Пропасть

***

      Чонгук впервые в дорожном путешествии. Он даже с классом никогда на побережье не выбирался, мамино «нетденег» в какой-то момент стало нарицательным: Чонгуку не нужен красный свет светофора, не нужен знак «Стоп» или слово «нельзя», у него есть «нетденег», и оно отсекает всё, что могло быть интересным. Из интересного у него сейчас — его биологический отец на водительском, который и сам, кажется, не сильно понимает, зачем отпросил Чонгука у матери и везёт через всю страну в путешествие.       Отец и путешествие — всё это Чонгуку чуждо. У него в графе «отец» — короткий прочерк с подспудным размером в пропасть. Когда в детстве он рассказывал, что его папа солдат, ветеран войны — ему не верили, смеялись; когда отношения с Вьетнамом в последние годы стали налаживаться и заговорили об установлении дипломатических отношений, а в общем доступе появились публикации о возможных преступлениях корейских солдат во Вьетнаме, что подняло волну дискуссий о моральной стороне вопроса, Чонгука резко заклеймили чуть ли не предателем. Всю жизнь отец для него синоним слова «неприятности». И вот снова. Но теперь он не призрак из фотоальбома, теперь неприятность имеет кровь и плоть, а на лице её — выражение отстранённой сытой хищности.       Ким Намджун появился на пороге внезапно, мать его чуть взглядом не сожгла, Чонгук сразу узнал — его фотографии хранились в семейном альбоме. Живая бабушка часто втихушку разглядывала альбом и плакала над фотокарточками сына, когда умерла, плакать стало некому. И ждать Намджуна стало некому, но он зачем-то вернулся в отчий дом. Только этот дом не его, родители завещали дом и землю своему единственному внуку — Чонгуку. И если этот в свои тридцать пять уже постаревший, покрытый морщинами и боевыми ранениями мужчина с сединой в коротких волосах — абсолютно чужой Чонгуку человек! — захочет заявить свои права, Чонгук достанет дедовское ружьё и Намджуну несдобровать. Чонгук решил это для себя и держался гордо, подслушивать не побежал. Знал — мать Намджуна пошлёт. Поэтому в миллион раз было обиднее и непонятнее, что, выйдя вместе из комнаты, она, будто и не было всех этих лет стыда (а воспитывать ребёнка в Корее без мужа в восьмидесятые — это настоящий ад), провозгласила, что Чонгук едет с Намджуном в путешествие. На две недели. Четырнадцать дней. Четырнадцать, мать его, бесконечных омерзительных дней в компании с этим стукнутым ветераном. То, что он стукнутый, Чонгук уже в первый день понял.       «Сядешь рядом», — говорит Намджун, когда Чонгук устраивается на заднем. Тон его — солдатский, приказной — вызывает одно желание — послать далеко и надолго. «Пристегнись», — снова требование. «Рожу попроще сделай». Чонгук не железный, взрывается. Кричит ему что-то, посылает матом, чуть ли не в окно выпрыгивая. Намджун большой. Как танк. Чонгуку, вероятно, нужно быть скромнее и держать язык за зубами, но что поделать — безотцовщина сделала своё дело, и он за такие вещи не шарит. Отец не научил.       Намджун молча рулит, даже скорость ни скинет, ни прибавит, только зубочистку свою жуёт старпёрскую, как ишак. «Да пошёл ты!» — в итоге решает Чонгук, дуется шариком, складывает руки на груди, но усидеть не может, принимается распутывать древние наушники, у которых левый контакт не фурычит. Мама за год без троек подарила ему плеер — дорогая вещица, но Чонгук давно намекал, что хочет, она и скопила. А на наушники он копил сам, купил подержанные, но лучше такие, чем ничего. Вставляет в уши, кнопка спасительно щёлкает, Чонгук прикрывает глаза. Нет, Чонгук погорячился, называя этот прохудившийся мешок из званий, уставов и приказов интересным. Даже переодетый в гражданский прикид — джинсы и застиранная футболка — Ким Намджун отстой.       Асфальт свежий — тёмный и ровный, трассы между городами — двухполосные, с новыми, гладкими участками расширения, как знак того, что страна готовится к будущему, к новым Олимпиадам, к мировым гостям. Но с неё лучше не съезжать, хотя Намджуну плевать на мелкий гравий, и мгновенно поднимающуюся, стоит лишь чуть съехать колесом на обочину, пыль. У него другой интерес — Чонгук.       Чонгук дерзкий. Намджун наблюдает за ним незаметно, тот на периферии зрения. Это уже давно вошло в привычку: не привлекать внимания, словами не разбрасываться, не светиться. Намджун солдат до мозга костей, до самой последней клеточки организма, но с Чонгуком старается: довольно нейтрально попросил пересесть, требование пристегнуться — это забота, а про рожу сорвалось, тут косяк за Намджуном. Не выдай ему сын на это пулемётную очередь из матюгов и оскорблений, Намджун бы извинился.       — Даже не спросишь, куда едем? — спрашивает Намджун, по движению зрачков Чонгука понимает — слышит. Намджун уже давно понял, что с его плеером или наушниками непорядок, но мальчик так упорно делает вид, что Намджуна не существует, что даже хочется ему подыграть. Но у Намджуна не много времени. — Можешь не актёрствовать, знаю, что слышишь меня.       Мальчик отворачивается напоказ. Смазанный пейзаж за мутным стеклом угнанной тачки кажется ему более интересным, чем собственный отец, которого он видит впервые. Намджун даже самому себе кажется скучным. Он мог бы рассказать сыну что-то из жизни, но военные истории не лучшая тема для сближения. Если Чонгук узнает, сколько человек убито этими руками, он наверняка впечатлится. Впечатлится и сбежит. А что ещё рассказать, он и не знает.       Он наблюдает за сыном. Тот хмурится, прикрывает глаза. Делает вид, что спит, но через какое-то время тело его деревенеет, он потягивается. Толстовка обнажает полоску живота, руки до локтей. Намджун наблюдает и замечает синяки, понимает — что того бьют в школе. Сам он вряд ли умеет дать сдачу, больше языком чесать умеет, а если умеешь языком, то уметь защищаться физически просто необходимо. Намджун съезжает на обочину. Чонгук мигом стягивает наушники.       — Что делаешь? — вопит он, озираясь. Кругом нет ничего и никого, только дорога, пыльная обочина, зелёные поля вдали, одинокие деревья. — Только не говори, что аккумулятор подох или бензин закончился. Голосовать не буду, — заявляет он, вспоминая кадры из американских фильмов. Обочина в них никогда ничем хорошим не заканчивается.       — Пошли, — кивает Намджун в сторону поля, прячет ключи в карман. Он не рассиживается, покидает машину и хлопает дверью.       Чонгук скрежещет зубами, смотрит искоса. Трава рядом с обочиной невысокая, земля неплодородная, ничего не растёт. Если захочет похоронить, заколебётся землю копать, заключает Чонгук, но спуститься не торопится — за спиной Намджуна рисовые поля. Вода между посадками неглубокая, но если Намджун решит его утопить, найдут не сразу.       Намджун разминается, качается из стороны в сторону, подзывает его к себе рукой как котёнка. Без работающего кондиционера сидеть в железной «консервной банке» на солнцепёке то ещё удовольствие, Чонгук выползает, встаёт в тени и ждёт.       — Боишься меня? — кричит ему Намджун. Чонгук кривит лицо. — Поди сюда, это тебе нужно, не мне.       — Мне точно ничего не нужно, — ворчит Чонгук. — Не от тебя.       Намджун читает по губам, сам подходит, начинает атаковать шуточными ударами. На самом деле удары точные, но он знает, что Чонгук не умеет махаться, поэтому действует аккуратно.       — С ума сошёл? — орёт Чонгук, прикрывается локтями, а потом и вовсе убегает. Действительно, стукнутый, Гук не ошибся.       Голося во всё горло, Чонгук мчится вдоль дороги. Как назло, ни одной машины навстречу. Чонгук быстрый, Намджун ещё быстрее. Сердце колотится так быстро и громко, что закладывает уши, солнце ослепляет, мелкие камушки прыгают под подошву, заставляют скользить. В какой-то момент Чонгук чувствует, как стопа подворачивается, его заносит и он летит в кювет, но не долетает — Намджун хватает его за капюшон и корректирует полёт: обхватывает Чонгука обеими руками — что напоминает объятия — и сам летит спиной прямо на обочину, царапая плечо о камни. Стиснутый и прижатый к широкой груди Чонгук замирает как испуганный зверёк — непривычно и всё ещё боязно.       — За бег зачёт, остальное будем тренить, — произносит Намджун, Чонгук оживает, начинает вырываться:       — Пусти! Пусти — сказал.       Намджун ослабляет хватку, но предупреждает:       — Не надо убегать. Я за тебя в ответе.       Чонгук слышит в его просьбе очередной приказ: «Не рыпайся. Догоню — пожалеешь». Понял уже, что сбежать старый вояка ему не даст. Но о каких тренировках речь? Не мечтает же он, что Чонгук пойдёт по его стопам?       — Что тренить? — спрашивает он, глядя на Намджуна волком.       — Тебя в школе прессуют?       — Не твоё дело! — в секунду агрится Чонгук.       — Не моё, но научу как защититься и дать сдачи.       — Пошёл ты.       Слова летят мимо смешных ушей Намджуна, торчащих на бритой голове как локаторы. Чонгук автоматически приглаживает свои уши и прячет их под волосами, надеясь, что данный генетический прикол не был им унаследован. Намджун резво встаёт на ноги, поднимает Чонгука и снова начинает на него нападать, по ходу объясняя, как поставить блок, показывает, как нужно сжимать кулак. Уши уходят на задний план. А вскоре Чонгук замечает, что это… весело, но виду не подаёт. Будто покажет Намджуну, что ему с ним может быть хорошо, и что-то сломается. Нет, Чонгук просто делает ему одолжение, не более.       Но всё же что-то ломается — в них обоих.

***

      В кабинете стоит дым. Им пропитаны стены, дерево столов и стульев, пластик жалюзи, волосы и одежда офицеров — Мин Юнги и Ким Тэхён его не замечают, смотрят друг на друга со своих мест, телефон разрывается.       — Подними, — произносит наконец офицер Ким.       Мин медленно тушит догоревшую до фильтра папиросу в пепельнице, откидывается на спинку скрипучего стула и складывает руки на груди, напрочь игнорируя стоящий на его столе телефон:       — Сам.       Ким Тэхён — выскочка. В их отделении полиции появился совсем недавно, приехал как единица силы для подготовки к Олимпиаде, задержался и был приставлен к Мин Юнги. Мин Юнги — офицер со стажем, его напарник ушёл на пенсию, вместо него назначили этого молокососа, который игнорирует старшинство и ведёт себя как школьник. Вчерашний школьник и есть. Юнги он не нравится и он его муштрует. Только Ким не поддаётся обучению — себе на уме.       — Тебе только руку протянуть, — заявляет Тэхён, не поднимаясь с места и проверяя выдержку Мин Юнги. Тот считает себя главным только потому что занимает этот кабинет несколько лет и потому что он старше. Старпёр он, считает Тэхён, решая его перевоспитать.       Внезапно атмосфера меняется.       — Вы охуели?! — влетает в кабинет начальник участка лично. Хон Совон показывает пальцем на телефон и орёт пуще прежнего: — Это я звоню! Быстро подняли!       Мин Юнги не шелохнётся, новичок Ким срывается с места и поднимает тяжёлую трубку, приставляет к оттопыренному уху:       — Слушаю, товарищ начальник! — кричит он что есть мочи, хлопая глазами. Юнги еле сдерживает смех.       — Я тут, идиот, перед тобой. — Начальник идёт пятнами. — Издеваться надо мной вздумал?       — Никак нет, товарищ начальник, — лениво поднимается на ноги офицер Мин. Тянется правой рукой и пальцем обрывает связь, левой забирает у Кима трубку, кладёт на рычаг. Хлопает его по плечу и указывает подбородком на место.       Тэхён смотрит на него как на предателя — Мин Юнги закон не писан. У него хорошая раскрываемость, вот и сходит всё с рук, а Тэхён рядом с ним как щенок, который пляшет при виде косточки. Ему тошно от собственных повадок. Всё это — армейская дисциплина.       — Вы меня достали. — Начальник Хон кидает на стол офицера Мина папку: — Изучить и отловить.       — Кто такой? — реакция у Мина мгновенная, Тэхён ловит воздух, когда напарник уже раскрывает папку и начинает листать. — Ким Намджун. Ветеран Вьетнама. Ранение. Хм… Хороший послужной список. Что сделал?       — Угнал машину.       — Зачем? — встревает Тэхён, видит как оба старших закатывают глаза и замолкает.       — Всем похуй. Ваша задача — найти машину, — всё же произносит Хон, прежде чем уйти. — И вернуть её.       Он окидывает кабинет неприязненным взглядом, морщится на дым, на покрывшую всё пыль, на разводы на окнах и, вздохнув, уходит. Он знает, что Мин упёртый, без тачки не вернётся, а Ким чуть из вон кожи не лезет, пытаясь заслужить уважение старшего, значит дело можно считать закрытым.       «Грёбанный Рэмбо», — доносится хриплый голос из-за закрытой двери. «Тебе не нравится Рэмбо?» — взвизгивает Ким.

