Золотая искра Египтуса: Возвращение Сокола

      Стены Золотого города Египтуса дышали зноем, даже когда солнце Ра клонилось к закату. В тренировочном зале, скрытом от посторонних глаз в глубине дворца, царила тишина, нарушаемая лишь мерным свистом воздуха.       Кефер стоял неподвижно, наблюдая за тем, как Лео отрабатывает связки. После того странного случая на арене прошел месяц. Месяц, за который Золотой Фараон научился воздвигать внутри себя бастионы из льда и гранита. Он запретил себе смотреть на мальчика как на чудо, убедил себя, что то мимолетное движение — «Шаг заходящего солнца» — было лишь причудливой игрой случая, отголоском магии Ока Ра, которое впитывает боевой опыт прошлых эпох. — Твой локоть, Лео, — спокойно произнес Кефер. — Слишком высоко. Ты открываешь печень для удара кинжалом.       Парнишка остановился, тяжело дыша. Пот градом катился по его лицу, прокладывая дорожки на запыленной коже. Он коротко кивнул и исправил стойку.       Между ними установилась странная, почти медитативная дистанция. Кефер больше не заговаривал об Амоне. Само это имя было вычеркнуто из разговоров, стерто из реальности, словно его никогда и не существовало. Золотой фараон стал идеальным наставником: строгим, методичным, надежным. Он вкладывал в мальчика всё, что знал сам, но делал это с хирургической точностью, не позволяя ни одной лишней эмоции просочиться сквозь броню долга. Но Лео... Лео менялся.       С того дня, как фараон отвернулся от него на арене, внутри подростка что-то надломилось. Сначала это был страх, потом — необъяснимая тоска, а затем пришло странное, пугающее освобождение. Если Кефер решил, что всё это — лишь ошибка, значит, Уолкеру больше не нужно было «соответствовать» образу идеального Последнего Фараона.       В какой-то момент Лео перестал сдерживаться. Это началось с мелочей. Раньше он всегда держался официально, с легкой долей робости перед величием правителя Египтуса. Теперь же в его движениях появилась вольность, граничащая с дерзостью. Он мог сесть прямо на ступени трона, вытянув уставшие ноги, или закинуть голову, рассматривая фрески на потолке, пока Кефер читал ему лекцию о стратегии. — Ты слушаешь меня, Лео? — Правитель поднял бровь, глядя, как юноша вертит в пальцах тренировочный нож. — Каждым нервом, — парнишка улыбнулся. Это не была вежливая улыбка ученика. Это была та самая полуулыбка, от которой у Кефера когда-то щемило сердце — смесь вызова и безграничного доверия. — Ты говорил про фланговый обход черных мумий. Но если они используют магию тени, обход не имеет смысла, верно? Нужно бить в центр, там, где плотность маны выше всего.       Правитель замер. Этот тактический инстинкт... он не был прописан в учебниках. — Логично. Но рискованно. — Риск — это весело, — бросил Лео, легко вскакивая на ноги.       В его голосе не было бахвальства. В нем была какая-то глубокая, застарелая усталость, которую юный фараон старательно прятал за маской подросткового безрассудства. Золотой фараон замечал, как иногда, в моменты затишья, взгляд Лео становился бесконечно далеким. Мальчик смотрел на горизонт так, словно искал там дом, которого у него никогда не было.       Кефер чувствовал, как его ледяные бастионы начинают давать трещины. Он видел, что Уолкер тянется к нему. Не просто как к лидеру союза, а как к... кому-то большему. Но Фараон боялся. Боялся, что если он сделает шаг навстречу, если он позволит себе обнять этого ребенка, то вся та боль, что копилась шестьсот лет, хлынет наружу и разрушит их обоих.       Чего Кефер не знал, так это того, какая буря бушевала в душе самого Лео.       