал, убаюкивая, и где-то в темноте за окном проплывали редкие огоньки маленьких станций. Впереди была ночь, а за ней — новый день и новая дорога. Платон лёг на свою полку на спину, прикрыв глаза рукой. Спать не хотелось. Его попутчики, к которым он уже проникся тёплой симпатией, тоже улеглись и через некоторое время уснули. А Платон размышлял над вопросом тёти Нади. Почему он не женат? Ему много раз задавали этот вопрос, и он всегда шутя отмахивался. А вот тётя Надя почему-то своим вопросом утянула его мысли вглубь — туда, где он оставался наедине с самим собой и честно искал ответ. У Платона было странное отношение к браку. Вроде бы и хорошо: жена, дети, как у всех… но было одно «но». Женщины ему нравились, да. Но любить — по-настоящему, глубоко, навсегда — он мог только мужчину. А женщину… ну, мог бы, наверное. Но скорее нет, чем да. Но учитывая, где он живёт, где работает, как устроена его жизнь, — мужчины были для него недосягаемой мечтой. Хотя, если быть честным… Был Сергей. Одноклассник, с которым они просидели за одной партой последние три года школы. Та самая первая любовь. Первый поцелуй. Первая близость. Им было по восемнадцать — у обоих дни рождения в декабре, так что в последнем классе они уже отметили совершеннолетие. Всё случилось сначала неумело, смущённо, со смехом друг над другом от собственной неловкости. А потом, когда разобрались, их тайные встречи становились всё более нежными, всё более страстными, всё более требовательными. Платон влюбился в Сергея. По-настоящему. И однажды заговорил об этом. — Платон, ну какая любовь? — Сергей смотрел на него с тоской, но голос его звучал твёрдо. — Кем я для тебя буду? Женой? Нет. Ты даже не сможешь меня открыто за руку держать. Мы не сможем никому признаться. Если только уехать за границу… Но я не хочу. Вот закончим школу — и я уеду. Женюсь. У меня обязательно будут дети. Он помолчал, и в его голосе проступило что-то, от чего у Платона сжималось сердце. — Но знаешь, Платон… Я всегда буду тебя помнить. И если у меня будет сын, я назову его твоим именем. Помнить. Не любить. Платон понимал это уже тогда. Понимал, когда после таких разговоров накатывала тоска и осознание правдивости его слов. И оставалось только одно: ловить момент. Обнимать. Целовать. Любить любимого — нежно, долго, иногда до умопомрачения, до дрожи во всём теле. С момента окончания школы он Сергея больше не видел. Помнил? Да. Любил? Скорее нет. Но больше на его пути никогда не встречался тот, кто мог бы зажечь в нём те самые чувства и наполнить сердце той запретной любовью, которая и страшила, и манила одновременно. Потом было много женщин — как у всех. С некоторыми встречался подолгу, но как только она произносила: — Платон, я хочу за тебя замуж, — Платон исчезал. Не в прямом смысле, конечно. Сургут — город не большой, не скроешься. Но делал всё красиво, без истерик, оставляя женщину с уверенностью, что это она с ним порвала. А в последнее время не стало и таких отношений. Работа, учёба, карьера. Были только мимолётные, ни к чему не обязывающие связи. Об этой его «универсальности» знал единственный человек во всём мире — сестра Татьяна. Она принимала его, но всё равно склоняла к браку. Традиционному. Правильному. Платон усмехнулся в темноту: «Правильному». И наконец сон сморил его.