***

      Машина у Намджуна не новая: сиденья обтянуты тёмной кожей, когда-то матовой, теперь отполированной спинами и локтями до маслянистого блеска. На водительском заметна лёгкая трещина по шву, кожа там чуть грубее на ощупь, как старый шрам, если провести пальцами, чувствуется мелкая зернистость, нагретая солнцем. Чонгуку нравится сравнение — для него весь Намджун как шрам.       Запах в салоне слоёный. Сначала чувствуются отголоски въевшегося, осевшего в обивке, в потолке, в ремнях безопасности сладковато-горького табака, что немного странно, ведь Намджун не курит (или не курит при Чонгуке); после чувствуется острый металлический букет из бензина и горючего масла; и где-то глубже — отдушка одеколона, запах резкий, мужской, но всё это не запах Намджуна. Украл он её что ли?.. Чонгук мысленно ухмыляется собственному чувству юмора и качает головой. От Намджуна пахнет солью пота, немного — хозяйственным мылом, ещё меньше — микстурной горечью, напоминающей о больнице, но больше всего — уверенностью в том, что он Чонгуку нужен.       Сидящий на пассажирском Чонгук отметает чужую уверенность разученными немногим ранее блоками, воображая, будто она обрела форму. Вдоль пути — начинающие набивать оскомину рисовые поля. В конце лета они тяжёлые, густо-зелёные, будто бы шепчутся на ветру. В воде отражается небо, и кажется, будто дорога проходит между двумя мирами — настоящим и зеркальным. Чонгук не обращает внимания, он вспотел, влажную толстовку пришлось снять, но теперь неважно — Намджун уже видел его синяки, скрывать нечего. Да и мамы рядом нет, поэтому толстовка летит на заднее сиденье.       Намджун катит вперёд, насвистывая прилипчивый мотивчик, а Чонгук ловит себя на том, что тоже посвистывает его.       — Что за песня? — интересуется, словно бы нехотя. На деле — с огромным интересом. Чонгук любит музыку, сам немного поёт (в гордом одиночестве), и песня ему точно не знакома.       — Не знаешь Бон Джови? — слегка удивляется Намджун.       — Знаю, конечно, — мигом дует щёки Чонгук, не переставая выстукивать мотив пальцами. — Эту песню нет.       — А, она с последнего альбома, — кивает Намджун, решая заехать в первый попавшийся на пути магазин. — «I’ll Be There for You», — делится Намджун названием, видит по реакции Чонгука, что тот совсем не понимает, и проверяет: — Do you speak English?       Чонгук разбирает слова, произношение у Намджуна покруче, чем у аджумы-училки.       — London is the capital of Great Britain, — даёт он понять Намджуну, что не зря штаны на уроках просиживает. Ужаснейший акцент и фактический уход от ответа стандартной фразой даёт Намджуну понять, что эта дисциплина у Чонгука проседает.       Пацан в целом во многом проседает, и вряд ли Намджун за такой короткий срок сможет его подтянуть, но с этой песней хочет познакомить. Когда в будущем Чонгук услышит её, то вспомнит своего непутёвого отца. Может быть, а может и нет. Но именно эта песня играла в радиоприёмнике, когда ему озвучили диагноз, и первый, кто пришёл на ум, был именно Чон Чонгук. Чёртовы боги, у него даже фамилия чужая, в нём нет ничего от Намджуна! Но это единственное наследие, которое он оставит после себя — Чон Чонгук.       Медленно объезжая гружённый курами в клетках грузовик, весёлый водитель которого гудит им басовито, оставляет за собой шлейф запаха дизеля, Намджун просит Чонгука посмотреть в атласе дорог ближайший более-менее населённый пункт. Можно вернуться в Чонан, который они недавно проехали мимо, но Намджун не любит поворачивать назад.       — Если сейчас уйдём с трассы налево, то будет Конджу.       — Отлично.       Намджун на самом деле следует инструкции Чонгука, и последний из-за этого чувствует кроткую гордость: Чонгук сделал решение — простое, но это решение, — а Намджун его принял, даже в карту не заглянул. Намджуну не нужно заглядывать в атлас, он знает все эти дороги наизусть, вплоть до того, где кончается асфальт и начинается грунтовка. Но он видит, как Чонгук расправляет плечи — не кичливо, без апломба: мальчик тихо радуется, а Намджун чувствует, что стал к нему на шаг ближе.

***

      — Сказал «покатаемся по побережью», «хочу пропасть на время», — слово в слово передаёт Чон Даын. Спина у неё ровная, руки сложены на подрагивающих коленях, взгляд смотрит в пол. Она выглядит хрупкой. Сын, судя по фото, полная её копия: тёмненький, глаза круглые, фигура тощая, от Ким Намджуна в нём ничего. Даже фамилия матери в документах.       Продавленное кресло кряхтит под задом офицера Кима. Сам в него плюхнулся, не задумываясь; провалился, и чуть не стал посмешищем, но длинные ноги спасают ситуацию: он закидывает их одну на другую и делает вид, что всё так и задумывалось. Сигарета между зубами оказывается передавлена — он курит красивые, тонкие, не вонючие папиросы, как Мин, — и зажигать её толку нет, Тэхён вынимает её изо рта и закладывает за ухо.       Стоящий на равном расстоянии от обоих Мин смотрит на него косо, щелкает зажигалкой, закуривает — ситуация со слов Чон-ши обрисовывается бессмысленной. Ким Намджун угнал тачку. Никто бы не обратил внимания, но мятный кадиллак принадлежит главному врачу, есть свидетели, а Ким Намджун сбежал из карантинной зоны: ему поставили смертельный диагноз, по факту — он умирает. Всю эту информацию офицеры еле выведали в больнице: «врачебная тайна» говорили им и отказывали в выдаче истории болезни, но стоило самому главному появиться, злому как чёрт из-за угона автомобиля, как тут же, без подробностей, напарников посвятили в суть и дали разрешение на обыск палаты. В ней ничего не обнаружили, а на квартире нашли старые квитанции о снятии денег. Проверили по датам, совпадало с тем, что именно в эти числа Ким Намджун летал в старый-добрый Вьетнам. Вопросы копились, ответов не было. В купе с тем, что в доступе к информации, касающейся его военного прошлого было категорически отказано, напарники решили навестить отчий дом, а тут — джекпот.       — Киднеппинг, — старательно, закусывая колпачок ручки, записывает офицер Ким.       Чон Даын округляет глаза и сглатывает. Мин хочет её успокоить, нервничающие женщины и его заставляют нервничать. Поэтому он переводит внимание на себя:       — Он новенький, говорите со мной. — И, прежде чем, «новенький» начинает возмущаться, Юнги показывает ему пальцами, что его рту следует закрыться — так в детстве изображали пасть в театре теней: — Помолчи.       — Что? Что вы имеете в виду? — срывающимся голосом спрашивает Чон Даын. — Намджун приехал и сказал, что ему мало осталось. Жить. И что хочет провести время с сыном. Как я могла отказать?       — И вы просто так отпустили сына с практически неизвестным человеком? — вскидывает бровь Юнги, наклоняется и стряхивает пепел в пепельницу на журнальном столике.       — Он… не неизвестный, — давит в себе эмоции женщина, комкая край юбки пальцами.       Подозрительность накрыла внезапно — с приходом офицеров. Она не знала, что Намджун угнал машину, но чем больше хмурятся офицеры, тем больше сомнений рождается в сердце. Лучше бы она купила сыну пейджер, а не плеер! — Намджун отец Чонгука, — говорит она громко. Но легче не становится.       — Вам виднее, — замечает Мин и возвращается к теме: — Так куда именно он повёз вашего сына?       — Говорю же — не знаю, — вскрикивает женщина, но тут же замолкает — в их обществе не принято женщинам орать на мужчин. Спокойно продолжает: — Покататься, показать мир. Наверстать прошлое? — Она была уверена, что именно из-за этого. Она видела глаза Намджуна и читала в них скорбь — по их неудавшемуся прошлому, не складывающемуся будущему. Он сказал: «Всю жизнь я делал неправильный выбор, но сейчас чувствую, что не должен покидать этот мир молча. Я не был Чонгуку отцом, но могу побыть им немного сейчас. Для него». Ради Чонгука Даын сама горы сворачивала. Она дала согласие из-за сына, не из-за Намджуна. И всё это она офицерам уже пересказала.       Офицер Ким с трудом выбирается из кресла, Юнги бы посмеялся над ним, но этим только сам себя дискредитирует и всю полицию, так что он по привычке закатывает глаза.       — Ясно, — заключает Ким. — Объявим план «Перехват». Дело серьёзное — украл человека. Ребёнка, — длинный палец тычет в потолок.       Чон Даын вздрагивает всем телом.       — Это опасно? А вдруг… вдруг его ранят? — представляет она страшный исход. Она видела фильмы и знает, если главный герой не Сталлоне, то успех их операции вряд ли обеспечен. Хотя кудри этого «новенького» и напоминают героя боевиков, сам он доверия не внушает.       — Не беспокойтесь, мы профессионалы, — улыбается Тэхён. Это он озвучил о плане «Перехват», он на шаг впереди Мина, поэтому радуется как дитё малое.       — Да-да, — подтверждает Юнги, торопясь покинуть бесперспективного свидетеля. На улыбку напарника не смотрит даже, от неё зубы сводит — настолько приторно. — Следите за новостями.       Они уходят, раскланивается и прощается только Ким Тэхён.

***

      Намджун шныряет между стеллажей, аудиокассет не находит. Паренёк на кассе улыбается ему так солнечно, будто солнце проглотил. В принципе, теория имеет место быть, ведь на улице уже сумерки, и солнца нет.       — У вас где музыка? — Намджун плюхает на стойку сэндвичи и бутылки с колой, паяльник, гантели, презервативы — набор настоящего мужика.       Последнее — это потому что Чонгук, когда Намджун спросил его про девушку, начал отводить глаза и краснеть. Намджун понял — сам никогда не купит, а залететь в юном возрасте он, по собственному опыту знает, — херово.       — О! — округляет глаза кассир с бейджиком «Хоуп». Намджун думает о том, что имя хорошее, но явно не настоящее. А реакции излишни. И флирт тоже, но этот Хоуп, приметив длинную ленту презервативов, наваливается на стойку всем телом, облизывает губы и делает томный взгляд: — А что именно вас интересует?       — «Нью Джерси», — без запинки выдаёт Намджун и видит в глазах напротив понимание.       Хоуп прикусывает нижнюю губу и думает о том, что мужчина, знающий, что ему нужно, становится ещё более сексуальным. Магазин, в котором Хоуп работает, находится на самом въезде, посетителей у них мало, и время застрять с ним в кабинке есть. Так почему бы не воспользоваться шансом?       — Ммм, «Нью Джерси»… — тянет он сладко, поворачивается и наклоняется так, что из-за прилавка теперь торчит только его обтянутая модной джинсовой тканью пятая точка — круглая, с прорезями под ягодицами, из которых проглядывают загорелые участки гладкой кожи. Намджун смотрит — грех не смотреть, когда так вежливо показывают, но интереса не выказывает. — Фух, нашёл Бон Джови! — разгибается Хоуп и ловит его взгляд, подмигивает. — Какая песня?       — Беру кассету, — не ведётся Намджун.       — Это моя, — подбоченясь и играя пальцами растянутым воротом футболки, заявляет Хоуп. Он тянет его во все стороны, чтобы мужчина разглядел получше его ключицы. Браслеты на тонком запястье позвякивают, напоминая смех фей.       — Я пить хочу, сколько ждать тебя? — Чонгук врывается в магазин со звоном колокольчика. Он хмурый. На прилавок тоже смотрит хмуро. Видит презервативы и ошеломлённо хлопает глазами, тыча пальцем: — Это ещё зачем?       — Секс без защиты — это дети и букет венерических заболеваний, — честно говорит Намджун. — Я люблю без, но сам понимаешь, малыш, — и показывает рукой на Чонгука.       Тот сразу понимает, ведь сам и является продуктом секса без защиты. Из-за этого становится жарко: тут и обида, и неприязнь, и бог весть что ещё — Чонгук не разбирает чувств, морщится на «малыша», хватает колу и покидает магазинчик. То, как он громко хлопнул дверцей машины, слышно даже внутри.       — Забочусь, — пожимает плечами Намджун, будто ничего не произошло.       Хоуп смотрит на них во все глаза и понимает по-своему: папочка напомнил своему юному любовнику его место, и очевидно, что место уже занято, но Хоуп осознаёт, что не больно-то и хочет. Больше не хочет. Во-первых, кажется, этот мужчина любит пожёстче, иначе откуда все эти синяки. Во-вторых, пусть и кассету забирает, Хоуп теперь каждый раз, слушая Бон Джови, будет вспоминать колоритную парочку. Такое себе удовольствие. Он озвучивает сумму и кидает кассету поверх:       — Это подарок.       — Спасибо, Хоуп, — подмигивает ему Намджун.       Он сгребает покупки, потом задерживается у газет, читает заметку о «съехавшем с катушек солдате Ким» без фотографии, но с описанием внешности и автомобиля, который тот угнал, возвращается к кассиру и просит пакет. Тот протягивает мелкий, Намджун просит побольше. Хоуп недовольно щурится, уходит в закуток и возвращается с пакетом для мусора. Намджуну смешно, но за пакет он благодарит и уходит.

***

      Намджун садится за руль, Чонгук только этого и ждал.       — Я нашёл это в бардачке! — кричит Чонгук, размахивая больничными распечатками как флагом. — Это что, блять, такое?       Намджун на секунду меняется в лице, но сразу берёт себя в руки, вставляет ключ, заводит мотор, но пока не трогается.       — Это диагноз, Чонгук, — констатирует он с пониманием: подросткам свойственно совать свой нос во все щели. Чонгук не дурак — всё понял. Это Намджун дурак, что не убрал их или не выкинул. Не хотел признаваться так скоро в причине этой поездки именно из-за подобной реакции. Они только наладили контакт (или Намджуну казалось, что атмосфера становилась теплее), и всё насмарку. — У меня в голове осколок, уже много лет. Я даже забыл о нём, но он сидел как партизан в окопе, «подрезал» сосуд и тихо наблюдал, как тот расширяется. Выяснилось на обследовании. — Намджун не сыплет терминами, оставляет «посттравматическую аневризму» при себе, чтобы не запугивать Чонгука сильнее, чем он уже напуган. Аневризма уже большая, не операбельна. Риск разрыва — внезапная смерть. Чонгуку он говорит проще: — Осколок в голове — это фатально.       Чонгук понимает теперь, почему Намджун такой малоподвижный: он словно бы обратился в ходячую куклу на шарнирах — ни одного лишнего движения, разве что когда выскочил наружу учить его драться, сумасшедший. Все его движения — это перекидывание зубочистки из одного уголка губ к другому. Чонгук не знает, как работает «осколок», но полагает что тренировки лучше исключить.       — Сколько тебе осталось?       Глаза Чонгука превращаются в две большие чёрные бомбочки с подожжённым фитилём — в любой момент разорвутся. Опасно, но Намджун не хочет ему врать. Больше будто и незачем. Он пожимает плечами:       — Неизвестно. Доподлинно. Врачи не дали точного срока. — Слова даются легко. Это факт. Намджун как-то сразу отнёсся к этому с лёгкостью.       — Ты ёбнутый?       Намджун не сдерживает усмешку — Чонгук дерзкий и, кажется, ему это нравится. Дерзкий и не готовый мириться ни с чем за просто так. Намджун тасует покупки, еду кидает ему на колени:       — Поешь, а то тощий как глиста.       — Сам поешь, — бурчит он и комкает диагноз, кидает его в окно.       — Так просто от него не избавиться, — замечает Намджун, выходит и поднимает, забирает с собой — не хочет оставлять доказательств своего здесь пребывания.       На него завели дело — угон тачки. Надо было брать менее заметную, но осознание приходит с опозданием. Хорошо, он заметил прессу: осведомлён — значит вооружён. Проходя мимо багажника, открывает и прячет пистолет за ремень джинсов, под футболку, и не замечает, как за ним наблюдает обалдевший кассир.

