Лайла Эванс: История о настоящей матери Гарри Поттера.

      Меня зовут Лайла Эванс. И это моя история. Я появилась на свет на семь минут позже своей сестры Лили. Семь минут, которые определили всё. Мама говорит, что я не хотела выходить, пряталась в её животе, а Лили, наоборот, торопилась увидеть мир. Наверное, с тех пор ничего не изменилось. Лили всегда торопится жить. А я всегда чуть позади.       Мы близнецы. Похожи как две капли воды — одинаковые зелёные глаза, в которых, если присмотреться, можно увидеть крошечные золотистые крапинки, одинаковые рыжие волосы, которые мама называет "пламенем", одинаковые россыпи веснушек на носу и щеках, будто кто-то рассыпал корицу по нашим лицам. Даже веснушки у нас расположены абсолютно одинаково — я проверяла, когда мы были маленькими, стояли перед зеркалом и водили пальцами по лицам друг друга. Лили тогда рассмеялась и сказала: "Смотри, мы как отражения в зеркале!".

Но внутри мы совсем разные.

      Лили — солнечная. Она входит в комнату, и комната будто светлеет. Волосы она никогда не убирает — они текут по её плечам и спине огненным водопадом, развеваются на ветру, путаются, но ей всё равно. «Им нравится быть свободными.» — говорила она и смеялась.        И действительно, кажется, что её волосы живут своей жизнью, такой же яркой и непослушной, как она сама. Лили обожает бегать босиком по траве, лазать по деревьям, играть с соседскими детьми в догонялки. Она всегда в центре, всегда окружена смехом и голосами. Другие тянутся к ней, как цветы к солнцу.       Я — другая. Я люблю тишину. Люблю сидеть на подоконнике в нашей комнате и смотреть, как ветер качает верхушки деревьев. Люблю, когда меня никто не трогает, не дёргает, не зовёт играть. Мои волосы я заплетаю — туго, аккуратно, чтобы ни одна прядь не выбивалась. Иногда в косы, иногда в тугой пучок на затылке, иногда просто в хвост, но всегда собранными, приглаженными, послушными. Мне так спокойнее. Как будто, заплетая волосы, я могу заплести внутрь и свои мысли, и чувства, чтобы они не разлетались в разные стороны.       Наша комната находится на втором этаже, с окном, выходящим в маленький сад, где папа выращивает розы. Комната не очень большая, но нам с Лили хватает. И, что самое важное, у нас есть негласное правило — граница. Невидимая линия, которая делит комнату ровно пополам.       Половина Лили — это хаос. Яркий, весёлый, шумный хаос. Кровать всегда завалена одеждой, потому что Лили может перемерить три платья за утро, прежде чем выбрать одно. На стене висят картинки, которые она вырезала из журналов — лошади, актрисы, красивые пейзажи. На подоконнике — коллекция камешков и засушенных цветов, которые она приносит с прогулок. Пол возле её кровати вечно усыпан носками, лентами, резинками, заколками, браслетами и книжками, которые она читает и бросает, где придётся. Но в этом хаосе есть своя гармония. Если долго смотреть, начинаешь понимать, что Лили живёт здесь — вся, без остатка, не пряча ничего.       Моя половина — это порядок. Идеальный, выверенный, тихий порядок. Кровать заправлена так, что ни складочки. На тумбочке — стопка книг, ровно по росту и алфавиту. На стене ничего не висит — я люблю пустоту и простату. Но самое главное сокровище хранится под моей кроватью, в старой картонной коробке из-под обуви.       Мои рисунки. Я начала рисовать, как только научилась держать карандаш. Папа принёс мне однажды обычный блокнот из магазина — в клеточку, с тонкой обложкой, ничего особенного. Просто так, не на день рождения, не на праздник. Увидел, как я рисую пчёлок шариковой ручкой на его газете, и на следующий день купил этот блокнот. «Для твоих художеств.» — сказал он и поцеловал меня в макушку.       С тех пор я заполняю блокнот за блокнотом. Я рисую всё: деревья за окном, розы в папином саду, облака, похожие на зверей, маму, когда она готовит на кухне. Я рисую Лили — её лицо, её волосы, её смех. Я рисую Петунью, когда она не видит — её гордую осанку, поджатые губы. Я рисую себя — но только в отражении, потому что себя настоящую я вижу только в зеркале.       Никто не видел моих рисунков. Никогда. Это мой тайный мир, куда я не пускаю никого. Даже Лили. Особенно Лили. Не потому что не доверяю — просто это единственное, что принадлежит только мне. В мире, где у меня есть идеальная копия, где мы делим комнату, игрушки, иногда даже мысли — рисунки остаются только моими.       А Петунья... Ох, Петунья. Наша старшая сестра. Она на несколько лет старше и смотрит на нас с Лили так, будто мы инопланетянки. Особенно после того, как вокруг Лили начали происходить странные вещи. Но об этом позже.       Петунья — скептик и перфекционистка до мозга костей. Она любит порядок, правильность, предсказуемость. Когда она заходит в нашу комнату (что случается редко и только по делу), она кривится: на половину Лили — от хаоса, на мою половину — от моей "странной пустоты". Она не понимает, зачем я сижу и рисую, когда можно заниматься "нормальными делами". Мы с Лили для неё — "эти две, которые украли от неё внимание родителей", единое целое, которое её раздражает. Она не делает разницы между нами, для неё мы просто "близняшки Эванс" — шумные, неудобные, чужие.       Иногда я думаю, что Петунья завидует. Не нам, а чему-то другому. Чему-то, что мы имеем, а она нет. Но я не знаю, чему именно. Мы с ней слишком разные.       А наши родители... Мама и папа. Вот кого я люблю без всяких "но". Они никогда не делили нас на "лучшую" и "худшую". Для них мы всегда были просто дочками. Двумя одинаково любимыми девочками с рыжими волосами и зелёными глазами.       Мама работает медсестрой в больнице. Она приходит домой уставшая, пахнет лекарствами и усталостью, но всегда находит время обнять каждую. Она гладит нас по головам одинаково долго, одинаково нежно. Когда Лили приносит очередную пятёрку, мама радуется. Когда я молча рисую за столом, она подходит, смотрит через плечо и говорит: «Красиво, милая». Она не просит показать, не пытается заглянуть в закрытый альбом — просто знает, что я рисую, и этого ей достаточно.       Папа работает на заводе. У него большие, мозолистые руки, которые пахнут маслом и металлом. Этими руками он умеет быть невероятно нежным. Он приносит нам сладости, чинит наши велосипеды и никогда не говорит, кто из нас лучше. Однажды, когда мы были маленькими, какой-то сосед сказал при нём: «Лили твоя такая яркая, прямо звёздочка, а вторая, Лайла... ну, потише будет». Папа посмотрел на него так, что сосед замолчал на полуслове. А вечером папа зашёл в нашу комнату, посадил меня на колени и сказал: «Ты не обязана быть яркой, Лайла. Ты просто будь собой. Этого достаточно.»       Я запомнила это навсегда. Но всё начало меняться, когда Лили познакомилась с ним. С Северусом Снейпом. Она прибежала домой однажды вечером, раскрасневшаяся, с горящими глазами.       — Лайла! Там мальчик! Он живёт в Паучьем тупике, представляешь? Он такой странный, но такой... такой... — она не могла подобрать слова, перебирала в воздухе пальцами, пытаясь поймать нужное.       Я слушала и смотрела на неё. Лили всегда легко знакомилась с людьми, но чтобы вот так гореть? Это было новое.       — Он говорит такие вещи, Лайла! — продолжала она. — Он говорит о другом мире, о волшебстве! Ты не поверишь, но он показал мне... он показал, что может двигать предметы без рук!       Я тогда не придала значения. Мало ли что показывают мальчишки во дворе? Фокусы, трюки... Я думала, Лили просто увлеклась, как увлекается всем новым и ярким. Но потом я увидела его сама. Северуса Снейпа. Он стоял у калитки, когда мы с Лили вышли в сад. Чёрные волосы, сальные, длинные, закрывают половину лица. Огромный нос. Одежда мешковатая, не по размеру, и странный взгляд — тяжёлый, цепкий, будто он видит тебя насквозь.       — Это твоя сестра? — спросил он, глядя на меня.       — Лайла. — кивнула Лили. — Мы близняшки.       — Я вижу. — сказал он. И замолчал.       Он не пытался со мной подружиться. Ему нужна была только Лили. Он смотрел на неё так, будто она — единственное солнце в его чёрно-белом мире. И Лили, моя добрая, открытая Лили, впустила его. А я осталась в стороне. Как всегда. Наблюдать.       Но я не злилась. Правда. Потому что я видела то, чего не видели другие. Я видела, как Снейп смотрит на Лили — и как Лили смотрит на него. Это была не влюблённость, нет. Это было что-то другое. Ей было его жалко. А жалость — плохая основа для дружбы. Но кто я такая, чтобы учить Лили, как жить? У неё своя дорога. У меня — своя.       Пока что моя дорога вела в нашу комнату, к моему блокноту, к моим мыслям. Я рисовала Лили и Снейпа в саду. Рисовала их со спины, чтобы не видеть лиц. Чтобы не думать о том, что скоро всё изменится. Я не знала тогда, как сильно.       