***

Ещё один попутчик к ним так и не присоединился. Милую пару это радовало, а Платону было всё равно. Двое суток пролетели как один день. С тихими разговорами под стук колёс, с интересными историями из семейной жизни, с домашней едой. Тётя Надя категорически настояла, чтобы Платон питался с ними, а не покупал на станциях привычный ему доширак. Она больше не задавала ему вопросов. Кроме одного раза. — Платон, а родители ваши с вами живут? — спросила она как-то вечером, когда поезд мерно покачивался и за окном уже который час всё ещё тянулась тайга. — Нет. Они живут в другом городе, — Платон ответил спокойно, без надлома. — Всю жизнь сходились, расходились. Оба в промежутках создавали браки, потом разводы. А год назад опять сошлись и уехали жить на родину папы. В Рославль. Он помолчал, глядя в окно. — Я им сейчас особенно не нужен. Так, изредка разговариваем по телефону. Но в основном это дежурные фразы. Тётя Надя вздохнула, и в этом вздохе было столько материнского тепла, что Платону на миг стало чуточку легче. — Понятно, — тихо сказала она. — А у нас детей так и не случилось. Зато у нас всю жизнь собаки — они как дети. И вот Митенька ещё цветы выращивает сам. Не квартира, а зимний сад. Больше подобных тем они не касались. И наверное, это было правильно. Платон тоже любил собак и цветы. Правда, за цветами он совершенно не умел ухаживать, а собака была несбыточной мечтой. Если только не поступать как Илья — тот носил свою Чапу на работу, когда не был на дежурстве. К Чапе привыкли все, даже начальник ГОМ, суровый подполковник, при виде Чапы расплывался в улыбке. Но цветы у Платона всё-таки были. Китайская роза — большая, напольная, и декабрист, который цвёл раз в год сиреневыми цветочками. За ними ухаживала его родная младшая сестра Алёнка. Она была замужем, растила двоих детей — мальчика и девочку. Платон виделся с ними редко, но любил их нежно и глубоко. У Алёнки на всякий случай были ключи от его квартиры. А случаи были частыми: она приходила к нему раз в неделю — проверить цветы, заглянуть в холодильник, убедиться, что брат не заморил себя голодом на работе. И хотя жили они на расстоянии, отношения между ними были по-родственному тёплыми и правильными. Те самые, которые держатся не на ежедневных встречах, а на уверенности: ты есть, и я всегда могу на тебя рассчитывать. Поезд плавно прибыл на перрон Казанского вокзала. Часы показывали начало седьмого. Москва только просыпалась — в сером, ещё не набравшем силу утреннем свете, с редкими огнями фонарей и зябкой октябрьской сыростью. Платон и дядя Митя обменялись домашними телефонами и тепло расстались, по-родному обнявшись с тётей Надей. Платон пообещал, что обязательно выкроит время и заедет к ним на чай с пирогом. Танюшка почему-то задерживалась. Платон помог дяде Мите донести чемоданы до машины, на которой за ними приехала их родственница — молодая девушка. Та, едва взглянув на Платона, тут же оживилась и принялась строить ему глазки. Он вежливо улыбнулся и так же вежливо отклонил предложение «подвезти». Потом вернулся к своему вагону, достал сигарету, закурил и, втянув голову в плечи от утренней прохлады, стал ждать сестру. Вокзал гудел, дышал, жил своей суетливой жизнью. А он стоял с сигаретой в руке и чувствовал, как внутри разливается тихое, тёплое предвкушение.