***

      Чон Хосоку страшно. Побои, оружие… Это выглядит как сценарий очень кровавого фильма. Фильма, в котором не главные герои умирают, потому что являются препятствием и их не жалко. Но если не они, то сюжет рискует не развиться. Если полиция не узнает о плохом парне, его не станут ловить, а значит, персонаж из массовки должен пожертвовать собой.       Чон Хосоку очень страшно. У него трясутся руки и подгибаются колени, но он набирает номер полиции и озвучивает свои опасения, обещает предоставить видео с камер наблюдения — у них стоит одна на входе и одна на парковке, захватывает заправку. Над ним не смеются, но ему кажется, что всерьёз не воспринимают.       Колокольчик вдруг звенит, Хоуп кидает трубку на рычаг и встречается взглядом с мальчишкой — который «малыш».       — Привет, в туалет можно? Не хочется на дороге, — просит тот, заламывая тощие руки с россыпью синяков.       Чон Хосоку пиздец как страшно — а что, если это отвлекающий манёвр? А вдруг его любовник-подельник специально отправил, чтобы отвлечь и напасть? Вдруг он слышал, как Хосок звонил в полицию?       — Э… так можно? — умоляюще складывает тот ладони.       — Сломан, — заявляет Хоуп с каменным лицом. — Сам в бутылку мочусь.       Чонгук смотрит на него с недоверием, но понимает — ловить нечего. Хочется в туалет, Намджуна видеть совершенно не хочется и просить его ни о чём не хочется — обманщик, который вздумал умереть! — а Чонгук только начал к нему теплеть… Нельзя верить людям. Но с Намджуном придётся идти на контакт против воли, ведь в туалет хочется по-большому.       Парень уходит, Хосок скатывается за стойку и сидит под ней, ждёт полицию. Ему так страшно никогда в жизни не было, даже когда паук сплёл паутину на руле его велика, а Хоуп не заметил и вцепился в неё обеими руками. Он слышит, как их тачка отъезжает и дышать становится чуть легче. Но вдруг настигают мысли о том, что нужно было предложить помощь парню, а он даже не подумал об этом, и становится невмоготу. Хоуп закуривает косяк.       К приезду полиции в нём не остаётся ни страха, ни переживаний, ни здравого смысла.

***

      До посещения Чон Даын дело казалось беспросветным, но после в голове Юнги всё встаёт на свои места: чокнутый ветеран узнаёт о том, что ему осталось жить всего ничего и решает доверить жизнь вьетнамским врачам, по слухам, если есть деньги, они не брезгуют чужой жизнью — чёрный рынок, мать его! — чтобы спасти того, кто заплатил. Ким Намджун украл сына, чтобы спасти себя его органами. Версия рабочая, она сулит не золотые горы, но повышение как минимум. Нахер им эта тачка, когда, если они раскроют такое дело и поймают предателя родины, станут героями страны.       Ким Тэхён ахает, когда офицер Мин озвучивает свои мысли.       — Вот он козлина! — стукает он себя по широко расставленным коленям.       Они несутся по трассе в сторону Мокпхо, где располагается крупный порт. Двигатель урчит низко, ровно, едва заметная вибрация передаётся через сиденья в позвоночник. На приборной панели лежит пыль — тонкий слой, заметный только в косом свете, — кнопки магнитолы стёрты на краях, вставленная до конца кассета не играет — лента зажёвана, доступно только икающее радио. Из вентиляционных решёток тянет тёплым воздухом с лёгким привкусом пластика.       За рулём Мин, Тэхёна на водительское он не пускает, говорит, что не дорос. Ким шутит, что с такой старпёрской ездой они если доедут, то на третьи сутки, но Мин не ведётся, едет как привык: с уважением к автомобилю и водителям, с безграничным неуважением — к напарнику.       — Типичный свихнувшийся солдат, продавшийся Вьетконгу. — В этом Юнги убедили многочисленные квитанции и поездки Ким Намджуна в уже современный Вьетнам. — Иуда, его ждёт смертная казнь. Хотя он и так одной ногой в могиле.       — А я думал, он как Рэмбо, — расстроенно сдвигает каштановые брови Ким. — Благородный. — Тэхён искренне жалеет о временах, когда ветераны были в почёте.       Юнги тоже так думал. Но не в плане благородства, конечно. Всем известно, благородные ветераны войны только в кино и в книгах, в жизни — это настоящая мразота. Юнги молчит, хочет молча обдумать, но Ким не затыкается:       — Ты вообще смотрел «Рэмбо»? — пылко спрашивает он.       Юнги смотрел и любил. Ровно до тех пор, как в его кабинете появился Ким Тэхён и приколол плакат с Рэмбо за своей спиной. В этот момент Юнги провёл параллель: у Кима причёска как у Рэмбо. Никакой индивидуальности: химическая завивка, мелкие кудри с мокрым эффектом, из-за которых торчат огромные уши. Другое дело Юнги: стрижка, ровный пробор, укладка с гелем — стиль настоящего мужчины, никакого щегольства.       — Отвали, — отмахивается от него Юнги.       — Может газку поддашь? — вздыхает Ким, смотрит на Мина тяжёлым взглядом. — Иначе они сядут на паром, и тю-тю. Поминай как звали.       — Трасса охвачена, каждый патруль в курсе, — парирует Юнги, недовольный замечанием. — Без шансов.       — А если они съехали с трассы? — произносит Ким, и Юнги чувствует, как внутри образуется вакуум. Такая простая мысль ему в голову не приходила.

***

      Чем дальше от столицы, тем асфальт более светлый, выборочно залатанный квадратами свежего покрытия, будто кто-то аккуратно заштопал рану после ранения. Белая разметка там выцвела под солнцем, она смыта дождями, стёрта под колёсами — местами её почти нет, а стоит съехать с основной дороги, как уже через пару километров дорога неотвратимо сужается, петляет, ныряет в холмы. Вдоль неё тянутся низкие дома с черепичными крышами; ближе к Кунсану появляются редкие бетонные лавки, вывески с выцветшей красной краской, закусочные, откуда тянет жареной скумбрией и чесноком, пластиковые стулья выставлены прямо на улицу, а рядом сушатся сети.       Заночевать решают в Кунсане. До этого и в Конджу заезжают — Чонгук всё же просится в туалет. А после этого долго молчит, но к плееру не тянется: Намджун включает Бон Джови, Чонгуку слишком нравится, он подпевает и даже попадает по нотам. Намджун не акцентирует на этом внимание, но думает, что будет здорово заехать в караоке бар и дать Чонгуку микрофон. Ему кажется, тот справится.       Мотель Намджун выбирает неказистый, где документы спрашивают только для галочки.       — Чон Хосок, — читает заспанный мужчина на стойке регистрации и сверяет фото. Делает вид, что не замечает, что на фотографии другой человек, что нет разницы в возрасте с парнем с документа. Его Намджун стащил, когда Хоуп рылся в подсобке в поисках пакета и не заметил, как посетитель перегнулся через прилавок и умыкнул лежащий прямо у кассы паспорт.       — Кто такой Чон Хосок? — тут же спрашивает Чонгук, не таясь.       Намджун показывает пальцем на него:       — Ты — Чон Чонгук, я — Чон Хосок, твой отец. Чонгук, перестань кривляться, — произносит Намджун так, что и сомнений в сказанном нет.       У заспанного мужика точно, он улыбается, глаза хитро сужены, и трёт сложенные в щепотку пальцы левой руки — намекает. Намджун платит, забирает паспорт и ключи.       — У тебя же есть деньги, почему ночуем в этой конуре? — бурчит Чонгук, чуть не проваливаясь на прохудившейся ступени лестницы.       — А ты хотел в Хилтоне?       Чонгук зависает на мгновение, видимо, представляя себе это, Намджун хлопает его по плечу:       — Пойдём, или тут собираешься спать, в коридоре?       Коридор выглядит ужасно: по углам горками лежит пыль, старый ковролин не чистили, кажется, с момента открытия, окна такие мутные, что сквозь не видно ничего. Побелка на потолке потрескалась, цветы в горшках засохли, воздух пахнет стариками. Чонгук понимает, что не стоит ожидать внутреннего убранства комнат, но предпочитает спать за закрытой дверью, поэтому отталкивает Намджуна и заходит первым, тут же морщится — концентрированный затхлый воздух забивается в лёгкие, и первым делом бежит открыть окно, чтобы проветрить.       Намджун включает потолочный вентилятор и растягивается на кровати. Ему нужно выбросить всё из головы, очистить сознание и решить, как быть. Нельзя, чтобы их поймали. Если попадут в руки полиции, то Чонгук запомнит его как психа. Ему же хотелось остаться светлым воспоминанием, раз уж ввязался в это мероприятие.       — А чё? Кровать только одна? — взбрыкивает Чонгук, осматриваясь наконец и убеждаясь, что ожидания оправданы — номер дерьмо. Но разве дерьмовый отец мог выбрать что-то хорошее?       — Слышал же, здесь других нет, — замечает Намджун. Это мотель, номера здесь для определённых целей. За тонкими стенами слышится возня, монотонный стук, стоны, можно и догадаться что они означают, но Чонгук то ли не смекнул, то ли слишком невинный — не понимает.       Чонгук не знает наверняка, но громкое «ещё, да, быстрее, соси» не оставляет простора для воображения. Ему чертовски неловко, пошлости словно ложатся на плечи и придавливают своей тяжестью. В комнате с ним Намджун, он тоже всё это слышит, но не обращает внимания, а Чонгук чувствует, что его затапливает стыд и сбегает в душ. Намджун прячет ствол под подушку. Когда Чонгук возвращается, Намджун уже спит, Чонгук ложится с другого края кровати, но заснуть не получается.       — Ты обязан написать список, — провозглашает он шёпотом, будто боясь разбудить Намджуна.       — Список продуктов? — несмешно шутит Намджун. Чонгук даёт ему очко за одно только старание. И тычет в рёбра за то, что притворялся спящим.       — Список дел «пока не сыграл в ящик», — отвечает он и поворачивается набок, одеяло выскальзывает из-под Намджуна, натягивается, но он не жалуется. Намджун и на полу может спать, на голых досках — есть такой опыт.       — Только если ты тоже напишешь, — ставит он условие.       — У меня в голове нет осколков.       «Кроме тебя. Ты — мой осколок», — думает Чонгук, но молчит. Признаваться Намджуну в этом не собирается. На пятнистый потолок ложится сеточкой тень от уличного фонаря, из-за слабого ветерка и двигающихся лопастей люстры тень шевелится, меняя форму, то будто отступая, то набрасываясь на них, беззащитных, лежащих на кровати. А Намджун даже не укрыт. Проходит время, дыхание сбоку выравнивается, и Чонгук укрывает его, надеясь, что тот реально спит.       Намджун, конечно, не спит. Он уснёт только после Чонгука.

***

      Офицеры добираются до Мокпхо к вечеру, оттуда созваниваются с офисом и узнают, что нужно вернуться — Ким Намджун был замечен в магазинчике у заправки на подъезде к Конджу.       — Я же тебе говорил, — показывает ему язык Ким и выпускает дым колечками.       Выволочка от начальника Хона, который требует вернуть тачку и забить на Ким Намджуна, выводит Юнги из себя. Он с пеной у рта доказывал, что Намджун хочет пересадить себе органы сына, чтобы жить, но Хон на это разразился смехом и сказал, что Мину нужно книги писать. Начальник не верит Юнги! И Юнги хочет взорваться, разразиться тирадой и облить Кима словесными помоями (больше просто некого), но решает, что всё, что ему нужно сейчас — это хороший сон. Лучше в кровати, на мягком матрасе и шёлковых простынях, но не этой ночью. Он вручает ключи от бумера в руки пародии на Рэмбо и садится на пассажирское:       — Чего встал? Хотел везти — вези.       Ким Тэхён похвастать выдержкой не может — он взрывается. Но потом садится за руль и везёт. В полумраке салона, на секунду освещая профиль пассажира, очерчивая волнистый — как поверхность неспокойного моря — контур его лица, вспыхивает огонёк сигареты. Дым медленно поднимается к потолку, собирается тонкой сизой плёнкой, запах свежего табака накладывается на старый, как новый слой краски на растрескавшуюся поверхность. Мин дымит всю дорогу как паровоз.

***

      — Рядовой Ким! На землю!       Намджун кидается на землю, в нос бьёт её сырой запах, смешанный с запахом рваной травы и тёплой ещё крови, частички забиваются в пазухи, щекочут, прокладывают путь к желудку, который тут же сжимается. Намджун с прошлого вечера ничего не ел, и сейчас ему кажется, что это хорошо: блевать, лёжа и прячась от свистящих над головой снарядов — позор, который заклеймил бы его нерадивым прозвищем. Рядовой Обосранец, сержант Потные подмышки — такие в их рядах есть. А может уже и нет, пули свистят беспощадно, разрывают плоть сослуживцев без разбора, и Намджун не уверен, что всем везёт так же, как ему. Если это есть везение, конечно. Оставаться в живых — да, оказаться здесь — в этом им всем одинаково не повезло.       Очередной взрыв — совсем близко. Намджун чувствует, как на щёки брызгами ложатся ошмётки живой плоти. Он прикрывает глаза, вдруг чувствует в руках знакомую тяжесть — винтовка, слышит роптанье и плач на чужом языке. Он уже знает, кто перед ним — жертвы войны, обычные люди, которых требуется расстрелять. Без вопросов и сожалений. Первое получается, со вторым у Намджуна проблемы: он выполняет приказ, но слёзы текут сами собой. Прозвище его всё-таки находит — Рядовой Плакса. Яркие картинки сменяют друг друга каруселью, живые люди превращаются в мёртвых, кровь льётся и начинает заполнять собой поверхность, на которой он стоит, доходит до колен, до таза — она тёплая, обволакивающая, как одеяло, — подкрадывается к животу, груди, покрывает плечи, щекочет шею и забивается в рот и нос, и наконец — в глаза, и тогда Намджун открывает их, резко садится на кровати и чувствует, что дрожит, что плачет. Уже не рядовой, но всё ещё Плакса.       Намджуну прочили светлое будущее — лучшие оценки выпуска, далеко идущие планы, перспективы… Намджун был звездой выпускного. Очередь выстраивалась, чтобы потанцевать с ним или перекинуться стопкой соджу. Каждый хотел замолвить словечко на будущее. Но одно из словечек — судьбоносное «да» от Чон Даын перечеркнуло всё.       Идя на поводу инстинктов, Намджун переспал с ней, через полтора месяца она пришла и сказала, что ждёт ребёнка. Дома разразился скандал — обоим только исполнилось по восемнадцать, вчерашние школьники, беременность. Намджун захлёбывался от стыда. Не помня себя, сбежал, напился, а на утро обнаружился в казарме — по пьяни записался в добровольцы. В тот вид добровольцев, откуда своё имя уже не вычеркнешь, только кровью, посмертно, — в добровольцы во Вьетнамской войне. Видимо, пьяный мозг не смог сообразить что-то более престижное, но трезвый понимал, что он в дерьме.       На семейном совете было решено, что Намджун женится на Даын по возвращении из Вьетнама. Женщины ревели, знали — не вернётся. Отец сказал Намджуну, что он придурок и разочаровал его, но молодец и он им гордится. Война во Вьетнаме являлась прямым продолжением Корейской войны, каждый кореец, кто имел смелость встать на защиту чести родины — герой. Намджун не находил в себе того, за что можно им гордиться, не считал себя смелым или героем, отводил глаза. Позже, ему пришла весточка, что отца не стало, и это была их последняя встреча. А Намджун отводил глаза. Потому что гордиться Намджуном до сих пор не за что: он не вернулся в семью, не взял в жёны Даын, не почтил память отца — Намджун научился убивать, это было именно то, что требовалось начальству. Миссия за миссией. Смерть за смертью. А потом смерть пришла и за ним. Засунула свои руки ему прямо в голову.       Намджун не боится смерти, он её презирает. Презирает за их длительное сотрудничество, за подставу в конце. Но он не хочет оставлять Чонгука в безмолвии. Становиться ему отцом сейчас — лицемерие, но полное игнорирование — большее лицемерие.       Спать он больше не может, встаёт с кровати и решает пройтись. К утру он уже в комнате, принял душ и стоит над спящим с распахнутым ртом Чонгуком.       — Рота, подъём!