Так мы жили. Я — в тишине и рисунках. Лили — в шуме и новых друзьях. Петунья — в своей правильной, скучной реальности. А родители — в любви к нам, одинаковой и безусловной. Всё было хорошо. Спокойно. Почти идеально. Но потом начали происходить странности. С Лили.       Яблоки сами падали к её ногам, когда она хотела есть. Цветы распускались быстрее, если она смотрела на них. Однажды чашка, которую она уронила, зависла в воздухе на секунду, а потом мягко опустилась на пол, не разбившись.       Лили смеялась и говорила, что это, наверное, ветер. Или случайность. Но я видела. Я всегда видела то, чего не замечают другие. И я знала: это не случайность. Это что-то другое. Что-то, что изменит нашу жизнь навсегда. Я не знала, коснётся ли это меня. Я не знала, хочу ли я этого. Я просто сидела на своей половине комнаты, заплетала волосы в тугую косу и ждала. Ждала сама не знаю чего.       Я думала, что странности случаются только с Лили. Что она — особенная, а я — просто её тень, которой досталась только такая же внешность. Я ошибалась. Всё началось незаметно. С мелочей, на которые я не обращала внимания.       Однажды я рисовала в своём блокноте — обычным карандашом, который купила в маггловском магазине. Гриффель сломался. Я вздохнула, полезла в пенал за точилкой, но не успела даже открыть его. Карандаш в моей руке завибрировал, и сломанный кончик... заострился сам. Прямо на моих глазах. Деревянная стружка исчезла, графит стал идеально ровным, будто кто-то невидимый поточил его за секунду.       Я замерла. Посмотрела на карандаш. Посмотрела на пенал с точилкой. Посмотрела на дверь, за которой мама гремела посудой на кухне.       — Это ветер. — сказала я вслух.       Точно также как и Лили говорила. Как будто если произнести это, станет правдой. Но ветра в комнате не было. Я не рассказала никому. Спрятала карандаш в пенал и сделала вид, что ничего не случилось. Но потом случилось снова.       Я сидела на скамейке в парке, рисовала наш дом. Блокнот лежал на коленях, ветер переворачивал страницы, и я придерживала их рукой. Вдруг налетел сильный порыв — такой, что вырвал блокнот из моих пальцев и понёс в воздух. Я вскрикнула. Вскочила. Мои рисунки! Все мои рисунки за последние недели — в этом блокноте!       И в ту же секунду блокнот замер. Он висел в воздухе в метре от меня. Просто висел, медленно вращаясь, будто раздумывая, куда лететь дальше. А потом плавно, как осенний лист на спокойной воде, поплыл обратно — прямо в мои протянутые руки. Я схватила его и прижала к груди. Сердце колотилось где-то в горле.       — Это... это ветер. Сильный ветер. — прошептала я.        Но голос дрожал. Потому что ветер не умеет отдавать обратно. Ветер только забирает. Я оглянулась. Никого. Только деревья шумели листвой. Я спрятала блокнот под кофту и побежала домой.       Несколько дней я ходила сама не своя. Смотрела на Лили, на её цветы, которые распускались быстрее, на чашки, которые не бились, и думала: «Неужели я тоже? Неужели я такая же?» Спросить боялась. Вдруг показалось? Вдруг я просто хочу быть как Лили, и мне мерещится? Но однажды случилось то, что сломало все мои сомнения.       Мы гуляли втроём — я, Лили и Северус. Лили нашла полянку на окраине Коукворта, где росло много полевых цветов. Она собирала букет, Северус ходил рядом и говорил о чём-то своём — о каком-то Хогвартсе, о волшебниках, о мире, который я представляла только по его рассказам. Я слушала вполуха. Я вообще не была уверена, что этот мир существует и я хочу туда. Мне нравилось здесь — в тишине, в рисунках, в предсказуемости.       Лили сорвала ромашку. И вдруг цветок в её руке... затрепетал. Лепестки задвигались, словно крылья бабочки, и ромашка взлетела с её ладони, описала круг и опустилась обратно.       — Ой! — выдохнула Лили и рассмеялась.       — Ты видела? — Северус подался вперёд, его глаза горели. — Это магия, Лили! Самая настоящая магия!       — Ты опять за своё, Северус. — отмахнулась Лили, но улыбалась.       А потом мы услышали крик.       — Ты! Уродина! Я всё расскажу родителям!       Петунья. Она стояла за кустами, сжимая в руках корзинку для ягод. Её лицо было перекошено от злости.       — Петунья... — начала Лили, поднимаясь.       — Не подходи ко мне, ведьма! — Петунья попятилась. — Я всегда знала! Всегда! Ты ненормальная! И ты, — она перевела взгляд на меня. — ты такая же! Две уродины!       Она развернулась и побежала прочь, подхватив юбку. Я стояла, не в силах пошевелиться. Меня будто облили ледяной водой. Я знала, что Петунья нас не любит, но чтобы ТАК? Чтобы "уродина"? Чтобы "ведьма"?       Лили медленно опустилась на траву. Сжалась в комочек, обхватила колени руками. Её глаза наполнились слезами.       — Может... может она права? — прошептала Лили. — Может мы ненормальные? Может это всё неправильно?       Северус шагнул к ней. Сел рядом. Его голос стал мягче, чем я когда-либо слышала:       — Она просто завидует, Лили. Она обычная. А ты — особенная.       Я молчала. Смотрела на Северуса, на его горящий взгляд, обращённый только к Лили. Слушала его слова и чувствовала, как внутри что-то сжимается.       — Это грубо, Северус. — сказала я тихо.       Он обернулся ко мне. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — раздражение? удивление? — но он ничего не ответил. Я отошла в сторону. Мне нужно было побыть одной. Я брела по поляне, пиная камешки, и думала о Петунье. О её злых словах. О том, что она теперь расскажет родителям. О том, что всё изменится. О том, что я, кажется, тоже... тоже особенная.       И тут я увидела птичку. Она лежала под кустом — маленький коричневый воробей, ещё тёплый, но уже мёртвый. Глазки закрыты, головка безжизненно свесилась. Наверное, ударился о дерево или кошка с ним поиграла. Я не знаю, зачем я подошла к нему. Наверное, просто стало жалко его. Я опустилась на колени, осторожно взяла птичку в ладони. Маленькое тельце лежало в моих руках, лёгкое, как пушинка.       — Бедненький. — прошептала я. — Как же ты так?       И вдруг я почувствовала тепло. Оно шло из моих ладоней — тёплое, живое, пульсирующее. Оно перетекало в птичку, наполняло её, согревало. Птичка дрогнула. Открыла глаза. Встрепенулась. И вспорхнула с моих ладоней в воздух, заливисто чирикая, кружась надо мной, будто благодарила. Я смотрела на неё, открыв рот. Птичка сделала круг, ещё один — и улетела в небо, здоровой, живой, счастливой.       — Лайла!       Я обернулась. Лили стояла в двух шагах и смотрела на меня круглыми глазами. Северус — за её спиной, с каким-то странным выражением лица.       — Ты... ты тоже? — выдохнула Лили. — Ты тоже можешь?       Она подбежала ко мне, схватила за руки, заглянула в глаза.       — Ты тоже необычная! Как и я! Мы обе особенные!       И она рассмеялась — громко, счастливо, облегчённо.       — Да. Вы же близняшки. — сказал Северус, подходя ближе.       Его голос звучал ровно, но я уловила в нём то, чего он не говорил вслух. Разочарование. Ему нужна была особенная Лили. Только Лили. А теперь оказалось, что мы обе. И я вдруг поняла: для него я — лишняя. Всего лишь приложение к сестре.       Но Лили не замечала. Лили обнимала меня и смеялась, и её радость была настоящей.       — Мы с тобой, Лайла! Мы будем вместе! Как всегда!       Я обняла её в ответ. Прижалась к её плечу и закрыла глаза.       — Вместе. — прошептала я.       Вечером Северус снова рассказал нам про Хогвартс. Про школу, где учат волшебников. Про то, что туда поступают в одиннадцать лет. Про то, что к нам, магглорождённым (так называл нас Северус), приедет профессор и всё объяснит родителям.       — Там четыре факультета. — говорил он, сидя на поваленном дереве. — Гриффиндор — для храбрых, Пуффендуй — для трудолюбивых, Когтевран — для умных, и Слизерин... — он запнулся. — Слизерин — для хитрых и амбициозных. Для тех, кто хочет доказать, чего стоит.       — А ты на какой хочешь? — спросила Лили.       — Слизерин. — ответил он твёрдо. — Там мой дом.       Я молчала. Я смотрела, как садится солнце, и думала о том, что через несколько лет в нашу дверь постучит профессор. Что он скажет маме и папе? Что они подумают? А Петунья? Что будет с Петуньей, с её злостью, с её "уродинами"? И ещё я думала о птичке. О тепле, которое шло из моих рук. О том, что я смогла вернуть жизнь.       — О чём задумалась? — спросила Лили, заметив мой взгляд.       — Ни о чём. — улыбнулась я. — Просто смотрю.       Лили улыбнулась в ответ. И я знала: что бы ни случилось, она будет рядом. Моя сестра. Моя половинка. А Северус пусть смотрит на неё своими тёмными глазами. Мне не нужно, чтобы он замечал меня. Мне достаточно, что я есть. Настоящая.