***

— Гав! — раздалось за спиной Платона. И тут же — звонкий чмок в щеку, а потом тёплые, родные объятия. — Платоша! Ура! Как же я рада! Платон обнял сестру в ответ. Высокая, чуть полноватая, но очень эффектно одетая. Удлинённые каштановые волосы, яркие глаза тёмного цвета, веснушки на носу и добрая улыбка — всё это делало её по-настоящему красивой женщиной. — Прости, дорогой, что опоздала, — затараторила Танюшка, поправляя ему воротник куртки. — Таксист свернул не туда, вот и задержалась. — Всё нормально, сестрёнка, — Платон улыбнулся. — Я не тороплюсь. Тем более ты уже здесь, а я бы и не сдвинулся с места. Ты же знаешь: Москва — она такая, — пошутил он. На самом деле Москву Платон любил. Любил её красоту, её размах и всегда, когда приезжал, старался ходить пешком. Танюшка вечно ворчала на это, но, нацепив кроссовки, послушно шагала рядом. — Ну поехали, мой дорогой братик, — она подхватила его под руку. — Дома тебя ждёт потрясающий завтрак. Но, как всегда, без мяса, извини. Платон согласно кивнул, подхватил сумку, обнял сестру за плечи, и они, весело болтая, наконец уселись в такси, которое помчало их в квартиру Татьяны. А жила она рядом с ВДНХ. — А у тебя ничего не меняется, — Платон оглядел квартиру. — Всё как и много лет. — Так а зачем? — Танюшка пожала плечами. — Мне всё нравится. А ремонт, новая мебель — это трата денег и времени с нервами. Я лучше потрачу их на путешествия. Это была чистая правда. Его сестра много путешествовала и могла в любой момент сорваться с места. Могла на свой день рождения махнуть в Лондон или Париж — и там, и там у неё были друзья. И поэтому замуж она совсем не спешила. Платон понимал её жизнь. Наверное, он тоже хотел бы так. Но у каждого своя судьба. И свою он выбирал и строил сам. — Я в душ сначала, ок? — Он поцеловал сестру в макушку. — Пахнешь, как всегда, вкусно. — А ты, как всегда, красив чертовски, — огрызнулась сестра, но в её голосе звучала улыбка. — Иногда жалею, что ты мой брат. Иди мойся. Я тебе там всё приготовила: и полотенце, и тапки. Всё, как ты любишь. Она уже отвернулась к плите, но вдруг вспомнила: — Ой! Я же специально для тебя стул плетёный купила и столик. Поставила всю эту красоту на балкон. Будешь курить с комфортом. — А вот за это спасибо, — Платон выглянул на балкон, получил удовлетворение от увиденного и, довольно улыбнувшись, поспешил в душ. Выйдя из душа, Платон повёл носом. На столе его ждал настоящий пир. Большая чашка с овощным салатом, сдобренным вкусным, ароматным маслом — таким пахнет только домашнее, переданное, скорее всего, Татьяне с Украины от её мамы, которая ещё и крестной Платона приходилась. Чесночок, лук, крупные помидоры и огурцы — всё свежее, яркое, живое. В другой тарелке лежало фирменное блюдо сестры — цветная капуста в кляре. И целая гора гренок с сыром. — Садись, давай есть, — скомандовала Танюшка. — А потом пойдём гулять. Я на пару дней взяла выходной, чтобы побыть с тобой и днём. Ну а вечера у нас все заняты. Она вытащила папку с пригласительными. Татьяна работала главным редактором, и её журнал приглашали на самые разные мероприятия. — Так. Сегодня мы идём в театр. Постановка «Искушение» с твоими любимыми — Полищук, Щербаковым и Безруковым. Еле успела купить билеты, места хорошие. Завтра вечером мы идём на показ, точнее на репетицию показа Славы Зайцева. Мужская мода. С фуршетом. Послезавтра мы идём вечером на презентацию новой модели Citroen C5, — она сделала паузу и подняла палец вверх. — И вот там, кстати, я намереваюсь познакомить тебя с некоторыми особами женского пола. Платон закатил глаза и замер, так и не донеся гренку до рта. — И прекрати закатывать глаза! — тут же одёрнула его сестра. — Девочки что надо. Красивые, из хороших семей. Плато-о-он, тебе пора жениться! Но такому красавцу, естественно, абы какая не подойдёт, — она продолжала говорить, подкладывая ему в тарелку цветную капусту. — Доверься мне. Я тебе и невесту подберу, и, если нужно, перевод сюда, в отдел милиции, устрою. И квартиру хорошую подыщем. Свою продашь и… Она замолчала, увидев лицо Платона. Оно выражало одно: «Ну-ну, сказочница. Мечтай». — Танюша, спасибо, — мягко сказал он. — Но всё это мне не нужно. Я счастлив. А куда мне в Москву переводиться? Кто меня отпустит? — Он положил вилку, взял её руку в свои и, поднеся к губам, легко поцеловал. — Но я благодарен тебе за заботу. — Ну и что? — сестра всё ещё пыталась держать обиду, но глаза уже улыбались. — Ты