***

      Офицер Ким похож на грустную панду: тёмные круги под глазами, припухшее лицо и ворчливое настроение, на напарника он смотрит с негодованием. Но Юнги всё равно. Он спешит в круглосуточный магазинчик, отчаянно надеясь, что вчерашний свидетель на смене, иначе придётся тратить время и ехать к нему домой.       Чон Хосок плохо помнит, что было после того, как приехала полиция: его допрашивали, но он много смеялся и шутил, в итоге они решили, что звонок ложный, влепили ему штраф и уехали. На следующий день на работе он, глядя на печальный квиток с суммой, которую необходимо уплатить, и не находя нигде паспорта, грустит. Закурил бы новый косячок, но если босс узнает, то есть риск потерять работу, а деньги ему сейчас ой-как нужны. На звон дверного колокольчика голова поднимается автоматически. Мятого вида мужчина улыбается странной прямоугольной улыбкой, Хоуп показывает на прилавок с антипохмельным и возвращается к своим страданиям. Только он делает шаг, как колокольчик снова звякает, новый мужчина выглядит опасным. К прилавку они подходят синхронно, синхронно достают удостоверения, но помятый при этом приподнимает и полы пиджака, демонстрируя оружие, а тот, что одет с иголочки и бодр, стукает по руке и цедит сквозь зубы:       — Убери, идиот, это лишь свидетель.       — Я не достаю — показываю, Мин, — щерится помятый. На его удостоверении Хоуп успел прочитать «Ким».       — Ты пугаешь его.       — Ага, — улыбается мужчина с кудряшками.       Хоуп жалеет, что не выкурил косяк. Колени снова подводят, глаза бегают от одного к другому.       — Я… уже напуган, — удивляясь собственной смелости, ломко вклинивается в разговор коллег Хоуп. — Можно, пожалуйста, больше не пугать?       — Мы и не собирались, — отвечает Мин. — Вы Чон Хосок? — Хосок на это кивает. — Документ, пожалуйста.       — Он пропал, — Хоуп сглатывает. Офицеры переглядываются.       — Это вы вчера встретили Ким Намджуна? То есть мужчину с подростком на кадиллаке мятного цвета?       — Скорее, пыльного, — замечает Хоуп, но сразу прикусывает язык — взгляд офицера Мина ему не нравится. Ему начинает казаться, что добрый коп из них Ким, но тот занят опустошением настойки из корня женьшеня. — Да, они были на кадиллаке. И у мужчины было оружие. Но я вчера всё рассказал, только… мои свидетельства…       — Не приняли, ясно. А мы сейчас примем, так что рассказывайте всё без утайки. И видео с камер наблюдения предоставьте. И живее, у нас мало времени.       Попутно он раскладывает перед ним фотографии, дрожащие пальцы Хоупа безошибочны.

***

      — С парнем? — читает Намджун с листа Чонгука.       Тот краснеет пятнами, семафорит алыми кончиками ушей под стать цвету потрескавшейся кожаной обивки диванчика забегаловки в американском стиле, но взгляд дерзкий, таранит Намджуна как танк.       — И что? Против что-то имеешь? — спрашивает внаглую, хотя голос срывается.       Чонгук пихает в рот большой кусок яичницы и тут же запивает кофе. Кофе чёрный, без сахара — Чонгук не понтовался, из-за незнания меню выбрал то же, что Намджун. Теперь приходится давиться блевотным кофе. Позже возьмёт колу.       — Да нет, в армии это плёвое дело, — объясняет Намджун. Чонгук перестаёт жевать, не понимает — не впечатлён? Он ожидал другую реакцию: хотел разозлить, как минимум. — Но там выбора особо нет, а сперма из ушей льётся. Впрочем, не мне судить.       Разочарован должен был быть Намджун, но разочарование чувствует сам Чонгук. Когда они на завтраке обменивались списками, он хотел, чтобы Намджуна воротило, а это Чонгука воротит, потому что в списке Намджуна — «Чтобы Чонгук назвал меня папой». Это одновременно трогательно и тошнотворно. А ещё — «Научить Гука защищаться и драться», «Отвезти сына на Чеджу-до на рыбалку» и «Караоке-бар». Чонгуку нечем это крыть. У него: «Хочу пирсинг», «Тату ещё» и «Переспать с парнем», при этом он не хочет ничего из этого.       Он притихает, пялится в окно, надеясь, что оба списка удастся незаметно потерять или уничтожить. Намджун откладывает чонгуковский в сторону, и Гук его хватает, быстро рвёт на мелкие кусочки на пару со своим, суёт в рот и запивает дрянным кофе. Намджун смотрит на это с интересом, не донеся вилку с нанизанным на острие беконом до рта, даже не пытается помешать.       — Вкусно? — спрашивает от наконец, когда тот глотает.       — Фам попфобуй, — плюётся Чонгук.       Намджун только смеётся, подзывает официантку и просит колу — запить целлюлозный десерт. Чонгук только за.

***

      Они быстро расправляются с завтраком и грузятся в машину. Намджун знает место, где можно будет сменить колёса, это как раз по пути в Пусан. Изначально Пусана в планах не было, но Чонгук выдал, что хочет лишиться девственности (сказано было другими словами, но Намджун даже не сомневался, что его сын девственник) и именно с парнем, и Намджун знает где. Борделей в Корее не много, но есть особенные. И вход туда только для особенных. Чонгуку везёт, ведь Намджун из числа таких.       Пока Чонгук доедал, Намджун позвонил другу в Намвон с телефона-автомата, тот обещал подготовить машину к полудню. Если выехать немедля, то до Пусана они доедут ещё до сумерек. Отчалить оттуда будет лучшим решением, хотелось из Мокпхо, или Йосу как запасной вариант, но планы изменились. В любом случае будет паром до Чеджу-до, а там можно будет выдохнуть.       Они едут в предгорье, дорога здесь уже, серпантин петляет, украшая склон на пути к Чирисан. Местами встречаются лесопосадки: невысокие раскидистые сосны пахнут смолой, воздух здесь на градус прохладнее. Изредка встречаются туннели — короткие, сырые, еле освещённые жужжащими жёлтыми глазами-лампами, когда машина въезжает в их темноту, гул ламп и двигателя смешивается, усиливается и заглушает звуки музыки в этот момент.       Музыку они слушают беспрестанно, «Нью Джерси» играет снова и снова на повторе. Когда Намджун интересуется, что Чонгук слушает в плеере, тот не признаётся — New Kids On The Block почти попса, «Listen To Your Heart» слишком лирично, Син Хэ Чхоль классный, но Джону Бон Джови точно проигрывает. Чонгука покорило звучание, но текст он не понимает. Однако Намджун переводит те строки, которые ему самому западают.       — Хорошо учишься? — спрашивает Намджун. Хочет поддержать беседу, а может и поделиться опытом, пока сам не знает, куда свернёт разговор. С Чонгуком так всегда — вроде говорили об одном, заспорили о втором, и вот уже ссорятся из-за третьего.       — Нормально, — не хочет хвастаться Чонгук.       — У меня было светлое будущее, — зачем-то говорит Намджун. Видимо, из-за кошмара накануне вернулись воспоминания. Избавиться от них сложно.       — Которое ты просрал, — перебивает Чонгук безжалостно.       Намджун словно пропускает его слова мимо ушей, продолжает:       — Я был лучшим учеником, играл в падук и в спорте тоже был хорош. Умеешь играть в падук?       Чонгук не просто умеет, он олимпиадник, лучший игрок и готовится к международным соревнованиям. Об этом он Намджуну не говорит, но скромно достаёт из рюкзака дорожный набор. Глаза Намджуна загораются интересом, он тормозит на обочине, заезжает в кусты, чтобы с дороги их не увидели. Они играют с правилом, что долго думать нельзя, иначе они так до ночи просидят.       Сообразительный олимпиадник Чонгук проигрывает два раза подряд. Намджун ликует, он не замечает, что Чонгук расстроился. Он едет и насвистывает мелодию победителя, слишком поздно замечает, что в хвосте пристроился чёрный бумер, но держится на расстоянии.

***

      В разнарядке: украденный кадиллак мятного цвета, оружие, чужой паспорт, заложник по совместительству родной сын — нарушений у него пропасть. Последнего чокнутый Ким не щадит: Чон Хосок рассказал про синяки и зашуганный вид, и чем больше Юнги слушал, тем больше убеждался, что в Ким Намджуне нет ничего святого. Зря начальник Хон не верит.       Из Конджу они едут в Кунсан. Вчерашние полицейские посчитали показания «обдолбыша» бредом и не проверили наводку. Но Мин Юнги не дурак, чтобы упускать даже такую зацепку. Он допускает, что капитан Ким уже сделал ноги, но знает, что он не мог остаться незамеченным, наверняка светил чужим паспортом.       На удачу они проверяют мотели, благо, их всего три. И в одном из них их ждёт успех — в журнале есть запись о Чон Хосоке и Чон Чонгуке. Прижавшийся к стенке администратор раскалывается быстрее, чем семя подсолнечника:       — Они выглядели прилично, что не пустить? Всё оплатили, позавтракали и уехали, — говорит он честно.       — Куда уехали? — напирает Юнги.       — Они не сказали.       — А если подумать? — офицер Ким снова демонстрирует оружие.       Мин хочет стукнуть его, но местный портье громко сглатывает и начинает икать:       — Я. н-не з-знаю, н-но… Н-но он звон-нил по т-телеф-фону, ик, аппарату.       — Показывай, где он, — кричит Юнги.       Один шанс на миллион, что после Ким Намджуна никто из будки не звонил. Юнги вытряхивает карманы, находит мелочь и улыбается триумфально. Глядя на него, Кима передёргивает, как при Альцгеймере, но Юнги лишь шире улыбается и кидает монетки, просит вызвать последний набранный номер. Телефонистка быстро соединяет.       — «Колёса Намвон» на связи, — раздаётся из трубки, и Юнги дёргает за рычаг — попался!       — Он едет в Намвон, — торжествует Мин. Они скорее садятся в машину. — Хотят пересесть на другую тачку. Я знаю местечко. Погнали.       За рулём снова Мин, и Тэхён предвосхищает, что их ждёт очередная унылая пенсионерская поездка. Напившись натурального энергетика — настойки из корня женьшеня, Тэхён чувствует невероятный подъём, крутится в кресле, ёрзает, чрезвычайно бесит водителя. Тот даже прикрикивает на него, обещая высадить, чтобы Ким рядом с машиной бежал, раз такой резвый. Напарник давится сигаретой, перебивает и тычет вперёд — мятный кадиллак выруливает перед ними на дорогу.

***

      Намджун скашивает глаза и убеждается, что Чонгук пристёгнут, а потом интеллигентно ухмыляется — будто впереди не трасса, а доска для игры в падук, а в падуке он силён. Чонгук всё ещё обижен и не понимает, что происходит, но смотрит в зеркало заднего вида и видит чёрный бумер. Он держится ровно, под стать своим немецким корням, соблюдает дистанцию идеально: ни слишком близко, ни очень далеко — профессионально или даже занудно.       — Они нас преследуют? — спрашивает Чонгук с деланным спокойствием. Рука тянется к магнитоле. Сначала он хотел прибавить звук, но в последний момент передумал и выключил.       Слышно только, как задорно фырчит мотор. Чонгук догадывался, что у Намджуна проблемы с законом: стремительный отъезд, чужие документы и…оружие. А теперь ещё — преследование.       — Эту машину я угнал, — отвечает Ким Намджун и щёлкает переключателем передач, ускоряясь. Преследователи тоже ускоряются. Чонгук понимает — это не шутки, но не забывает удивиться, ведь оказался прав — машина Намджуну не принадлежит:       — На фига?       — Времени у меня в обрез, знаешь же. Хотел успеть. — Он стискивает челюсть, зажимая зубочистку так сильно, что она переламывается.       Чонгук не знает, что на это сказать. Он вспоминает список Намджуна и прикрывает глаза, воспроизводя про себя молитву: «Господи, прошу, пусть он всё успеет». Бабушка говорила, что у Бога есть время на каждую молитву, если она от чистого сердца. Чонгук не знает насколько его сердце чисто, но желание искреннее.

***

      — Он понял, — сухо говорит Мин Юнги, чуть прибавляя скорость, чтобы не отставать. — Не ёрзай, бесишь.       — Пусти за руль, — требует Тэхён. — Я его мигом нагоню.       — Прям щас?       — Ну чё ты делаешь? Дай газу и прижми его к обочине, а там я его голыми руками порешаю, — продолжает крутиться Тэхён, напрягая мускулы и показывая тем самым Мину, что он сильный.       — Замолкни, Рэмбо. — Юнги напряжён. Он вцепился в руль так, будто иначе тот оторвётся и покатится жить собственной жизнью.       Тэхён, принимая сравнение за комплимент, рдеет щеками, но Мин не видит этого.       — Не, ну, приятно…       — Ты захлопнешь говорилку, нет?       Юнги не многозадачен: если у него в руках руль, то слушать он не может, любой звук превращается в шум. Так что он затыкает напарника, не думая. С лица офицера Кима сползает смущение, он куксится и показывает на знак:       — Указатель на Намвон. Перестраивайся в правую. Проскочим, придётся возвращаться.       — Без сопливых, — улыбается Мин. У него всё под контролем. — В Намвоне его ждёт новая тачка. Думает, мы не знаем. А мы знаем. Но не покажем, что знаем.       Кадиллак включает поворотник. Ожидаемо вправо. Юнги хочет выйти из-за руля и пожать Намджуну руку за то, что даже несмотря на ситуацию, тот не пренебрегает правилами дорожного движения. Хотя это перебор, ведь правила на то и правила, чтобы их соблюдать.       — Вот и всё, — радуется Юнги, включая поворотник в последний момент. На узкой дороге Намджун лишится манёвренности, а значит догнать его не составит труда.       Юнги выкручивает руль, и в этот момент кадиллак резко бросает влево, через полосу, подрезая автобус. Гудки, визг тормозов, хаос. Машина выравнивается на дальней полосе. Юнги сжимает руль, глаза леденеют. Он резко выворачивает руль обратно.       — Какого?! — хрипит Тэхён, его швыряет плечом о дверь.       — Он не станет импровизировать, — цедит Юнги. — Он блефовал.       — Или нет? Дальше есть ещё один съезд, но я не уверен, что он не изменит план. — Офицер Ким заранее изучил карту местности. — В любом случае, не расслабляйся. — Он громко выдыхает и отчаянно жалеет, что сидит рядом с водителем, а не на его месте.       Мин прислушивается, лишь раз убеждается, что Ким Намджун не поменяет планы. Солдаты всегда идут до конца, особенно такие, как этот. И он не знает, что офицеры в курсе его планов, что является козырем в рукаве.