***

      Два года. Два года с того дня, когда я оживила птичку. Два года странностей, которые мы с Лили научились скрывать. Два года взглядов Петуньи — от злых до колких, от колких до презрительных. Два года, в течение которых Северус приходил к нам почти каждый день, чтобы говорить с Лили о магии, о мире, в который мы скоро войдём. Она впитала его рассказы как губка. Она горела. Она ждала.       А я? Я сидела в нашей комнате на подоконнике, рисовала и думала. Думала о том, что магия — это не только цветы, которые порхают на ладони, и не только птички, возвращающиеся к жизни. Магия — это ещё и неизвестность. А неизвестность пугала меня. Лили не боялась. Лили рвалась вперёд, как всегда. Я оставалась позади. Как всегда.       И вот наступил день, когда нам исполнилось одиннадцать. Мы проснулись в одной постели — это была наша традиция в день рождения, забираться друг к другу под одеяло и шептать секреты, пока солнце не поднимется достаточно высоко, чтобы осветить всю комнату.       — Мы почти настоящие волшебницы. — прошептала Лили, глядя в потолок. — Почти.       — Мы уже волшебницы. — поправила я. — Просто ещё не знаем, как колдовать.       — Северус сказал, скоро кто-нибудь придёт. Из школы.       — Северус много чего говорит. — ответила я, и Лили толкнула меня локтем.       — Не будь букой, Лайла.       — Я не бука. Я реалистка.       Она рассмеялась, и я не удержалась — улыбнулась тоже. Мы не знали, что "скоро" наступит быстрее, чем мы думали. Профессор МакГонагалл, так звали женщину, пришла через три дня после нашего дня рождения. Я запомнила этот день во всех деталях. Солнце стояло высоко, на столе в гостиной мама разложила лучшее печенье, папа надел чистую рубашку. Петунья сидела в углу, сложив руки на груди, с таким лицом, будто её заставили присутствовать на собственных похоронах.       В дверь постучали ровно в три часа. На пороге стояла женщина в зелёной мантии и высокой остроконечной шляпе. В руках она держала старомодный портфель, а её взгляд — строгий, внимательный, цепкий — казалось, видел нас насквозь.       — Миссис и мистер Эванс? — спросила она низким, звучным голосом. — Я профессор Минерва МакГонагалл из Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс.       Мама сделала шаг вперёд, закрывая нас собой, но профессор не двинулась с места. Она достала из портфеля пергамент, протянула отцу и сказала:       — Я здесь, чтобы поговорить о ваших дочерях. О Лили и Лайле Эванс.       Мы стояли за спиной у мамы, держась за руки. Я чувствовала, как пальцы Лили подрагивают от нетерпения. Профессор вошла в дом. Её шляпа почти касалась верхней притолоки. Она оглядела гостиную — аккуратно, без осуждения, просто изучая — и села на предложенный стул, выпрямив спину так, что казалось, её позвоночник сделан из стали.       — Может быть чаю? — предложила мама дрожащим голосом.       — Благодарю, миссис Эванс. — кивнула МакГонагалл. — С удовольствием.       Пока мама разливала чай, профессор смотрела на нас с Лили. Её взгляд переходил с одного лица на другое, и я видела, как она отмечает наше сходство — одинаковые зелёные глаза, одинаковые рыжие волосы, одинаковые веснушки.       — Поразительное сходство. — заметила она.       — Близняшки. — кивнул папа. — Мы всегда говорили, что они две половинки одного целого.       — Да. — сказала МакГонагалл. — Но половинки, кажется, очень разные.       Я удивилась. Как она могла это понять за несколько минут?       — Вы правы, профессор. — тихо сказала я.       Профессор подняла бровь, и мне показалось, что в уголках её губ мелькнула тень улыбки.       — Что ж, к делу. — начала она, поставив чашку на блюдце. — Ваши дочери, миссис и мистер Эванс, обладают магическими способностями. Обе. Это частый случай, когда двойняшки — обе волшебницы.       — Волшебницы? — переспросила мама. Её голос звучал слабо, будто она боялась произнести это слово вслух.       — Именно. — кивнула профессор. — Они имеют магический дар. В Шотландии существует школа, где такие дети учатся контролировать свои способности. Хогвартс. Семь лет обучения, проживание в школе. Лучшее магическое образование в мире, смею заметить.       — Семь лет? — папа переглянулся с мамой. — Но они же такие маленькие...       — В Хогвартс поступают в одиннадцать лет. — твёрдо ответила МакГонагалл. — Это традиция. Они будут жить в общежитиях, питаться в Большом зале, посещать занятия. Поверьте, мистер Эванс, Хогвартс — самое безопасное место в мире.       — А если мы не захотим? — спросила я.       Все посмотрели на меня. Лили сжала мою руку сильнее. Профессор МакГонагалл посмотрела на меня внимательно, без осуждения.       — Решение остаётся за вами и вашими родителями, мисс Эванс. Но я должна сказать: магия не исчезнет, если вы откажетесь от обучения. Она будет проявляться сама собой, часто в самые неподходящие моменты. Без контроля и практики она может быть... опасной. Для вас и для окружающих.       Я замолчала. Опасной. Как ожившая птичка может быть опасной? Как цветок, который порхал на ладони Лили может быть опасным? Лили, конечно, была в восторге. Она задавала вопросы — один за другим, не давая профессору передышки.       — А там есть уроки полётов на мётлах? А мы сможем приносить животных? А какие зелья мы будем варить? А Северус говорил, что есть факультеты — это правда? А на какой мы попадём? А нас могут распределить в разные?       МакГонагалл отвечала сдержанно, но я видела: её глаза светятся. Ей нравится интерес Лили. Нравится эта живая, искренняя жажда знаний.       — Да, мисс Эванс, полёты на мётлах — обязательный предмет на первом курсе. Да, животных можно приносить — кошку, сову или жабу. Зелья вы начнёте варить с первого курса. Факультетов четыре, и распределение происходит в первый же вечер с помощью Распределяющей Шляпы. Вы можете оказаться на разных, да. Но, — она сделала паузу. — если вы с сестрой захотите быть вместе, Шляпа, как правило, идёт навстречу.       Лили посмотрела на меня сияющими глазами.       — Ты слышишь, Лайла? Мы можем быть вместе!       Я улыбнулась, но улыбка вышла слабой. А потом Петунья не выдержала. Она вскочила с места, её лицо побагровело.       — А почему? — почти выкрикнула она. — Почему вы пришли за ними, а когда мне было одиннадцать — никто не пришёл?       В гостиной повисла тишина. Мама открыла рот, папа положил руку ей на плечо. МакГонагалл повернулась к Петунье. Её взгляд не изменился — он оставался спокойным, ровным, но в нём появилось что-то... понимающее.       — Мисс Эванс. — сказала профессор мягко, но твёрдо. — Магические способности не выбирают. Они либо есть, либо их нет. У вас, как выяснилось, нет волшебного дара.       Слова упали в тишину, как камни в воду. Петунья замерла. Её лицо дёрнулось, и я увидела в её глазах то, чего никогда не замечала раньше. Не злость. Боль. Острую, незаживающую боль. Она фыркнула — громко, презрительно, как фыркают кошки, когда их прогоняют с тёплого места.       — Больно надо. — бросила она. — Вся ваша школа, вся ваша магия... не нужны мне.       И она выбежала из гостиной, хлопнув дверью так, что задребезжали чашки. Мама хотела пойти за ней, но папа покачал головой.       — Пусть побудет одна. — тихо сказал он. — Ей нужно время.       МакГонагалл допила чай, поднялась.       — Список необходимых вещей прилагается. — сказала она, протягивая маме два пергамента. — Деньги на покупки вы можете получить в банке Гринготтс. Валюта магического мира — галеоны, сикли и кнаты. Ваши дочери получат возможность обменять фунты в банке. Там же им откроют счета.       — А как нам туда попасть? — спросил папа.       — В Лондоне. — пояснила профессор. — Паб «Дырявый котёл» рядом с Черинг-Кросс-роуд. Я пришлю сову с точной датой, когда вам лучше приехать.       Она попрощалась — сухо, но не холодно. У двери она обернулась и посмотрела на нас с Лили.       — До встречи в Хогвартсе, мисс Эванс и мисс Эванс.       И ушла. Мы стояли в гостиной, сжимая друг друга за руки. Мама и папа переглядывались, пытаясь осмыслить услышанное.       — Я, пожалуй, пойду к Петунье, — сказала мама. — Она сегодня... ей тяжело.       — Да, иди, милая. — кивнул папа. — А мы с девочками пока... поговорим.       Он обнял нас обеих, прижал к себе.       — Волшебницы. — сказал он тихо. — Мои девочки — волшебницы.       — Ты не сердишься? — спросила Лили.       — Сердиться? — папа усмехнулся. — За что? За то, что вы особенные?       Он поцеловал нас в макушки и ушёл на кухню — ставить чайник. Мы остались одни. Я поднялась в комнату первой. Лили пришла следом, бесшумно закрыла дверь и села на свою кровать, глядя на меня.       — Лайла, — сказала она. — Ты не хочешь?       Я молчала.       — Я вижу. — добавила она тихо. — Ты сидела и молчала. Ты не задавала вопросов. Ты... ты боишься?       Я опустила голову.       — Я не знаю, Лили. Я просто... я не уверена, что хочу в этот мир. Он твой. Он тебя ждёт. А я...       — А ты?       — Я просто хочу рисовать. Хочу тишины. Хочу, чтобы всё было как раньше. Только мы вдвоем.       Лили встала. Подошла ко мне. Обняла — крепко, по-сестрински, так, как умеет только она.       — Как раньше уже не будет. — прошептала она мне в плечо. — Ты же знаешь.       Я знала. Она отстранилась, заглянула мне в глаза.       — Но как здорово, что мы волшебницы! — вдруг выпалила она, и её глаза засияли тем светом, который я так любила и так боялась потерять. — Мы сможем летать! Мы сможем творить чудеса! Мы будем учиться там, где всё возможно! Это же... это же невероятно, Лайла! Мы станем великими волшебницами!       Она обняла меня снова, и в её объятиях я почувствовала тепло. Тепло, которое знала с самого детства. Тепло моей сестры, моей половинки, моего света.       И в этот момент я поняла. Я не могу её отпустить. Не могу отпустить Лили одну в этот мир — красивый, манящий, но такой чужой. Она пойдёт туда сияя, а я останусь здесь, в тишине, и буду ждать её писем? Нет. Она будет там смеяться, и дружитьс кем-то другим, и удивляться. А я буду здесь, запертая в своей раковине как улитка, и никто — никто! — не будет знать, что я тоже умею возвращать жизнь мёртвым птичкам. Я не могу её отпустить. Не сейчас. Не когда она так смотрит на меня.       — Да. — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Нам будет так весело в Хогвартсе. Вдвоём.       Лили отпрянула, глядя на меня с радостным удивлением.       — Правда?       — Правда. — улыбнулась я. — Куда ты — туда и я. Как всегда.       Она рассмеялась, и мы снова обнялись, качаясь на кровати, как в детстве... Но про себя я думала: «Я иду не за магией. Я иду за тобой, Лили. Потому что без тебя... я даже не знаю, кто я.»       На моей половине комнаты, под кроватью, лежала коробка с рисунками. Мой тайный мир, который я не показывала никому. В Хогвартсе, наверное, я тоже буду рисовать. Я решила взять блокнот с собой.       В ту ночь я долго не спала. Лили уснула первой, её дыхание было ровным и спокойным. Я лежала на своей кровати, смотрела в потолок и думала о том, что через несколько месяцев мы сядем в поезд, который отвезёт нас в неизвестность. Я боялась. Но я была готова. Ради Лили — готова на всё. Даже стать волшебницей.