даже не посмотришь на моих кандидаток? — Хорошо, хорошо, посмотрю, — сдался Платон. — Но! Если мне ни одна не понравится, ты уж не обижайся. — Договорились! — Татьяна снова заулыбалась, довольно хлопнув в ладоши. — Ну, давай посмотрим мои подарки. Я тут тебе кое-что прикупила из одежды. И на день рождения тоже. — В смысле? — Платон растерянно моргнул. — До дня рождения ещё почти два месяца. — А у меня такой подарок, который можно подарить заранее, — хихикнула она, сверкнув озорным блеском в глазах. — Хорошо, пойдём смотреть, — вздохнул Платон. Он наелся, и теперь ему жутко хотелось покурить, но всё же поплёлся за сестрой в её комнату. На большой кровати аккуратной стопкой лежала одежда. Пара модных джинсов, новые кроссовки, туфли. Несколько тонких, дорогих свитеров и один — с большим воротником из кашемира, тёмного цвета, тёплый и уютный, как объятия. — Ну а теперь — два главных! — Танюшка сделала театральную паузу. — Та-да-ам! Она торжественно вытащила из гардеробной комнаты пальто в клетку — модное, цвета молочного шоколада, и белую коробочку. Платон смотрел на всё это великолепие и не знал, то ли радоваться, то ли немного пугаться такой сестринской щедрости. — Танюш… это ж сколько всего… — Не считай! — перебила она. — Примеряй давай. Ты же у меня красавец, должен выглядеть! И она уже доставала пальто из чехла, предвкушая, как брат сейчас предстанет перед ней во всей красе. Все вещи и пальто сидели великолепно. И Платон, глядя на себя в зеркало, не столько удивлялся тому, как вещи красят человека, сколько тому, как сестра умеет подбирать ему всё точно в размер. Сам Платон в вещах особенно не разбирался — лишь бы удобно и ладно. Но те вещи, которые покупала сестра, всегда вызывали восторженные отзывы у коллег и друзей. — А это что? — Платон вертел в руках белую коробочку. — Это… — Танюшка загадочно улыбнулась. — Открой и сам увидишь. Платон открыл коробку и замер, удивлённо хлопая глазами. В коробке лежал сотовый телефон серебристого цвета «Самсунг» и сим-карта с красивым номером. Платон от неожиданности сел на край кровати. Конечно, он видел такие телефоны и раньше, но никак не ожидал от сестры такого подарка. — Тань… ну ты… у меня слов нет. — Теперь будут! — довольно заявила она. — Будешь на связи всегда. И ещё можно сообщения писать. А ещё вот, смотри… Она взяла телефон, что-то нажала, и на экране появилась движущаяся панда — чёрная, смешная, забавно перебирающая лапками. Платон смотрел то на панду, то на сияющую сестру, и чувствовал, как внутри разливается то самое тёплое, благодарное чувство, ради которого и стоит приезжать в гости. — А теперь собираемся и идём гулять. Доедем до Красной площади на метро, а потом пойдём пешком, — Татьяна убрала со стола и внимательно посмотрела на брата. — Я уже кроссовочки себе приготовила. Платон как раз достал из сумки отдельное поручение, данные и адрес кафе, в котором работал нужный ему парень. Официант, по совместительству свидетель по делу и, по совместительству, причина, по которой его вообще отпустили в отпуск. — Танюш… мне вот это кафе нужно, — он протянул листок с адресом. Татьяна взглянула и сразу улыбнулась: — Знаю я это кафе. Находится недалеко от Малой Бронной, рядом с твоими любимыми Патриаршими прудами. — Она подняла глаза на брата. — А зачем оно тебе? — По работе надо. — В смысле? — В её голосе появилась обиженная нотка. — Ты чего, сюда работать приехал? — Ну, сестрёнка… — Платон виновато улыбнулся. — Меня отпустили в отпуск только с условием, что я кое-что сделаю в этом кафе. Мне там нужен один официант. Мы же всё равно пошли бы на пруды. Так давай сделаем это прямо сейчас. Татьяна вздохнула, но спорить не стала. — Ну хорошо. Пойдём. Но нам нужно вернуться домой к четырём, потому что надо будет переодеться. К семи нам в театр. — Конечно, дорогая, — Платон согласно кивнул и спрятал бумаги в карман нового пальто.