***

      — Никакого Намвона, — произносит Намджун вслух. Не для Чонгука, для себя. Он решает, что на развилке после Чонджу нужно уйти в Чинан, и потом напрямую до Тэгу, и уже в Пусан. Но сначала нужно замести следы — сделать финт ушами.       — Я бы предпочёл Ильсан, — замечает Чонгук, но знает, что к нему не прислушаются.       — Помни о Чеджу, — напоминает Намджун всерьёз. Он действительно из тех, кто не любит менять планы, но пути их достижения могут быть отредактированы исходя из ситуации.       Чонгук молчит и возвращается к молитве: «Господи, если этот старый дурак нас угробит, прошу, отправь нас на разные облака. Если собираешься отправить его на облака, конечно. Если нет, то дай ему время. Пожалуйста. У него его так мало. А он хотел петь в караоке и удить рыбу».       Дорога становится уже, асфальт местами потрескавшийся, с провалами, которые приходится объезжать. Кадиллак слишком тяжёл для этого танца, но Намджун ведёт его нагло, почти лениво: то сбрасывает скорость там, где ждут рывка, то втапливает там, где кажется, что не рискнёт.       Впереди грузовик из Кванджу, гружёный своими знаменитым кимчхи. Керамические горшки, выстроенные в несколько рядов, виднеются над кабиной издалека, они надёжно связаны верёвками, фура двигается медленно.       Намджун выходит на встречку.       — Мамочки, — хватается за ремень безопасности Чонгук и боится смотреть, но и зажмуриться боится. БМВ появляется в зеркале так близко, словно готов «поцеловать» их бампер. Он видит лица преследователей и кажется, будто чувствует их дыхание на затылке. Чонгука начинает трясти.       — Доверься мне.       Это не помогает.

***

      Юнги видит манёвр, тоже выходит на встречную полосу.       — Бля, ты чё творишь? — орёт Тэхён, напуганный действиями напарника. В тихом омуте черти водятся — это о нём.       Вот уже две машины летят параллельно, как в классном голливудском блокбастере. Ким напуган до усрачки, и у Мина из-за этого поднимается адреналин. Он думает — а смог бы этот олух вылететь на встречную? Юнги не понимает, как сам пошёл на это, но чужая реакция придаёт сил.       Водители и пассажиры переглядываются. Кадиллак и БМВ летят бок о бок, навстречу — фура с кимхчи. Кадиллак в последний момент ныряет между грузовиком и обочиной, срезая по гравию. Горшки с маринованной капустой летят на трассу: хрупкая керамика взрывается коричневыми черепками, красный маринад растекается поверх как кровь, длинные кочаны капусты летят во все стороны. Бумер вынужден тормозить — дорога усыпана липкой мякотью, колёса в ней вязнут, а осколки могут проткнуть шины.       — Чёрт! — Тэхён вцепляется в панель и смотрит на Мина как на разочарование. В его глазах злость, на губах — порция насмешек, приправленных крепкими словами.       В глазах офицера Мина злость на себя, на ситуацию, на чокнутого вояку, а ещё — на Кима, который не знает как замолчать. Он стучит по рулю от безнадёжности, вызверяется на напарника:       — Сколько раз я просил тебя заткнуться? Сколько? Не знаешь? А я тебе скажу. — Он называет точное число. Тэхёна не удивляет факт, что придурок считал.       Перепалка быстро перерастает в потасовку. Офицерам мало места в салоне, они выскакивают наружу, ступают по кислой мягкой жиже из ферментированной капусты и кидаются друг на друга.

***

      — Ты издеваешься… — шепчет Чонгук, когда видит, что сделал Намджун. Он восхищён, но всё ещё напуган.       Они пролетают мимо зелёного дорожного указателя, надписи — корейская и новая, немного чуждая, продублированная на латинице, — смазываются. Указатель криво наклонён, будто его поставили наспех. Намджун не подтормаживает на повороте, сильно дрифтуя, уходит направо. Потом замедляется, спокойно разворачивается. Когда они выезжают на прежнюю дорогу, Чонгук видит чёрные полосы и понимает — специально оставил, чтобы направить преследователей по ложному следу.       Намджун смотрит в зеркало — пусто. Он не улыбается, только коротко выдыхает.       — Куда мы? — спрашивает Чонгук.       — Нужно пропасть с радаров. Пусан. Бывал там?       Чонгук мотает головой.       — А если они всё-таки догадаются? — опасливо спрашивает он.       — Тогда это будет новая партия, — отвечает Намджун.       Чонгук отмечает про себя, что Намджун хорошо играет в игры, где нужно продумывать стратегию, но в этот раз его не расстраивает, что он побеждает. Сейчас они на одной стороне.

***

      Намвон оказывается пустышкой. Ким ржёт над Мином без стеснения, его «я же говорил» уже набило оскомину, но ему можно — он уложил Юнги на лопатки и «искупал» в каше из кимчхи. Мин ему тоже неплохо врезал несколько раз, но победа за Рэмбо честная.       В салоне пахнет кислой капустой, запах пропитал буквально всё. Единственная радость — они сменили одежду: аджума, которая везла кимчхи, пожалела их и выдала сменные шаровары и футболки. Обоим хочется помыться, сменить одежду на нормальную, но поймать Ким Намджуна хочется сильнее, поэтому они не тратят время.       За рулём теперь Ким — заслужил. Снова упился настойкой и сидит бодрячком, подпевает паршивым песням на паршивом радио. Юнги силится уснуть, чувство недовольства собой превалирует. Разговор с боссом не выходит из головы.       — Какое было задание?! — орёт начальник Хон, Юнги слышит, как он брызжет слюной и радуется, что их разделяют километры.       — Вернуть автомобиль.       — Бинго!       — Но как же…       — Это его сын! — кричит Хон Совон сквозь щёлканье связи.       — Ким вооружён.       — Он напал на кого-то?       — Нет, но…       — Мать писала заявление на его пропажу? Он, блять, пропал?       — Но…       — Ты хотел сказать «нет», — перебивает Хон. — Нет, заявления нет и он не пропал, сын проводит время со своим отцом. Отцом, который украл машину у уважаемого человека, который очень, очень недоволен. Верните её, у Ким Намджуна проверьте документы на ношение оружия, больше от вас ничего не требуется!       — А статья за угон?       — Ты в дорожный патруль заделался?       — Н-нет, — сглатывают Юнги, опасаясь, что его могут разжаловать прямо сейчас.       — Тогда на этом всё.       Хон отчитал Мин Юнги как юнца, в довершение назвал их союз «тупой и ещё тупее», и Юнги кажется, что это отличное название для фильма.

***

      Хон Совон кладёт трубку и жуёт губу. Он уже давно не нервничал так сильно. Из-за этого у него несварение, вздутие живота и икота. С этими ветеранами всегда одна и та же история — слетают с катушек и делают дерьмо. Если бы пострадавший Чхве Сынхён не заручился за него, Хон бы спустил в погоню всех собак, и капитана Кима бы загрызли.       — Пойми, он умрёт в любой момент, нет смысла его ловить. А если он умрёт в наших руках, руках представителей закона, то представь, какой это вызовет резонанс? — Чхве Сынхён говорит толковые вещи, Хон соглашается, но внутренне умирает — Мин Юнги слишком ретив. Его подозрения имели бы вес, не звучи так глупо.       Вспоминает вдруг, что не впервые с офицером Мином проблемы. Однажды он уже напортачил, не под руководством Хона, но с деталями того дела он был ознакомлен. Мин хороший полицейский, но не знает, когда нужно остановиться. Ким Тэхён — этот вообще новичок. Спортивный, энергичный, меткий и дерётся хорошо, но опыта ноль, ведом Мином, а значит опасен вдвойне. Убойная парочка.       — Это ведь неизлечимо? — спрашивает Хон лишний раз.       — Неизлечимо, — кивает доктор, немного утрирует: — Любое резкое движение, даже чих — Намджуна может убить что угодно.       Для ушей Хон Совона это звучит как мантра. Пусть скорее чихнёт.       — Так что прошу, пусть твои ребята не лезут на рожон. Это сыграет против них, против тебя.       — Почему так важна эта машина?       — Её подарил мне отец. — За что — Сынхён не рассказывает.       У Сынхёна сердце из-за Намджуна болит, но Хону знать об этом не обязательно. По умыслу или случайно он забрал его машину, знает лишь сам Намджун. Вышло глупо. Сынхён хотел просто получить кадиллак обратно. Так почему люди Хона заигрываются в полицейских?..

***

      Джин встречает старого друга, распахивая объятия. Статный, свежий, благоухающий, тот обнимает крепко, с медвежьей силой, но галантной нежностью. На нём костюм от кутюр и ботинки из кожи, шёлковый шарфик на шее, брендовые часы на запястье — меньше всего в нём можно заподозрить владельца логова порока.       — Здоровяк, — шепчет он Намджуну в ухо и смеётся. Глаза Сокджина сверкают как бриллианты.       Давненько Намджун не приезжал в бордель. Обычно он заглядывал сюда после тяжёлых операций, чтобы отлежаться. За стенкой всегда кто-то трахается — живёт, и это из раза в раз Намджуну придавало стимул продолжать жить. Несмотря ни на что.       Ким Сокджин — тоже ветеран Вьетнамской войны. В отличие от Намджуна, после окончания он быть солдатом больше не мог, чувство вины толкало на безрассудства, но Намджун не позволил им случиться и придумал хорошую схему — использовать известный публичный дом под прикрытием, куда через удобный пусанский порт он свозил спасённых, с которыми потом предстояло иметь дело Джину. Он помогал им с документами, помогал устроиться, параллельно ему пришлось включаться в бизнес элитного мужского борделя. За годы существования было всякое, бизнес пытались закрыть не раз, но секрет к успеху и молчанию крылся в его роде деятельности: многие чиновники меняли свои печати на право на вход.       — А это что за солнышко? — Джин бесцеремонно кладёт длинные пальцы на подбородок Чонгука и приподнимает лицо. По улыбке и хищному взгляду видно — нравится. — Твой… хм… кто? — кивает от Намджуну.       — Генофонд в него припрятал, — ухмыляется тот.       Чонгук вырывает подбородок и складывает руки на груди, закрываясь. Ему не нравится ни то как его исследовал изначально показавшийся интеллигентным мужчина, ни ответ Намджуна. Джин вскидывает брови и смотрит на Чонгука новым взглядом, оценивает и потом глубоко кивает, будто признавая — похож. Чонгуку это не нравится ещё больше. Он раздувается, замечает вывеску бара и сообщает, что будет там. Из кармана у него торчат ленты презервативов. «Какой самоуверенный», — хмыкает под нос себе Джин.       — Советую не разбавлять, — напутствует Намджун, — пей чистый алкоголь.       — Пошёл ты, — фыркает Чонгук.       Сокджин снова смеётся:       — Дерзит.       — Ещё как.       Джин ведёт друга к столику, просит налить им, Намджун же просит подобрать Чонгуку кого-то подходящего.       — Целочка? — ждёт подтверждения Джин. — Уж прости за сленг, но сам знаешь, девственность в этих стенах — прибыльный товар.       — Он сам целочка, — хмыкает Намджун, отпивая виски. — Ему нужен кто-то опытный. Кто подойдёт к делу со всей душой.       — Чимин, — даже не думая отвечает Сокджин и наблюдает за реакцией, она минимальна, практически незаметна, но если не знать куда смотреть: пальцы Намджуна слегка сжимают стакан на мгновение, губы дёргаются, но он их сразу поджимает, а зрачок расширяется и того лишь на долю секунды.       — Как скажешь, — пожимает он плечами и делает ещё глоток.       Друг поднимается и отходит, чтобы отдать распоряжения. Намджун закидывает ногу на ногу, ждёт. Сегодня он здесь в последний раз. Наверное, было бы вежливо попрощаться нормально, остаться на дольше, но он решает, что это плохая идея. Пример с Чонгуком тому прямое доказательство.       — А теперь рассказывай, — грациозно садится на соседний стул Сокджин по возвращении и укладывает щёку на ладонь.       Кое-что о жизни друга он знал, а кое-что узнает сейчас. Джина хлебом не корми, дай послушать интересную историю. Намджун рассказывает, а глаза скользят в сторону бара, где к Чонгуку подсаживается Чимин и принимается охмурять. Он не хочет знать, что из этого выйдет, он здесь для того, чтобы исполнить желание Чонгука, поэтому отворачивается и полностью завладевает вниманием Джина.