***

      Лондон встретил нас серым небом и мелким дождём. Папа держал зонт над мамой, Лили прыгала через лужи в резиновых сапогах, а я шла позади, прижимая к груди рюкзак с блокнотом.       Паб «Дырявый котёл» оказался именно таким, как описывал Северус — грязным, тёмным и совершенно неприметным среди шумных маггловских улиц. Хозяин, бородатый мужчина с подозрительным прищуром, кивнул, когда папа сказал, что мы — семья Эванс.       — А, те самые близняшки. — прогудел он. — Профессор МакГонагалл предупреждала.       Он провёл нас через крошечный задний дворик... и мир ожил. Кирпичная стена из-за прикосновения волшебной палочкой по определённым кирпичикам дрогнула, зашевелилась и разошлась в стороны, открывая арку. А за ней...       — Мамочки. — выдохнула мама.       Я не могла произнести ни слова. Косой переулок был кривым, шумным и безумным. Магазины громоздились друг на друга, вывески светились, меняли цвета, мигали. В воздухе пахло печеньем, дымом и ещё чем-то неуловимым — чем-то, чего нет в маггловском мире. Магия. Лили схватила меня за руку и потащила вперёд.       — Смотри! Смотри, Лайла!       Я смотрела. И не могла надышаться. Мы купили всё по списку. Два котла, две пары защитных перчаток, два набора стеклянных пузырьков для зелий. Две формы — чёрные мантии с отделкой, цвет которой мы узнаем только после распределения.       В книжном магазине «Флориш и Блоттс» Лили чуть не потеряла сознание от счастья. Стеллажи уходили под потолок, книги шевелились, шуршали страницами и тихо переговаривались друг с другом.       — «Тысяча магических трав и грибов». — читала Лили вслух, хватая книгу с полки. — «История магии», «Теория магии», «Руководство по трансфигурации для начинающих»...       Она набрала стопку выше головы. Я взяла ровно то, что было в списке, и ещё один пустой блокнот — на всякий случай.       — А ты не хочешь почитать что-нибудь ещё? — спросила Лили, заметив мою скромную стопку.       — Хочу. — ответила я. — Прочитаю множество других книг в библиотеке Хогвартса.       Я не сказала, что открою свои учебники ровно на три главы. Только три. Не больше. Просто чтобы быть готовой на первое время.       В магазине палочек нас ждала очередь. Старый волшебник с серебряными волосами и выцветшими глазами измерял каждого ребёнка, приносил коробки, шептал что-то. Когда подошла моя очередь, он долго смотрел на меня и Лили.       — Близняшки. — сказал он задумчиво. — Всегда непросто. Две палочки для двух одинаковых, но таких разных.       Он принёс мне одну палочку, другую, третью. Они не подходили — ничего не происходило, когда я их брала.       — Хм. — пробормотал продавец. — Интересно. Очень интересно.       Он ушёл вглубь магазина и вернулся с длинной узкой коробкой.       — Попробуй эту.       Я взяла палочку. Тонкую, из светлого дерева, с тёмной рукоятью, вырезанной в виде крошечных крыльев. И в тот же миг по моей руке пробежал холодок — не неприятный, а какой-то... живой. Палочка вспыхнула серебристым светом, и на секунду мне показалось, что я слышу шелест крыльев.       — Лён и кость фестрала. — сказал волшебник с довольной улыбкой. — Редкое сочетание. Лён для тех, кто видит больше других. Кость фестрала — для тех, кто не боится смерти.       Я сжала палочку в ладони и спрятала в коробку. Лили получила свою — из ивы и волоса единорога. Она крутила её в руках, и вокруг неё кружились золотые искры.       — Красиво! — воскликнула она.       — Идеально подходит. — кивнул волшебник. — Ива гибкая, но прочная. Волос единорога — для чистой души.       Я посмотрела на свою палочку. Кость фестрала. Тот, кто не боится смерти. Я не была уверена, что не боюсь. Но палочка выбрала меня. Значит, чему-то во мне она доверяла.

***

      Лили читала всё время. За завтраком, за обедом, перед сном. Она впитывала книги, как сухая губка — воду. Она знала наизусть свойства каждого ингредиента для зелий, могла отличить оборотное зелье от сыворотки правды и цитировала «Историю магии» целыми абзацами.       — Ты не боишься, что в школе будет скучно, если ты уже всё знаешь? — спросила я однажды.       — Скучно? — Лили оторвалась от книги. — Лайла, это волшебство! Оно никогда не может быть скучным!       Я улыбнулась и вернулась к своему блокноту. Я прочитала ровно три главы из каждого учебника. Трансфигурация — основы и взмахи. Зелья — техника безопасности и базовые зелья. История магии — самые важные даты. Защита от тёмных искусств — три самых простых заклинания защиты и два заклинания нападения. Этого было достаточно. По крайней мере, я так думала, но Лили считала иначе.       — Ты же можешь больше. — сказала она, увидев мои учебники почти нетронутыми.       — Могу. — согласилась я. — Но не хочу.       Она покачала головой, но спорить не стала. Лили никогда не спорила со мной по-настоящему. Она принимала меня такой, какая я есть. За это я её и любила.