***

Они вошли в нужное кафе, которое называлось «Шоколадное чудо». Уютное, без лишнего пафоса: деревянные столики, мягкий приглушённый свет, запах свежесваренного кофе и ванили. Такие места любят за то, что в них можно спрятаться от городской суеты и просто выпить чашечку чего-нибудь тёплого. Платон сразу направился к администратору, а Татьяна, как человек практичный, тут же заняла столик — раз уж пришли в кафе, значит, можно выпить кофе и заказать кусочек торта «Ленинградский». — Здравствуйте, — Платон показал удостоверение. — Моя фамилия Мануилиди. Я следователь из Сургута. Мне нужно поговорить с Юлианом Семёновым. Администратор — молоденькая девушка с добрыми глазами — взглянула на корочки и развела руками: — А он сегодня и завтра выходной. Потом на мероприятии будет только в среду. — А адрес его я могу узнать? — Платон старался говорить спокойно, хотя внутри уже закипало раздражение. — А он не дома, — раздался позади мужской голос. Платон обернулся. Рядом стоял молодой парень, видимо, тоже официант, в фартуке и с полотенцем через плечо. — Он в больнице. В реанимации. — В каком смысле? — на парня уставились одновременно и Платон, и администратор. — Ну не в том, в котором вы подумали, — поправился парень. — Он все выходные там проводит. У него мать тяжело больна. Он с ней. Так что если он вам нужен, то только в среду. Раньше никак. — А мероприятие у него где? Я правильно понял, что послезавтра оно у него? — Платон пытался зацепиться хоть за какую-то ниточку. — Да, но… — администратор и официант переглянулись. — Это его подработка, мы не знаем. Он тут в кафе работает двое через трое. В среду должен быть. — Ну ясно. Спасибо, — Платон чертыхнулся сквозь зубы и тяжело опустился на стул рядом с сестрой. — Ну что? — Татьяна пододвинула к нему чашку с кофе и тарелку с тортом. — Я тут тебе заказала. Чего-то не получается? — Нет. Будь неладен этот Семёнов. Ещё в среду сюда тащиться. — А-а, понятно, — Татьяна отломила вилкой кусочек торта и отправила в рот, с наслаждением прикрыв глаза. — Ну это уже без меня. Я в среду на работу пойду. Так что, дорогой, тебе будет чем заняться. Платон мрачно отпил кофе. Среда. Ещё два дня. И этот парень с больной матерью в придачу. Отличное начало отпуска. Потом они гуляли по Малой Бронной. Татьяна взяла с собой маленький фотоаппарат и то и дело щёлкала Платона — у красивых баннеров, рядом с причудливыми вывесками ресторанов и магазинов, мимо которых лежал их путь. Москва в октябре — это особенный город: ещё не зимний, но уже не осенний, с прозрачным воздухом и золотом листвы, которое упрямо держалось кое-где на деревьях. Старые улочки дышали историей, а современные витрины сверкали огнями, создавая тот самый неповторимый московский уют, в который Платон влюблялся каждый раз заново. Потом они вернулись на метро, и Татьяна повела его гулять по Аллее Космонавтов. Они подошли к монументу Покорителям Космоса — тому самому, величественному, взмывающему в небо. Платон всегда рассматривал его с балкона Татьяны, когда курил. А теперь стоял прямо у подножия и чувствовал себя маленькой частицей этого огромного города. А потом был театр. Платон с удовольствием наблюдал за игрой своих любимых актёров — Полищук, Щербаков, Безруков… И вдруг, где-то в середине первого акта, он заметил, что прямо перед ними, в пятом ряду, сидит Вера Глаголева. Ещё одна его любимая актриса. Та самая, с пронзительными глазами и удивительной глубиной. Вечер обрёл ещё один, почти волшебный оттенок. В какой-то момент Платон поймал себя на мысли, что совершенно забыл об официанте, о деле, о том, что вообще-то он здесь не только в отпуске. Он просто наслаждался. Москвой, сестрой, театром, этим удивительным вечером. Когда они вернулись домой, уставшая Татьяна сразу ушла спать. А Платон вышел на балкон, сел на плетёный стул, поставил чашку с кофе на столик и закурил. Перед ним, весь в огнях, горел монумент Покорителям Космоса — такой же величественный, как всегда. Мысли не держались. Они просто проплывали мимо — тихо, легко, как ночные облака в московском небе.