***

      — Можешь потрогать меня, — невинно хлопает ресницами Чимин. Взгляд томный, завлекающий, обещающий райское наслаждение.       Серьёзно — разве такие парни существуют? Чимин накрашен и красивее любой девчонки, которые Чонгуку когда-либо нравились. А по девчонкам он настоящий спец, хоть пока и не встречался ни с одной, но глаз у него алмаз. Сейчас Чонгук ловит себя на том, что дышать стало тяжелее — это магия Чимина? Или магия его воздушных полупрозрачный тканей, которые язык не поднимается назвать одеждой, потому что они практически ничего не скрывают.       Этот парень представился, взял его за руку и привёл в комнату, похожую на покои принца или принцессы: всё в подушках, кровать с балдахином, стены сладко-розовые, освещение от множества гирлянд. Окна задрапированы, чтобы никто не мог за ними подглядеть, дверей тоже не видно. Но выход в ванную с туалетом есть, просто он тоже спрятан. Когда Чимин предложил Чонгуку освежиться, тот отказался, поэтому не был уверен, где именно эта дверь. Но и не важно, наверное.       Перед ним образец красоты и невинности. У Чимина пухлые губы и глаза, в которых можно утонуть, ресницы длинные, чёрные, изогнутые. У него круглые щёчки, на которых веснушками рассыпаны блёстки, и не по-мужски округлые ягодицы, подтянутый животик. Он сидит перед ним на середине кровати поджав под себя ноги, острые коленки упираются в колени Чонгука, этот маленький контакт будоражит нутро, однако Чонгуку не хочется трогать, но кожа Чимина блестит и манит, рука сама тянется, оглаживает выше колена — кожа гладкая, как шёлк. Чимин сладко выдыхает, у Чонгука вдоль позвоночника проходит электрическая волна. Он не знает: из-за Чимина или из-за алкоголя.       Чимин предлагает выпить ещё, сам наливает что-то из собственного мини-бара. Он так нежен и заботлив, что располагает к откровенности. Чонгук не хочет секса с ним, он всё ещё не уверен, он по парням или девчонкам, однако, они, вероятно, видятся в первый и последний раз, и Чонгук решает использовать его как жилетку.       — Меня отец привёз, — признаётся, ловит слегка удивлённый взгляд Чимина и объясняет: — Ну, тот старый качок, — ловит в глазах напротив понимание, видимо, Намджун здесь гость частый. — Ты только не смейся. — Чонгук не знает, зачем просит об этом, Чимин и не думает смеяться, слушает внимательно, с интересом. Но чтобы наверняка не смеялся, Чонгук припечатывает: — У него осколок в голове, и он умрёт скоро. Поэтому нашёл меня, и вот я здесь. Я его ненавижу. Патетично?       Чимин сглатывает. Чонгук ловит сожаление в его глазах, позе — весь он обращается в физическую форму понимания. Но Чонгуку этого не надо, он вмиг жалеет, что разоткровенничался. Лучше бы Чимин смеялся. Чонгук отворачивается, а через пару шорохов чувствует, как к нему со спины прижимается тело и обнимает. Горячие влажные губы Чимина утыкаются ему в загривок, по телу волнами разбегается тепло от его дыхания — сбивчивого, тяжёлого. Маленькая ладонь ложится на грудную клетку, Чонгук кладёт свою поверх неё.       — Твой отец меня спас. Несколько лет назад, — глухо произносит Чимин. Чонгук хочет развернуться и заглянуть ему в лицо, но не решается. Ему кажется, что иначе тот передумает быть откровенным. — Он многих спас. Иногда он делал вид, что убивает, но стрелял мимо, а потом помогал выбраться. Он не ушёл со службы и после Вьетнама, чтобы продолжать помогать невинным.       — Он… убивал? — цепляется за страшное слово Чонгук. Он знал, что Намджун солдат, что он награждён медалями и прочее, но он не думал о том, что Намджун кого-то на самом деле убивал. Что все те статьи правда. И не зря над ним в школе из-за это издевались.       — Конечно. Плакал и убивал. Я познакомился с ним, когда он был капитаном. Капитан Плакса. Звучит, а? — Чимин хихикает, как будто ему смешно.       — Но… почему ты…       — Оказался тут? — не удивляется вопросу Чимин. — Я сам это выбрал. Я был совсем ребёнком, когда он вывез меня из Сайгона, устроил в приют, мне подобрали семью даже. Хорошие люди, жалостливые… Я не хотел жалости. Сбежал, когда наступило совершеннолетие, пришёл сюда. Я знал это место, меня Намджун приводил сюда, чтобы переждать, и снял мне комнату. Это место запомнилось как безопасное.       Чимин прикрывает глаза, вспоминая, как несколько лет назад они лежали почти так же: Намджун обнимал его, и в этом не было никакого сексуального подтекста — только чувство безопасности, заботы и какой-то незнакомой доселе Чимину нежности. Поэтому он вернулся сюда, хотел снова ощутить это. Его обнимали чужие руки, целовали чужие губы, чужие голоса говорили ему, как он прекрасен — нежности он получал и получает сполна, но никогда — от Намджуна. Уже в течение нескольких лет, когда Намджун изредка приезжает, он не заказывает шлюх, зачастую Чимин даже не знает, что он ночевал здесь. А сегодня — привёл сына. Чимин не знал, что у него есть сын. Чимин вообще ничего о Намджуне не знал и не узнает. У него ведь осколок в голове. И он скоро умрёт.

***

      Комната ждёт его, как обычно. Намджун не торопится, решает сначала позвонить и извиниться. Если бы он знал, чья машина, не брал бы, потому что он знал, что старенький отец Сынхёна копил на неё как проклятый, чтобы подарить сыну в благодарность за лучшую старость. Но Джин поделился новостями — тачка принадлежит Чхве Сынхёну, и Намджуну стыдно.       — Хей, док, — приветствует Намджун, и тут же прыгает с места в карьер: — Я не знал, что это твоя тачка. Думал, врачи водят что-то поскромнее. Пригнал её в Пусан. На парковке в твоём любимом местечке.       — Ким, мать твою, Намджун, — Чхве Сынхён не орёт, устал за день настолько, что сил нет. — Решил, раз умираешь, то можно пуститься во все тяжкие?       — Да нет же.       — А если бы твой мозг отключился, когда ты за рулём? — накидывает Сынхён, щёлкая зажигалкой и закуривая. — Не жалко сына?       — Водить он не умеет, — после короткой паузы заключает Намджун.       — Вот научил бы полезному. А ты что? Учишь, как угонять машины и убегать от полиции? Отец года.       — Всё-таки это полиция. Грубо. В любом случае, так получилось. — Намджуну не в чем каяться. Это стечение обстоятельств, которые ему неподвластны.       — Получилось, — отеческим тоном журит его Чхве Сынхён. — Ты дурак, но я всё равно тебя люблю за всё, что ты сделал, — говорит он вдруг.       Чхве Сынхён — талантливый национальный хирург, но корни его лишь наполовину корейские. Так вышло, что благодаря Намджуну были спасены его родители, которые долгое время не могли выбраться из Вьетнама. После Сынхён стал помогать со спасением других беженцев. В борделе он ни разу не бывал, но Намджун всегда шутит, что он помогает им, потому что он старый извращенец, который мечтает вместо престарелого дома переехать доживать свои дни в дом разврата.       — Не жди, что услышишь признание в ответ.       — Обиделся, что я обнаружил патологию?       — Нет. Но любить я не умею. Умею только приносить боль. — Возможно, сейчас говорит виски, они осушили с Джином почти бутылку, а возможно — Намджуну надоело быть тем, кто не умеет быть нормальным.       — Никогда не поздно научиться любить, капитан Плакса.       — Ты говоришь это человеку, который стоит на краю пропасти?       — Я говорю это человеку, которого люблю как сына.       Намджуну нечего сказать. Он кладёт трубку, не прощаясь, и сидит немного, стараясь не думать о том, что прямо сейчас Чимин лишает Чонгука девственности. Слёз нет — больше Намджуну не нужно убивать, а значит и плакать. Капитан Плакса умирает раньше, чем Ким Намджун.       Телефон вдруг вздрагивает всем своим корпусом и начинает громко дребезжать. Намджун поднимает трубку.       — И вот ещё, — доносится до него сквозь помехи голос Чхве Сынхёна, — машину оставь себе.       — Я умираю на днях, забыл? Таблетки пей, пожалуйста, а то старческий маразм уже подкрадывается.       Сынхён на это коротко и хрипло смеётся.       — Дурачина. Я подумал, будет символично передавать её от отца к сыну. Так что передашь своему. Будет нашей традицией.       — Сам ты… — Намджун сглатывает и громко выдыхает. Рука снова ложится на рычаг — он снова не может ничего сказать.

***

      Патруль сообщил, что мятный и немного мятый (спасибо от аджумы из Кванджу) кадиллак был замечен на пути к восточному побережью. Пусанский порт? Вероятно, но Юнги сомневается во всём.       К моменту, когда они приезжают в город, полиция уже обнаружила угнанную тачку — на парковке дома терпимости. Они ждут только офицеров Мина и Кима для подтверждения.       — Ехать через всю страну во вшивый бордель? — Тэхён уже и сам уверен, что Ким Намджун сошёл с ума. Ему тоже не нравится приказ начальства не совать нос в дела этого психа. За мелкого Чон Чонгука, которого он вживую видел разве только через стекло авто во время погони, Тэхён чувствует ответственность. Он обещал его матери.       — Элитный, идиота ты кусок, — хмурится Юнги. Он вдруг вспоминает, что это место популярно среди вояк, а значит всё сходится. А Ким Намджун ещё более мерзкий, чем он думал.       Об этом борделе, конечно, никто не говорит вслух, ведь это бордель, и особенный — в нём обслуживают мальчики. В Сеуле есть подобные, но они больше специализируются на шоу, а здесь — чисто секс, ну, и бар ещё для прелюдии. У них есть секретные входы и выходы, они гарантируют полную анонимность, если это требуется. Его не закрывают, так как посещением места не брезгуют и высшие чины. Откуда об этом известно Юнги? Это было его первое дело. Он думал, что накроет притон и получит звёзды на погонах. В результате ему начальство по кумполу настучало и пригрозило, что эта территория неприкосновенна. Пришлось сматывать удочки и валить в Сеул, забыть.       Но снова этот публичный дом встаёт на его пути. Это плохо пахнет. И сами они плохо пахнут. Юнги знает, что должен сдаться, но чувство долга не позволяет уйти ни с чем. Они ставят дежурных у машины, а сами принимают душ в отделении полиции и переодеваются в форму. Палевно, но другого выбора нет. Когда они возвращаются на позиции, паркуясь рядом с кадиллаком, только начинает светать, но сна ни в одном глазу.       Хон приказал возвращаться, сказал, что это личная просьба Чхве Сынхёна — тот передумал возвращать машину. Почему? У Юнги нет ответов, только свербящее нутро подозрение, что дело нечисто: умирающий Ким Намджун украл сына, он везёт его куда-то — чтобы стать отцом? Вот уж смех да и только. Нет, он собирается пересадить себе его органы. Поэтому привёз в бордель — потому что это не совсем бордель, а распределительный пункт, или что-то подобное. Путь на чёрный рынок.       Мин Юнги не говорит Киму о том, что операция свёрнута полностью, он решает действовать по собственному почину.

***

      — Ты, блять, умираешь! — Дверь хлопает о стену, чудом не рассыпается в труху. Чимину всё равно — у него сердце в труху. — Какого чёрта ты мне не сказал? Какой, блять, осколок? — он кричит, и довольно громко, но никто не придёт — в стенах публичного дома нет правила о соблюдения тишины. А единственный, кому этого слышать не стоит, спит — Чимин напоил Гука и рассказал о Намджуне так много, сколько смог, пока тот не засопел. О том, как он спасал других и как продолжает спонсировать пострадавших после войны вьетнамцев.       — Мимин? — Намджун обращается к нему по настоящему имени — наедине только так. Он приподнимается на локтях, взгляд его не заспанный, он будто ждал его. Чимину кажется именно так, он не знает, что у Намджуна проблемы со сном, и даже крепкий алкоголь не помогает уснуть, если в голове много мыслей.       — Ты самый неэгоистичный эгоист из всех, кого я знаю! — продолжает Чимин.       — Я не делал заказ.       Чимин чувствует запах и делает вывод, что Намджун немного пьян. Поэтому несёт бред. Дурак.       — Заткнись, пока я тебе лицо не расцарапал. Я знаю, — сорванным голосом говорит Чимин. — Знаю, что ты меня хочешь и никогда не тронешь. Я ведь «твой маленький тонсен», — напоминает Намджуну его же слова. — Сука. Почему ты не хочешь узнать у меня, чего хочу я?       Чимин тоже дерзкий. Но таким он был не всегда. Когда-то он был совершенно невинным мальчиком, но прозябающим в бедности и нищите. Его родители и братья были убиты, а его — тощего, напуганного заику — Намджун нашёл прячущимся под кроватью и позже вывез, помог пристроить в семью, следил издалека. Он и не думал, что тихий и скромный Чимин его не забыл, что только ему стукнет восемнадцать, он в поисках Намджуна придёт туда, где они распрощались, и останется здесь в ожидании новых встреч. Намджун просил Джина не брать его, а друг спросил в ответ — заберёт ли Намджун его себе? Потому что если нет, то пусть лучше будет на виду, чем сгноит себя в каком-то притоне. Намджуну некуда было его забирать, он и не знал, что Чимин вернулся только ради него. Намджун понял это позже. И решил держать его на расстоянии.       Он и сейчас говорил с ним грубо напоказ — чтобы Чимин перестал его ждать, перестал любить… Потому что Намджун его любви не достоин.       — Если твоё желание связано с тем, чтобы попрыгать на моём члене, то оно может стать для меня посмертным. Осколок, забыл? — вяло напоминает Намджун. Он приукрашивает, но считает себя вправе.       Чимин тушуется от обидной резкости, смотрит на Намджуна внимательно и понимает, сердцем чувствует — он специально. Чтобы отбить у Чимина желание. И Чонгука своего специально притащил — чтобы после секса с ним, между ними наверняка выросла стена. Намджун говорит одно, но взгляд его говорит об обратном.       — С твоим сыном я не спал. В смысле, он уснул. Это всё, мы не целовались даже. Твой план — опорочить мои чувства к тебе — не сработал, — качает головой Чимин.       — Это был план Джина.       — Он знает?       Чимин не говорит до конца, не хочется больше плеваться ядом, кричать. Он до сих пор в шоке и не может поверить, что это правда. Каждый божий день он со страхом ждал, что кто-то скажет «Намджун больше не вернётся», потому что лёг на поле боя. Но того, что придёт его сын и скажет, что Намджун прямо сейчас умирает, такого Чимин даже выдумать не мог.       — Теперь да.       — Все знают, а мне ты не хотел говорить?       — Мимин…       — Не хотел, я знаю, — дует губы Чимин и кутается в свои полупрозрачные одежды, будто они могут его согреть.       Намджун поднимает край одеяла и приглашает движением головы прилечь, согреться. Сам он лежит на другой половине кровати, поверх одеяла, он никогда не укрывается. Контакт тел исключён, но Чимин пользуется возможностью и садится рядом с ним, подогнув под себя колени.       Намджун сильно изменился с их первой встречи. Но морщинки делают его взгляд глубже, а редкая седина выглядит благородно. Между ними небольшая разница — каких-то тринадцать лет, но она всегда ощущалась как пропасть… Раньше Чимин не понимал всей глубины своей симпатии к нему. А потом, стоило обосноваться в борделе, кроме симпатии ничего не признавал.       Он берёт его ладонь в свои и изучает линии. Линия жизни врёт. Но Чимину хочется быть обманутым.       — Я угнал машину, — откровенничает Намджун.       — Ребёнка тоже погонять взял?       — Я дурак что ли?       — Да, — не думая ни секунды, соглашается Чимин. — Но ребёнок, согласен, было бы слишком.       — А ещё, после того раза с мамой Чонгука, когда она залетела, я больше никогда не спал с женщинами.       — Ты и здесь никогда не заказывал никого. — Палец Чимина, очерчивающий линии на крупной ладони, замирает.       — Потому что я давно стою на краю пропасти, — говорит Намджун, Чимин ни секунды не думает — сразу понимает, что эта пропасть и есть он — Чимин.       Намджун думает о том, что пропасть — это он сам и только. Прыгнуть в неё — не значит пропасть, прыгнуть в неё — значит вернуться к себе, к тому мальчишке, который однажды сделал не тот выбор.       — Обними меня, как если бы обнимал сына, — просит Чимин. Знает — нельзя просить большего. Нельзя играть с выдержкой Намджуна и рисковать его жизнью, но объятия — это вполне невинно. — Как тогда. Помнишь?       Намджун не мог бы этого забыть даже с тысячью осколками в голове. Он раскрывает объятия, Чимин ныряет в них рыбкой и прижимается к груди, слушая размеренное биение сердца и чувствуя себя снова маленьким, только вылупившимся на свет птенцом — гадким утёнком. Большими руками его прижимают к себе, горячие губы утыкаются ему в макушку, и это лучшее чувство на свете — защищённость и нежность. Чимин не хочет засыпать, но если уснёт, то не хочет просыпаться никогда.