***

      Вокзал Кингс-Кросс. Часовая башня показывала без четверти одиннадцать, когда мы подъехали на такси. Папа нёс мой сундук, мама — Лилин. Петунья осталась дома.       — Не хочешь попрощаться? — спросила мама перед выходом.       — Не с кем. — ответила Петунья из-за двери своей комнаты.       Мы не настаивали. Колонна между платформами девять и десять выглядела как обычная стена. Я знала, что нужно пройти сквозь неё — Северус рассказывал, а профессор Макгонагалл в письме подтвердила его слова. Но одно дело знать, и совсем другое — сделать.       — Я первая! — объявила Лили и, не дожидаясь ответа, разбежалась и исчезла в кирпичах.       Мама ахнула.       — Она... она прошла?       — Всё в порядке, любимая. — улыбнулся папа. — Она волшебница, помнишь?       Следующей пошла я. Я не разбегалась. Я просто сделала шаг в стену, зажмурилась — и через секунду открыла глаза на платформе 9¾. Красный паровоз дымился, выпуская клубы пара в застеклённый свод. Вокруг суетились люди в мантиях, кричали, прощались, плакали. Совы ухали из клеток.       — Лайла! — Лили схватила меня за руку. — Мы здесь! Мы правда здесь!       В поезде мы нашли свободное купе почти в самом конце. Устроились у окна, я — ближе к проходу, Лили — у стекла. Я достала блокнот. Лили — книгу («Руководство по трансфигурации для начинающих»). Вскоре в дверь купе постучали.       — Можно? — спросила девочка с тёмными кудрями и весёлыми карими глазами, и заглянула в купе. — Везде занято, а староста мне сказал, что здесь едут первокурсницы.       — Конечно. — проговорила Лили, и отодвинулась, освобождая место.       Девочка втащила свой сундук, плюхнулась на сиденье и улыбнулась так широко, что я невольно улыбнулась в ответ.       — Я Марлин. — сказала она. — Марлин Маккиннон. А вы?       — Лили Эванс. — представилась сестра. — А это моя сестра Лайла. Мы близняшки.       — Ого! — Марлин переводила взгляд с меня на Лили и обратно. — Вы правда похожи. Но вы разные, да?       — Да. — сказала я.       — Мы одинаковые снаружи. — добавила Лили. — Но внутри — нет.       — Круто. — кивнула Марлин и сразу начала рассказывать о себе, о своей семье, о том, что её мама была на Гриффиндоре и что она очень надеется попасть туда же.       К концу её монолога в купе заглянула ещё одна девочка — с пепельными волосами, заплетёнными в длинную косу, и серыми, внимательными глазами.       — Привет. — сказала она тихо. — Можно к вам?       — Садись! — Марлин похлопала по месту рядом с собой. — Я Марлин, это Лили, это Лайла. А ты?       — Эмма. — ответила девочка. — Эмма Вэнс.       Эмма оказалась такой же говорливой, как Марлин, и очень скоро купе наполнилось смехом, шутками и историями. Лили сияла. Она была в своей стихии — новая компания, новые друзья, новые разговоры. Я рисовала в своём блокноте, изредка поднимая глаза.       — О, а что ты рисуешь? — Марлин наклонилась, пытаясь заглянуть в блокнот.       — Ничего. — проговорила я, и закрыла его.       — Ну покажи!       — Не хочу.       Марлин надула губы, но Лили вмешалась:       — Лайла никому не показывает свои рисунки. Даже мне. Это её тайна.       — Понятно. — протянула Эмма. — Ты, наверное, очень талантливая.       — Не знаю. — ответила я. — Просто рисую.       Я чувствовала, как в груди разрастается знакомая тяжесть. Слишком много голосов. Слишком много взглядов. Слишком много всего.       — Я выйду. — сказала я, поднимаясь. — Мне нужно в туалет.       — Хочешь, мне нужно пойти с тобой? — спросила Лили.       — Не надо. Я сама.       Я вышла в коридор и вздохнула полной грудью. Тишина. Наконец-то тишина. Я пошла вдоль вагона, не глядя по сторонам. Просто шла, наслаждаясь покоем. И врезалась во что-то твёрдое. Вернее, в кого-то. Блокнот вылетел из моих рук. Я полетела следом, больно ударившись коленом о пол.       — О, чёрт, прости! — раздался голос сверху. — Я не смотрел куда бегу!       Я подняла голову. Мальчик. Моего возраста. Всклокоченные чёрные волосы, круглые очки, которые съехали набок, и улыбка — такая широкая, такая... солнечная, что на секунду мне показалось, будто в коридоре зажгли свет. Он протянул руку и помог мне встать. Его ладонь была тёплой и сухой.       — Прости, правда, я не специально. — сказал он, наклоняясь и поднимая мой блокнот. — Я бежал, потому что мой друг Сириус сказал, что видел летающую сову в коридоре, а я хотел посмотреть, а она, наверное, улетела, и...       Он протянул мне блокнот. Я взяла его, прижала к груди.       — Я Джеймс. — сказал он. — Джеймс Поттер.       Я смотрела на него и чувствовала что-то странное. Что-то, чего не могла объяснить. Не страх. Не смущение. Что-то тёплое и колючее одновременно.       — Лайла. — ответила я. — Лайла Эванс.       Он улыбнулся ещё шире.       — Приятно познакомиться, Лайла Эванс. Ещё раз прости за столкновение.       Я кивнула, быстро обошла его и пошла дальше по коридору. Сердце билось быстрее обычного. Я не понимала почему. Я просто шла, сжимая блокнот, и думала: «Что это было?» Но ответа не нашла. Я решила не возвращаться в то купе. Вместо этого я забрела в другой вагон, где было тихо, и села на пустое место у окна.       — Можно?       Я подняла глаза. Девочка с бледным лицом и огромными глазами серебристого цвета. Её волосы были такими светлыми, что почти сливались с кожей. На шее болталось ожерелье из странных камешков, а в руках она держала книгу — но не учебник, а какую-то старую, потрёпанную, с потёртым корешком.       — Конечно. Но это не моё купе. Я тут просто сижу. — ответила я.       Девочка села напротив, положила книгу на колени и уставилась на меня.       — Ты выглядишь уставшей. — сказала она. — От людей, да?       Я удивилась.       — Откуда ты знаешь?       — У меня есть чутьё. — она улыбнулась краешками губ. — Я тоже устаю от людей. Особенно от громких. А в том твоём купе, наверное, громко.       — Да. — призналась я. — Очень.       — Меня зовут Пандора. — сказала девочка. — Пандора Фосс.       — Лайла. Лайла Эванс.       — Красивое имя. — кивнула Пандора. — Оно мягкое.       — А твоё — необычное.       — Папа говорил, что оно приносит удачу. — пожала сероглазая плечами. — Я пока не проверяла.       Мы замолчали. Но молчание было не тяжёлым — оно было тёплым, как одеяло в зимний вечер. Пандора не пыталась заглянуть в мой блокнот. Не задавала лишних вопросов. Она просто сидела, читала свою книгу и иногда поднимала глаза, чтобы посмотреть в окно на проплывающие поля.       — Ты не хочешь посмотреть, что я рисую? — спросила я наконец.       — Только если ты сама захочешь показать. — ответила Пандора. — Я не люблю лезть в чужое без приглашения.       Я посмотрела на неё долгим взглядом.       — Ты странная. Не такая, как все. — сказала я.       — Знаю. — улыбнулась она. — Но ты ведь тоже такая.       Я не стала показывать рисунки. Но впервые за долгое время мне не было неловко от того, что кто-то сидит рядом. Мы проговорили до самого конца поездки. О книгах, о животных, о том, почему трава зелёная и куда улетают совы днём. Пандора знала много странных вещей — например, что фестралов видят только те, кто видел смерть, и что оборотное зелье нельзя пить больше суток, а то можно остаться в облике другого человека навсегда.       — Откуда ты всё это знаешь? — спросила я.       — Папа работает в Министерстве магии, в Отделе тайн. — ответила она. — Он рассказывает мне не всё, но иногда я подслушиваю.       Я рассмеялась. Впервые за день. Когда поезд замедлил ход и за окном показались тёмные леса и чёрное озеро, Пандора встала, поправила мантию.       — Нам пора выходить. — сказала она. — Первокурсники добираются до школы на лодках.       — Откуда ты знаешь? — с удивлением спросила я.       — Подслушала. — снова улыбнулась она.       У выхода из купе она обернулась.       — Удачи на распределении, Лайла.       — И тебе, Пандора. — ответила я.       — Я буду рада, если ты попадёшь на факультет, на который хочешь. — добавила Пандора. — Даже если ты сама не знаешь, на какой.       Она ушла, оставив меня стоять в коридоре. Я смотрела ей вслед и думала: «А ведь она права. Я не знаю, на какой факультет хочу». Раньше я думала, что всё равно. Лишь бы с Лили. Но теперь...теперь я была не уверена. Я посмотрела на свой блокнот. На свои руки, которые когда-то оживили мёртвую птицу. На палочку из льна и кости фестрала.       — Куда я хочу? — прошептала я.       Ответа не было. Поезд остановился. Я взяла свой блокнот, поправила мантию и вышла в ночь, полную звёзд. Хогвартс ждал. Ночь встретила нас холодным ветром и запахом озёрной воды. Мы шли по каменистой тропе — первокурсники, дрожащие от волнения и холода, в чёрных мантиях, накинутых поверх обычной одежды.       — Сюда! — голос раздался из темноты. Огромный человек с густой бородой и руками размером с мою голову махал нам в сторону причала. — Не больше четырёх в лодку!       — Мы вместе! — воскликнула Лили, и схватила меня за руку.       — Конечно. — улыбнулась Марлин, подбегая к нам. — Эмма, ты с нами?       Эмма кивнула и пристроилась рядом. Мы сели в одну из маленьких лодок — я на корме, Лили рядом, Марлин и Эмма напротив. Лодка качнулась, и я инстинктивно вцепилась в бортик.       — Не бойся, Лайла. — шепнула Лили. — Мы не утонем.       — Я не боюсь. — соврала я.       Лодки поплыли сами собой, без вёсел, без парусов, без мотора. Просто скользили по чёрной глади, и тишина озера была такой глубокой, что я слышала собственное сердцебиение.       — Смотрите! — воскликнула Эмма, показывая вперёд.       Я подняла глаза, и увидела замок. Он поднимался из темноты, как огромный зверь, спящий на скале. Сотни окон светились золотым, башни уходили в самое небо, и всё это отражалось в чёрной воде, дрожало, переливалось.       — Хогвартс. — прошептала Марлин. — Мы почти дома.       Я смотрела на замок и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Не страх. Не радость. Какое-то странное узнавание, будто я уже была здесь — во сне, в другой жизни, в рисунках, которых никогда не рисовала. Лили сжала мою руку.       — Тебе нравится? — спросила она.       — Не знаю. — честно ответила я. — Но... он красивый.       — Очень. — согласилась Лили.       Лодки причалили к маленькому причалу у подножия замка. Мы выбрались на берег, стряхивая с мантий капли воды, и пошли вверх по каменным ступеням, туда, где нас ждали тяжёлые дубовые двери.       Двери распахнулись, и я замерла. Зал был огромным — таким огромным, что потолок терялся где-то в темноте. Но темнота эта была не настоящей: наверху мерцали тысячи свечей, парящих в воздухе, и сквозь них проглядывало звёздное небо — живое, настоящее, будто крыши не существовало вовсе.       Четыре длинных стола тянулись вдоль зала, за ними сидели ученики в чёрных мантиях с разноцветными галстуками, и их лица светились в свете свечей. А в конце зала, на возвышении, стоял длинный стол для преподавателей.       Я увидела профессора МакГонагалл. Она стояла прямо, смотрела на нас поверх очков. Рядом с ней — седой волшебник в лиловом одеянии, с длинной бородой и полумесяцами на очках. Дамблдор. Я узнала его по описаниям Северуса.       — Пожалуйста, встаньте в линию. — сказала профессор МакГонагалл, и её голос разнёсся по залу. — Когда я назову ваше имя, вы подойдёте к распределяющей шляпе, наденете её и сядете на стул.       Шляпа. Я посмотрела туда, где стоял трёхногий табурет. На нём лежала старая, потрёпанная, грязная шляпа с широкими полями.       — Это она? — прошептала Эмма. — Эта тряпка нас распределяет?       — Да. — усмехнулась Марлин. — Мама говорила, она поёт.       — Поёт? — я посмотрела на шляпу с новым интересом.       И шляпа запела.