Дома, на Земле, Лео Уолкер был «удобным» ребенком. Приемные родители — люди добрые, но всегда подчеркнуто вежливые, — никогда не давали ему почувствовать себя по-настоящему своим. Он был для них проектом, актом милосердия, живым напоминанием об их благородстве. Его любили «правильно», но его не любили безусловно. Его не обнимали просто так, когда ему было страшно. Его не спрашивали, о чем он мечтает, когда смотрит на звезды.       Парнишка молчал об этом. Он никогда бы не признался Правителю, что в мире людей он чувствует себя еще большим чужаком, чем среди антропоморфных богов Египтуса. Он видел, какой груз ответственности несет на своих плечах Кефер, видел его скорбь по погибшему сыну, и он поклялся себе: он не станет для Золотого фараона еще одной обузой. Он не будет просить о любви, которой, как ему казалось, он не заслуживал. «Он потерял настоящего сына. Золотого принца. Кровь от крови. А я? Я просто мальчишка с окраины, которому достался браслет», — думал мальчик , когда по ночам не мог уснуть, глядя на чужие созвездия над Золотым городом.       Однажды, после особенно тяжелой тренировки, когда гроза из пустыни принесла к городу электрическое марево, они сидели на террасе. Кефер чистил свои доспехи — старинный ритуал, который он всегда выполнял сам. Юный фараон сидел рядом, привалившись спиной к колонне. — Ты сегодня был... рассеян, — негромко сказал сын Ра. — О чем ты думал, когда пропустил мой выпад? Лео горько усмехнулся. — О том, что иногда щит — это просто железка. Он защищает от меча, но не защищает от... всего остального.       Кефер отложил полировочный камень. — У тебя что-то случилось на Земле? С твоей семьей?       Парень вздрогнул. Слово «семья» ударило его под дых. Он посмотрел на золотого — величественного, могучего, одинокого. — Моя семья... — ребенок замялся, его голос стал хриплым. — Они хорошие люди, Кефер. Правда. Но... ты когда-нибудь чувствовал себя гостем в собственном доме? Будто ты должен постоянно благодарить за то, что тебе разрешили там дышать?       Сын Ра замер. Его рука невольно сжалась. Он знал это чувство. Фараон чувствовал себя так каждую секунду после смерти Амона — гостем в мире, который потерял для него краски. — Лео... — начал он, и в его голосе прорезалась та самая теплота, которую он так долго подавлял. — Не надо, — Парнишка резко встал, его глаза блеснули в сумерках. — Всё в порядке. Я Последний Фараон, так? Я должен быть сильным. Мне не нужны... утешения. Я просто хотел сказать, что здесь, с тобой, на этих дурацких тренировках... я впервые чувствую, что я на своем месте. Даже если я просто инструмент для Ока Ра.       Он развернулся, чтобы уйти, но Кефер оказался быстрее. Золотая рука легла на плечо Лео, и на этот раз это не был захват воина. Это было прикосновение отца к сыну — тяжелое, теплое, полное невысказанного раскаяния. — Ты не инструмент, — тихо произнес Правитель. — И ты не гость. По крайней мере, не для меня       Уолкер замер. Его плечи мелко задрожали. Он так долго строил стены, так долго убеждал себя, что он одинок. — Спасибо, — выдавил Лео, не оборачиваясь. — Увидимся завтра, наставник.       Он почти убежал, скрываясь в тенях коридоров. Кефер остался на террасе, глядя на свои руки. Он чувствовал тепло, оставшееся от плеча мальчика, всё еще убеждал себя, что это не Амон. Что его сын погиб в огне и руинах шестьсот лет назад. Но в этот вечер, глядя на заходящее солнце, Кефер впервые за столетия поймал себя на мысли, что он перестал ждать смерти. Он начал ждать завтрашней тренировки.       А мальчик , запершись в своей комнате, прижал руки к лицу. Он молчал о своей боли, он молчал о том, что его не любят дома. Но здесь, в этом древнем, жестоком и прекрасном мире, он впервые за две жизни почувствовал, что он дома.       Даже если он сам пока об этом не догадывается.