***

      Сидеть в засаде на рассвете — хуже не придумать. Расположенные в карманах дверей пепельницы переполнены: окурки, погашенные впопыхах, лежат крест-накрест, чернеют фильтрами. Пепел осыпался по краю мелкими хлопьями, серой крошкой осел в щели между сиденьем и дверью.       Юнги зевает, а Ким снова ёрзает. Юнги окидывает взглядом и останавливает его, полный омерзения, в районе топорщащейся ширинки Кима.       — Блять, здесь нас в тачке двое, я даже знать не хочу, из-за кого у тебя «восстание в палатке».       — Мечтай, что на тебя встал, ханжа, — рычит Тэхён. Попробовал бы Мин упиться энергетиками, хотя ему вряд ли поможет — старикан уже. А у Тэхёна молодой организм, женьшень — подстава.       Руки Кима лежат подозрительно близко к паху, на широко раскинутых бёдрах. Юнги это не нравится.       — Только давай не здесь подавляй восстание, — предупреждает Юнги.       — Чокнутый? — крутит пальцем у виска Ким, затем зачёсывает пятерней кудряшки назад. — Всё, я пошёл внутрь. У меня теперь личный интерес.       Ручка щёлкает, дверь открывается, Мин поощряет:       — Иди, клуб как раз гейский — твой.       Дверь с хлопком закрывается, Ким остаётся в салоне, Юнги морщится.       Неожиданно их внимание привлекает подросток. Офицеры переглядываются, Мин мнёт сигаретную пачку в пальцах — Чон Чонгук. Тот выползает из здания и, оглядываясь, бредёт к кадиллаку.

***

      Слова Чимина засели глубоко: «Твой отец меня спас. Он многих спас». Намджун раскрылся Чонгуку с новой стороны. Полночи он ему снится — не как тот, кто убегает, а как герой. Под утро Чонгук вдруг просыпается с пониманием, что хочет снова послушать «I'll Be There For You», песня вдруг открывается с новой стороны, со стороны Намджуна.       Чимина нет в комнате, на это даже хорошо, не будет неловкости. Чонгук выбирается на парковку и жадно дышит, воздух здесь влажный и солёный, совсем не похожий на сеульский. Он замечает чёрный бумер сразу, но виду не подаёт, смотрит искоса и сверяет номера — это тот самый. Знает — нельзя выдать себя, поэтому марширует мимо и забирается в машину, насвистывая, вытаскивает из магнитолы кассету «Нью Джерси».       А потом так же, насвистывая, пряча руки в карманы, идёт обратно. Замечает полицейскую форму на преследователях. Полиция, понимает он, что логично, ведь угнать авто — это преступление, но после того, как люди на бумере чуть не убили их на дороге, Чонгук не доверяет им. Полиция или бандиты — действовали они грязно. И рожи у них бандитские. И ездят на иномарке как гангстеры.

***

      — Напомни, почему мы его не спасаем? — переспрашивает Юнги. Ким его буквально телом придавил, запрещая выйти.       — Когда ты страдаешь под гнётом садиста-отца, ты не упустишь возможности сбежать, — отвечает Ким глухо. Это он знает по себе. По юности только и делал, что из дома сбегал, поступление в полицейскую академию стало спасением. Хотя поступлением это можно назвать с натяжкой — мама отошла в мир иной, появились льготы. — Чонгук не выглядит несчастным. Он как будто даже… счастлив.       В салоне повисает гулкая тишина, воздух становится густым. Пространство словно сжимается. Заткнутые в дверные карманы сложенные протоколы, карта дорог с загнутыми углами, зажигалка, пустая пачка сигарет, которую поленились выбросить — вдруг отвлекают на себя внимание, и Юнги чувствует, как сердце щёлкает подобно тому, как ещё несколько секунд тихо щёлкает, остывая, двигатель после остановки машины, будто не хочет верить, что поездка завершилась. Юнги чувствует неловкость, неожиданную жалость к Киму, но у того всё ещё стоит и твёрдое естество упирается Мину прямо в ногу — от этого ещё более неловко.       — Может слезешь? — рычит он в итоге и отпихивает напарника.       — Вот чё вы столичные такие невежливые, а?       Бухтит только для вида. Самому неприятно, что лез на Мина, ещё и тупая эрекция в штанах не опадает. Ему бы спустить, но не при Мине же.       — Я из Пусана, — считает важным внести коррективу Юнги. Тэхён открывает рот, но сказать ничего не успевает, Мин выдаёт новую теорию: — Вдруг у него стокгольмский синдром?       — Чем больше провожу с тобой время, тем больше убеждаюсь, что синдром у тебя.       Юнги бы сцепился с ним, но Ким очевидно сильнее — раз, нет времени на глупости — два. Поэтому он снова просит его заткнуться.       Они ждут.

***

      Намджуна Чонгук находит сидящим на кровати, Чимина — в кресле напротив с трубкой с золотым мундштуком, из неё идёт крепкий дым. Он бы удивился компании, но на это нет времени, нужно скорее рассказать о том, кто эти люди и главное, что они их настигли.       — Из полиции, знаю, — кивает Намджун. У него красные глаза и в целом вид помятый. Будто всю ночь не спал. Чимин, наоборот, выглядит бодрым и свежим. Он слышит про полицию и округляет глаза:       — У тебя на хвосте полиция, и ты привёл её сюда? Джин тебя убьёт, — хватается он за грудь и откидывает трубку на стол. Шёлковый халат, затянутый на тонкой талии, несильно распахивается.       — Не волнуйся, вопрос уже решён, — говорит Намджун уверенно. — Я поговорю с ними и попрошу уточнить у начальства. А потом мы уедем. С Чонгуком.       — Чёрта-с-два, Ким Намджун! — кричит Чимин, вскакивая на ноги. Топая голыми пятками, он подходит и встаёт прямо напротив Намджуна, упирает руки в бока и заявляет: — Я еду с вами.       — Нет, — качает головой Намджун.       Оба будто забыли, что в комнате есть третий человек, прожигают друг друга взглядами, но Чонгук прочищает горло и привлекает внимание.       — Вот кстати, — не оборачиваясь, тычет в него пальцем Чимин: — Выйду замуж за твоего Чонгука. Он вчера при мне очаровательно пукнул, я мигом влюбился, — выдаёт он.       Чонгук в одну секунду краснеет и, заикаясь, начинает отнекиваться. Его никто не слушает.       — Чимин, это безнадёжно, — настаивает Намджун. — Мой диагноз не изменить.       — Я не собираюсь менять его, — признаёт Чимин. — Ты позаботился обо мне — я позабочусь о тебе. Ничего личного, просто отдаю должок. Пойду соберу вещи. А вы, — он окидывает отца и сыном предупреждающим взглядом, — не двигайтесь. Я сейчас вернусь.       Он убегает, быстро перебирая ногами. Намджун сразу поднимается на ноги и уточняет у Чонгука, где тот видел копов.       — Да на парковке около кадиллака. Они мне не нравятся, — хмурит он лоб. — Может не будешь с ними говорить?       — И как мы уедем, минуя их?       — Я… хм… отгоню тачку? — сомневается, но предлагает Чонгук.       — Ты умеешь водить?       Чонгук считал, что Намджуна нельзя удивить. Но он смог.       — Почему не сказал?       — Ты не спрашивал, — пожимает он плечами.       — Не вариант. Они поедут за тобой, или хуже — решат схватить, — делится размышлениями Намджун. Он потягивается, разминает мышцы. — Разговор — лучшее решение.       — Они мне не нравятся. — Гук выделяет каждое слово.       — Ты уже говорил, — в тон ему отвечает Намджун.       Чонгук пыхтит, Намджун решает поторопиться, но в туалет хочется сильнее, поэтому он скрывается за дверью уборной. Они Чонгуку всё ещё не нравятся, но лучше он встретится с копами сам, чем будет рисковать Намджуном, поэтому он сбегает. Дверь снаружи подпирает тележкой уборщика — это задержит, если Намджун решит последовать за ним.

***

      На парковке стало чуть теплее, асфальт влажный, серый свет размывает очертания машин. Напарники словно ждали его — покидают салон авто мгновенно, представляются и показывают удостоверения.       — Доверься нам, мы поможем. Твой отец получит наказание. За то, что украл тебя в том числе, — запальчиво говорит Мин — он ниже и выглядит меньше напарника, но явно лидер. Второй, с милыми кудрями, молчит. Смотрит внимательно, с подозрением и спрашивает таким тоном, будто говорит с террористом-смертником:       — Это отец? Он бил тебя?       Чонгук вспоминает о покрытых синяками руках и натягивает рукава до запястий, мотает головой из стороны в сторону — нет.       — Не обманывай, не покрывай его.       — Вы с ума сошли? Намджун не бил меня. То есть, ну, — Чонгук заминается, вспоминая как тот гонял его вдоль трассы, обучая бить и защищаться, но Тэхён понимает его заминку по-своему: жертвы всегда боятся признаться. Они переглядываются с Мином. Чонгук вспоминает, зачем пришёл: — Короче, я пришёл сказать, что вопрос с угоном решён. Позвоните своему боссу.       — Где он? — спрашивает офицер Мин.       — Ваш босс? Не знаю. В Сеуле?       — Где Ким Намджун.       — Это неважно. Позвоните и убедитесь, что он больше не ваш клиент, — просит Чонгук. Чувствует — им всё равно.       — Ты знаешь, что он с тобой сделает? — Офицер Мин смотрит пристально, голос у него ледяной. — Ты ведь можешь пропасть, просто исчезнуть с лица Земли.       Чонгук усмехается — дурачок он что ли планами делиться? Дерзит:       — Вообще не ваше дело.       — Рассчитываешь на семейную поездку? Она вскоре закончится, — резко говорит Юнги. — Он умирает. И отчаявшийся человек — самый опасный. Нам известно достаточно, чтобы понимать: ты ему нужен не как сын.       — А как кто?       — Как запасные части.       Офицер Ким отводит взгляд — ему больно. На губах Чонгука на секунду появляется усмешка. Он знает, Намджуна ничто не спасёт. Их теория о запчастях абсурдна, но смеяться нет сил. Более — у него начинается истерика.       — В том и дело — он умирает, — с жаром, сглатывая, произносит Чонгук, смотрит исподлобья на офицера Кима, будто чувствует, что другой офицер его точно не поймёт. Офицер Мин похож на учёную овчарку, приказы которой хозяин даёт прямо в наушник, как в кино, потому что он никого не слушает, даже своего напарника.       — Все когда-то умрут, — говорит тот, перебивая Кима. В его руках появляется оружие, его глаза в прищуре кажутся почти чёрными, демоническими.       — Но он умирает сейчас! — Будь вариант отдать ему почку или ещё что-то, Чонгук бы отдал, если это заберёт болезнь Намджуна — пожалуйста. То есть отца. Отца, которого он всю жизнь по-глупому ждал и обрёл только сейчас. И потеряет тоже сейчас. Потому что жизнь никогда не была к Чонгуку щедра. А Намджун, действительно, придурок. Правильно это дед говорил. Пришёл, когда его не ждали (поправочка: ждали тайно и будто бы уже не всерьёз), поселил в душе Чонгука надежду и сам же её отобрал. Безжалостно. По-солдатски. Не сдержавшись, Чонгук всхлипывает, злится на себя за эмоции. — Он всё равно умрёт. Его не спасти. Вы хотите наказать его, а наказываете меня.       Офицер Ким дёргает за плечо напарника, отводит в сторону. Офицер Мин не спускает взгляда с Чонгука, оружие тоже далеко не убирает, и тот понимает — если рыпнется, ему крышка. Мину не нужно слов, чтобы Чонгук понял.       «…выслуга лет», — доносится до ушей Чонгука. «…нездоровые отношения». «…у него диагноз». «…неизлечим».       Чонгук поднимает руку выставляет перед собой пистолет. Щелчок предохранителя на пустой парковке звучит громко — безошибочно. У Чонгука нет большого опыта в стрельбе, тяжесть оружия непривычна, и он придерживает его обеими руками. Он обнаружил ствол ещё в ту ночь, когда они ночевали в мотеле: Намджун неожиданно вскочил, будто пробуждённый от кошмара, и оставил Чонгука в номере одного, и тогда Гук зачем-то завёл руку под его подушку, обнаружил пистолет: серебристый, блестящий в даже свете слабого освещения, убийственно красивый. Перед тем как идти на встречу Гук провернул тот же фокус, и снова обнаружил пистолет.       Офицеры синхронно ныряют за открытые дверцы машины. Их оружие уже в руках.       — Опусти ствол! — кричит офицер Мин. — Ты не понимаешь, во что ввязываешься!       — Я уже ввязался!       — Если выстрелишь, если, не дай Бог, ранишь кого-то или убьёшь, обратного пути не будет, — словно промоутер церкви предупреждает офицер Ким.

***

      Появления Намджуна не ждут, о нём успели забыть, и ему это на руку. Капитан Ким видит картину фрагментами: Чонгук прикрывается жестяной крышкой мусорного бака и держит пистолет, мужские силуэты, прячущиеся за дверцами своего авто, их оружие направлено на Чонгука. Оружие направлено на Чонгука! Мир сужается до одной мысли — защитить.       У Намджуна нет запасного оружия. Он отплёвывает зубочистку, подкрадывается к Чонгуку, сбивает его с ног и прячет за собой. Овладевая пистолетом, просит отползти. Кто-то из полицейских стреляет, Намджун сразу стреляет в ответ, лобовое стекло бумера рассыпается осколками.       — Уходи, кому сказал, — кричит Намджун.       — И бросить тебя? Нет, — упорствует Чонгук, держа перед ними крышку как щит.       В сторону БМВ вдруг летят горшки с цветами, земля рассыпается как порох, керамика скрежещет по капоту и крыше. Краем глаза Намджун замечает в окне Чимина и сжимает челюсть. Офицер Мин отвечает огнём, целясь в асфальт перед «щитом» — предупреждение. Ким стреляет в воздух, будто боится ранить. Начинается хаос.       Чонгуку страшно, он обхватывает Намджуна за корпус и льнёт к нему всем телом. Намджун кладёт ладонь левой руки ему на затылок и прижимает к себе, шепчет:       — Всё будет хорошо. Веришь?       Не верит, Чонгук не верит, но послушно кивает и хрипло напоминает:       — Караоке, рыбалка, ну, и остальное… Ты не уйдёшь, пока мы не закроем список… папа.       Не уйдёт. Намджун, нет — папа обещает, что не уйдёт.

***

      — Вы совсем охренели?! — зычно кричит Ким Сокджин, заставляя всех замереть и обратить на него внимание.       Он в мягком халате изумрудного цвета, в тапочках и колпаке. Звуки стрельбы подняли его, и он очень зол. Он смотрит на обстановку и участников с недовольством: будто это не перестрелка, а неудачная репетиция сцены фильма. В его руках — дробовик, он стреляет в воздух. Грохот закрепляет его позиции.       — Все на землю! — командует он. Прямо под ногами приземляется новый горшок, и он поднимает глаза на проказника: — Мои цветы! — Чимин прячется за занавеской.       Юнги оценивает ситуацию: Намджун прикрывает Чонгука, недоделанный Хью Хеффнер в лице Ким Сокджина выглядит угрожающе, угол для выстрела идеальный, но Юнги не может рисковать, как минимум — он в ответе за напарника и не может дать ему пропасть. Хочется или нет, приходится его слушать — по периметру выставлены бойцы, похожие на мафию, все с автоматами, кто-то поигрывает гранатой, подкидывая её как жонглёр шарик.       — Бросайте оружие, — продолжает Джин. Голос его становится усталым, будто отчитывает детей в песочнице. — Это частная территория. И я очень не люблю беспорядок перед завтраком.       Секунда. Две. Три. Мин первым медленно кладёт пистолет на асфальт. Ким Тэхён смотрит на него с недоумением и неприязнью, сжимает челюсть, но следует примеру. Через несколько мгновений оба уже прижаты: один к капоту, другой к асфальту, руки скручены за спиной.       Джин наклоняется к Юнги, выражение лица почти дружелюбно.       — М, знакомая мордашка, — мурлычет он, заглядывая ему в лицо.       Юнги узнал его сразу, но оказаться узнанным быть не хочет. Их прошлая встреча закончилась неприятно. Каждая их встреча — неприятность.       — Я тебя точно знаю, — задумчиво тянет Джин. — Классная тачка, кстати. Была.       Юнги молча сглатывает и прикрывает глаза. Машина ему досталась от напарника в наследство, она старая, но ездит и хранит в себе добрые воспоминания. А ещё — Юнги в рабочем авто отказали, потому что «у тебя же есть тачка». Больше — ни добрых воспоминаний, ни целой тачки.       Джин хлопает в ладоши:       — Ну, ладно. Офицеры, — голос становится почти торжественным: — За незаконное проникновение и стрельбу я могу устроить вам такое утро, что вы пожалеете о выборе профессии.       И они обязательно пожалеют. Ким Сокджин слов на ветер не бросает.

***

      — Этот хитрый лис однажды уже пытался посадить меня, представь! — кричит Сокджин после завтрака. — Я вспомнил его лицо и имя — Мин Юнги.       Намджун пожимает плечами: зачем ворошить прошлое, если у Джина и так неприкосновенность? Со своей стороны Намджун сделал всё, что смог. Снова созвонился с Чхве и рассказал, что тут двое дерзких офицеров, что пришлось их обезоружить и обезвредить, и если они представляют какую-то ценность, то забрать их можно у Ким Сокджина.       — Никого я не отдам, — вредничает Джин. — Для начала, как минимум, отомщу.       — Это не разбойники с большой дороги, а служители закона.       — А я разбойник, — самодовольно улыбается Джин. — Ну, или фифти-фифти. Так что могу себе позволить. Расширю им границы сексуального восприятия, — потирает он ладони. Его Мин Юнги в лицо пидарасом называл, причём голословно, бездоказательно, а Джин такое не прощает. А пародия на Рэмбо ему поддакивала — тоже получит своё.       Переодевшийся в джинсы и футболку и смывший с себя всю косметику Чимин, более ничем не отличающийся от обычного парня, не оставляет Намджуна без присмотра, бегает за ним повсюду со своим рюкзачком, который не больше чонгуковского по размеру, и контролирует — не дай Бог Намджун сбежит. Чонгук, напротив, Намджуна избегает. Корит себя за слабость и глупость, затыкает уши наушниками — звук чистый, не барахлит, — в шоке снимает и проверяет контакт — припаянный. Горло сжимается, Чонгук поражённо захлёбывается воздухом, на глаза наворачиваются слёзы. Потому что Намджун тот паяльник купил неспроста, а чтобы починить чонгуковские наушники. И починил, пока он не видел.       Когда что-то ломают — злости есть оправдание, когда чинят — оправдывать благодарность глупо, но Чонгук немножко глупый.

***

      На рыбалку они едут в Пусан, втроём. Солнце уже высоко, но Джин говорит, что в полдень лучший клёв, и договаривается о лодке, делая вид, будто это военная операция, а потом хлопает Намджуна по плечу, желает хорошего улова и оставляет с Чонгуком и Чимином.       Море спокойное, лодка покачивается на слабых волнах и поскрипывает, ведро с наживкой звякает о борт. Намджун держит удочку серьёзно, словно вознамерился переловить всю рыбу, а когда первую рыбу вытаскивает держащий впервые удочку в руках Чимин — тонкую, серебристую, бьющуюся в ладонях как отрезок мишуры, — громче всех смеётся Чонгук.       К вечеру они пропахли рыбой, тиной и солнцезащитным кремом, которым Чимин запретил пренебрегать. Кожа липкая, под ногти забились чешуя и рыбьи потроха. Они делают переводные татуировки в киоске у пляжа, в оплату оставляют свой улов. У аджумы в наличии только детские, поэтому у Чонгука на предплечье гордо появляется драконий жемчуг. Намджун интересуется — зачем выбор пал на Маргариту? Маргарита — это пицца. Оскорблённый Чонгук выбирает для Намджуна летящую на метле Кики. Чимин хихикает и для себя просит уточку — просто потому что мило.       В караоке их пускают без очереди — возможно, из жалости или чтобы они скорее перестали источать «чудесный» рыбный аромат среди ожидающих.       Намджун фальшивит, но это для Чонгука не новость. Ново, что он не просто мажет мимо нот, а поёт с уверенностью, что кажется, будто это остальные не попадают в тональность. Сам Чонгук тянет высокие ноты (спасибо за проколотое ухо, оно болит так, что хочется выть), даже владелец караоке-бара — старенький аджоси — выходит посмотреть и кричит толпе:       — Этому золотому голоску напитки за счёт заведения!       Чонгук ожидаемо краснеет, держит микрофон двумя руками, как рулетик кимбапа. Чимин ликует и хлопает в ладоши. Толпа одобрительно гудит. Намджун громко свистит, будто это победа, и победа его собственная.       Намджун выбирает «You Give Love A Bad Name», Чонгук видит название и тянется к микрофону — вспоминает вдруг, что эта песня ему знакома. Он начинает петь, а Чимин — лёгкий, гибкий, с прилипшими к вискам волосами — смеётся, хватает Намджуна за рукав, тянет танцевать.       Это не медленная песня, барабаны с первой ноты задают чёткий бодрый ритм, но внезапно гитара рычит и срывается с места как мотоцикл без глушителя.       Чонгук поёт громче, чем пелось в оригинале, — он моложе и смелее, и кажется, что эта песня написана специально для его голосовых связок. Строчку «Ранен в сердце» он словно выстреливает, и Намджуну фантомно мерещится, что пуля прилетела прямо в грудь. Он оглушён и потерян, но Чимин не ждёт приглашения: он ставит ладони Намджуну на плечи и двигается сам, соблазнительно извивается в такт беспощадной мелодии — летит как мотылёк на огонь.       — Не смей, — предупреждает Намджун, однако не сопротивляется.       Чимин не слушает. Его тело подчинено ритму настолько, что кажется, будто он сам дирижирует этим хаосом. Он перехватывает Намджуна за запястье, ползёт руками до локтей, заставляет сделать первое движение, он говорит всем свои телом — никто не поставит Чимина в угол.       Они слишком близко, но танцы не «грязные». Дыхание Намджуна становится тяжелее, он начинает двигаться — угловато, будто марширует, а не танцует. Его плечи двигаются отдельно от бёдер, словно разные части тела не получили единовременного приказа. Он больше похож на человека, который отбивается от музыки, чем на того, кто ей отдаётся.       Но Чимину это даже нравится, пробуждает азарт. Чимин смеётся, льнёт ближе, руки скользят по предплечьям Намджуна вниз, пальцы находят его ладони, сцепляются.       «Ты даёшь любви плохое имя», — Чонгук кидает этой строкой в Намджуна, и тот понимает вдруг, что эта песня про него. Это он — тот, кто давал любви плохое имя, очернял её, называя пропастью. Потому что любить не хотел, а может боялся, а может… не умел в неё играть.       Намджун умел защищать страну, но быть рядом с теми, кто ждал его любви, не умел.       Чимин отпускает одну ладонь, делает оборот вокруг Намджуна, снова возникает перед ним, перехватывает его ладони и кладёт себе на талию. Он делает шаг вперёд, Намджун — шаг назад, ему приходится двигаться быстрее, соблюдать дистанцию, подстраиваться. Его ботинки глухо стучат по полу в такт барабанам.       «Некуда бежать». Следя за неуклюжим Намджуном, Чонгук улыбается в микрофон. И этот человек уверенно покупал метры презервативов?..       Чимин танцует напористо — не даёт ни отступить, ни замереть. Он наступает, уводит в сторону, ведёт, толкает, возвращает, кружится, и в какой-то момент Намджун уже не сопротивляется.       На последнем припеве Чонгук тянет строки до хрипотцы, Намджун смотрит только на Чимина. Разноцветные лампочки прыгают по его лицу — красный, синий, зелёный — и он кажется нереальным, как воздушный шар, который можно потерять, если отпустить верёвочку.       Намджун не отпускает.       И если когда-то он давал любви плохое имя, то сейчас он пробует назвать её правильно — Чимин, Чонгук.       Чонгук, всё ещё держа микрофон, наблюдает за Намджуном. В его взгляде нет ревности или былой злости. Он тоже давал плохое имя своей любви — он называл её ненавистью, но как-то сложно любить человека, когда всё, что тебе о нём известно — это то, что он тебя бросил.       Теперь Чонгук знает о Намджуне так много, что продолжать на него по-детски обижаться кажется глупым.       Чимин смеётся, отбирая у Чонгука микрофон, и просит Намджуна спеть (он так неподкупно без ума от него). Тот отнекивается и просит петь Чонгука — ему нравится его «потрясающий вокал». Чимин дует губы и говорит что-то про тату в виде пиццы, теперь дуется Чонгук. Но эта обида не имеет ничего общего с настоящей.       На самом деле это похоже на счастье. Они похожи на семью. На нормальную семью. Но краткосрочную — поэтому поутру в порту, где низко и протяжно гудят паромы и кричат чайки, Чонгук говорит, что остаётся.       — Я… хочу вернуться к маме, в Ильсан.       В его «хочу» Намджун хотения не чувствует, чувствует страх. Это не «хочу», это — «боюсь».       Боюсь смотреть, как, едва появившись, ты снова исчезнешь.       Боюсь встретиться со смертью лицом к лицу.       Боюсь запомнить тебя не живым…       Намджун не отвечает и не задаёт вопросов, просто достаёт ключи от кадиллака и протягивает их сыну:       — Веди аккуратно.       — Ты отдаёшь мне ключи от тачки, которая значится в угоне? — вскидывает брови Чонгук, не торопясь принимать «презент».       — Эй, я же сказал, что с этим проблемы решены. Владелец решил подарить её мне с условием, что потом я отдам её сыну. Когда ещё случай представится, а? — Намджун улыбается, у него на щеках крохотные ямочки. А у Чонгука нет ямочек, таких нет. Чонгук вообще на Намджуна не похож. Больше его это не радует.       «Сыну», — вторит низкий голос в голове Чонгука.       — Если у меня из-за этого всё-таки будут проблемы, сдам тебя с потрохами, — обещает он.       — Договорились.       Чимин уже поднимается по трапу, оглядывается, проверяет, чтобы Намджун не передумал. Он не лезет между отцом и сыном, но сердце ёкает, когда громадина-Намджун наклоняется и стискивает мелкого Гука в объятии — коротком, по-мужски неловком. Он вскоре догоняет Чимина и берёт его за руку, не оглядывается.       Широкая спина пропадает в глубине палубы, паром надрывно гудит, отчаливает не сразу. Чонгук стоит на причале. С моря дует освежающий бриз, в руках нагретые и чуть влажные ключи.       Чонгук садится за руль.

***

      Руль ещё прохладный, впитавший в себя касание чужих ладоней и чуть липкий от длительного контакта. На нём остались едва заметные потёртости и вмятины там, где пальцы сжимали сильнее всего. Металл рычага переключения передач, отполированный ладонью, блестит.       Пальцы лежат на чужих вмятинах как родные. Врубив магнитолу на полную громкость, Чонгук мчится по трассе. На стороне А четыре песни, их песня на ней последняя — четвёртая. На обратной стороне их пять. Намджун сказал, что альбом больше, поэтому в планах найти полную версию. Эту Чонгук уже заслушал до дыр, но выключать не хочет.       Домой он не торопится. Атлас дорог утверждает, что торопиться незачем. Всего ему дали четырнадцать дней, и маме он сказал, чтобы раньше не ждала. Может он поедет в Конджу и найдёт того солнечного парня — Хоупа и спросит, не хочет ли он составить ему компанию в поездке по стране, а может в одиночку съездит в Йосу или тот же Намвон, куда они так и не доехали — вариантов море.       Море. Раньше Чонгук мечтал поехать на море, но теперь его пропасть — его Намджун — заполнилась водой и обратилась в море. Теперь Намджун для него — море. Море — Намджун. Оно забрало его, стало им, и теперь море — это немного страшно. Но Чонгук не трусишка. Ведь не испугался сесть на пассажирское к абсолютно незнакомому человеку и впустить его в своё сердце. Нет, Чон Чонгук кто угодно — стесняшка, девственник, врушка, — но не трусишка.       У него коричневый пояс по карате-кёкусинкай, руки в синяках из-за жестоких тренировок (когда растёшь в Корее восьмидесятых без отца умение защищаться необходимо), совершенный английский — практически без акцента — и уверенное понимание каждой строчки, пропетой этим свистяще-простуженным голосом со вкусно лопающимися на губах «пэ», отдалённо похожим на глухой выстрел, и ласкающей слух хрипотцой. Ему не нужен был перевод Намджуна, но его голос — совсем не хуже голоса солиста американской группы — и умелое разъяснение смыслов, обучение складывать пальцы в кулак были тем, в чём Гук отчаянно нуждался — нуждался в отце.       Он просто ребёнок, которому нужен был отец. И нужен до сих пор, и теперь он есть, теперь он с Чонгуком — в воспоминаниях, в совместных моментах, в хриплом «я буду рядом с тобой», в похожей на шрам кожаной обивке сидений, в игре в падук…       Вспоминая их игру, Чонгук смеётся: Намджун радовался победе, насвистывал. Проигрывая специально, Чонгук делал вид, что расстроен. Сейчас Чонгук бы так не поступил, но тогда он боялся. В падуке есть момент, когда ты понимаешь, что проиграл, и единственное достойное решение — не опрокинуть доску. Чонгук боялся, что Намджун проиграет и опрокинет — опрокинет Чонгука. Фигурально, не физически — не захочет быть ему отцом. Сейчас ему от этой мысли смешно.       Чонгук играл с ним в падук в жизни: выстроил вокруг себя камни и старался обставить камни Намджуна. А Намджун даже не знал, что он в игре. Поэтому у них ничья, или Чонгуку стоит засчитать себе техническое поражение за неспортивный подход? Вопрос на «подумать».       Солнце поднимается выше и выше. Машина скользит по трассе. Чонгук замечает поворот на Сеул, переключает передачу. И едет мимо.

The end