«Я — Распределяющая Шляпа,

Мой возраст — сотни лет.

Меня надели — и ты понял,

Куда отправишься в обед.

Гриффиндор — для смелых сердцем,

Кто не бежит от битвы,

Кто встанет за друзей стеной

И не попросит молитвы.

Пуффендуй — для честных душ,

Для тех, кто любит труд,

Они не бросят, не предадут,

Надёжные люди тут.

Когтевран — для умных голов,

Для тех, кто любит учиться,

Кто ищет ответы на сто вопросов,

Кто знанием может делиться.

Слизерин — для хитрых и амбициозных,

Для тех, кто не любит проигрывать,

Они добьются всего, что хотели,

И могут других удивить вы.

Так выбери, кем ты хочешь стать,

Куда тебя сердце ведёт.

Я помогу тебе узнать,

Кто скрыт тобой внутри, и вот —

Твой дом, твоя семья, твой путь —

Я шляпа, я знаю суть!»

      Зал взорвался аплодисментами. Я хлопала вместе со всеми, но внутри всё сжалось. «Кто ищет ответы на сто вопросов». Это было похоже на меня. Но и «для тех, кто не бежит от битвы» — тоже. И «честные души»... И даже «хитрые и амбициозные»... Я не знала, куда хочу.       Я смотрела, как первокурсники подходят к шляпе, садятся, замирают на секунду — и шляпа выкрикивает название факультета. Кто-то шёл к столу с радостью, кто-то — с облегчением, кто-то — чуть разочарованный.       — Снейп, Северус! — выкрикнула МакГонагалл, и Северус подошёл к табурету.       Шляпа долго молчала. Целую минуту. Потом гаркнула:       — Слизерин!       Потом была Марлин.       — Маккиннон, Марлин!       Марлин подмигнула нам и уверенно шагнула к шляпе. Та едва коснулась её головы, как сразу крикнула:       — Гриффиндор!       Марлин засмеялась, помахала нам рукой и уселась за стол рядом с мальчиком с рыжими волосами.       — Вэнс, Эмма!       Эмма пошла медленнее, сжав кулаки. Шляпа подумала секунд десять.       — Гриффиндор!       Эмма выдохнула, улыбнулась и пошла к Марлин.       — Поттер, Джеймс!       Джеймс побежал к табурету, чуть не споткнувшись, и нахлобучил шляпу на голову. Она снова не думала долго.       — Гриффиндор!       Джеймс сорвал шляпу, бросил на стул и побежал к столу, и проводил его взглядом другой мальчик — с длинными чёрными волосами и насмешливой улыбкой.       — Блэк, Сириус!       Сириус подошёл к табурету с гордым видом. Шляпа замялась.       — Слизерин?.. — прошептала она, но мальчик сжал челюсти, и шляпа передумала. — Гриффиндор!       Сириус облегчённо выдохнул и пошёл к Джеймсу. Они стукнулись кулаками.       — Петтигрю, Питер!       Маленький, пухлый мальчик чуть ли не упал с табурета, дрожа. Шляпа наделась на его голову, и через минуту тихо сказала:       — Гриффиндор!       Питер побледнел, потом покраснел и почти бегом бросился к столу, где его уже ждали Джеймс и Сириус.       — Люпин, Римус!       Бледный мальчик с грустными глазами и русой чёлкой сел на стул спокойно, будто делал это каждый день. Шляпа коснулась его головы и почти сразу крикнула:       — Гриффиндор!       Римус снял шляпу, поднялся и пошёл к друзьям. Я смотрела на них. Четверо мальчишек за гриффиндорским столом — Джеймс, Сириус, Питер, Римус. Они смеялись, толкали друг друга локтями, и было видно, что они уже друзья. Настоящие. Я подумала: «Интересно, каково это — иметь таких дружных друзей, с которыми ты познакомился несколько часов назад?» Я знала только Пандору. Кстати, о Пандоре...       — Фосс, Пандора!       Пандора пошла к табурету своей тихой, скользящей походкой. Шляпа опустилась на её светлые волосы и задумалась. Долго.       — Когтевран! — наконец объявила она.       Пандора улыбнулась — не широко, а так, будто услышала то, что хотела услышать. Она сняла шляпу и пошла к синему столу. И по пути она помахала мне. Мне. Я помахала в ответ, чувствуя тепло где-то в груди.       — Эванс, Лили!       Лили обернулась ко мне.       — Увидимся за столом! — прошептала она и побежала к табурету.       Шляпа упала на её рыжие волосы. Секунда. Две. Три.       — Гриффиндор!       Лили сияла. Она сняла шляпу, подбежала ко мне и прошептала на ухо:       — Жду тебя там, Лайла. Мы вместе, помнишь?       И она ушла к львам. А я осталась стоять в линии первокурсников, чувствуя, как в груди разрастается пустота.       — Эванс, Лайла!       Я сделала шаг. Второй. Третий. Села на стул. Шляпа коснулась моей головы и провалилась куда-то вниз, закрыв мне глаза.       — Хм! — раздался у меня в ушах тихий голос. — Ещё одна Эванс. Но ты не такая, как первая.       — Я знаю. — прошептала я.       — Ты видишь то, чего не видят другие. Твой ум — не книжный, он... другой. Ты ищешь ответы не в страницах, а в тишине.       — Я просто рисую. — прошептала я.       — Нет. — возразила шляпа. — Ты наблюдаешь. Ты запоминаешь. Ты видишь людей настоящими. Это редкость. Это дар.       — Куда я попаду? — спросила я.       — Ты можешь быть в Гриффиндоре. У тебя есть храбрость. Ты доказывала это.       — Я не храбрая. — сказала я. — Я просто... делаю, что считаю нужным, не слушая мнение других.       — Это и есть храбрость, дитя.       — Я не хочу в Гриффиндор. — вырвалось у меня.       Шляпа замолчала.       — А куда ты хочешь?       Я закрыла глаза. Представила себя в библиотеке, с блокнотом, в тишине. Представила Пандору, которая не лезла в мои рисунки. Представила Когтевран — факультет для тех, кто ищет ответы.       — В Когтевран. — прошептала я.       — Ты уверена?       — Нет. Но... там тихо и спокойно. Мне нравится.       Шляпа тихо рассмеялась.       — Хорошо. Тогда — КОГТЕВРАН!       Я сняла шляпу. Зал зааплодировал — не так громко, как другим, но я не обиделась. Я пошла к синему столу. Пандора подвинулась, освобождая место рядом с собой.       — Садись. — сказала она с улыбкой.       Я села. И подняла глаза на гриффиндорский стол. Лили смотрела на меня. Её рот был приоткрыт, в глазах — удивление и... что-то ещё. Обида? Разочарование? Она ждала меня. Она думала, что я пойду за ней. А я пошла в другую сторону. Лили отвернулась. Через минуту она уже смеялась с Марлин и Эммой, ела с ними, пила из золотого кубка. А я сидела рядом с Пандорой, сжимая свои руки под столом, и чувствовала, как что-то рвётся у меня внутри. Мы в одном замке. Мы в одной школе. Но мы уже не вместе.       — Она не перестала быть твоей сестрой. — тихо сказала Пандора, будто прочитав мои мысли. — Просто теперь у вас разные дороги, но это не значит, что они не пересекутся снова.       — Откуда ты знаешь? — спросила я, не поднимая глаз.       — Не знаю. — честно ответила Пандора. — Но мне так кажется. Всё что мы теряем обязательно к нам возвращается, пусть и не всегда так, как мы этого ожидаем.       Я кивнула. И вдруг я почувствовала на себе взгляд. Я подняла голову. Джеймс Поттер смотрел на меня из-за гриффиндорского стола. Он заметил, что я смотрю, и помахал рукой — легко, как старому знакомому. Я уткнулась в свою тарелку.       — Ты покраснела. — заметила Пандора, отправив в рот кусок курицы.       — Нет. — сказала я.       — Да. — улыбнулась она.       — Это от свечей. — буркнула я.       Пандора ничего не ответила. Но я чувствовала, что она улыбается. После пира старосты повели нас к башням.       — Сюда, первокурсники! — позвала девушка с медным значком на мантии. — Меня зовут Минни, я ваша староста. Идёмте, я покажу вам нашу гостиную.       Мы поднимались по лестницам — длинным, каменным, то и дело меняющим направление. Я пыталась запомнить повороты, но через пять минут сдалась.       — Мы не заблудимся? — спросила одна из девочек.       — В первый раз — да. — усмехнулась Минни. — Но привыкнете. Первое время я буду сопровождать вас.       Наконец мы остановились перед массивной деревянной дверью без ручки, без замочной скважины, без ничего, только маленькая бронзовая статуя орла.       — Как мы войдём? — спросила я.       Минни улыбнулась и указала на дверь. На ней висела табличка с выгравированным текстом. Там были написаны слова, а под ними — бронзовый дверной молоток.       — Когтевран, — сказала Минни. — факультет, где дверь не открывается паролем. Она открывается загадкой.       — Какой? — спросил кто-то.       — Каждый раз разной. — ответила Минни. — Один раз я отвечала на вопрос «Что рождается легко, но умирает тяжело?», а в другой — «Где находится всё и ничего одновременно?».       — И что нужно делать? — спросила Пандора.       — Отвечать. Или ждать, когда ответит кто-то другой. Обычно мы просто ждём, пока кто-нибудь из старшекурсников не даст ответ.       Она постучала в статую орла. Статуя подняла голову и произнесла женским голосом:       — «Что идёт вверх, когда идёт вниз?»       Минни улыбнулась и посмотрела на нас.       — Кто знает ответ?       Все молчали. Я подумала.       — Тени? Когда солнце идёт вниз, тени идут вверх? — неуверенно предложила я.       Орел замолчал, будто обдумывая.       — Принимается. — сказал он наконец.       Дверь распахнулась. Минни похлопала меня по плечу.       — Молодец, Эванс. Добро пожаловать в Когтевран.       Гостиная Когтеврана оказалась круглой, с высокими арочными окнами, выходящими на замковое озеро и горы. Синий ковёр, мягкие кресла, тысячи полок с книгами до потолка. На куполообразном потолке были нарисованы звёзды, и они двигались — медленно, будто дышали.       — Здесь мы проводим свободное время. — сказала Минни, когда мы расселись на мягких синих пуфиках. — Учимся, читаем, болтаем. Теперь — внимание.       Она встала перед нами и посмотрела каждому в глаза.       — Когтевран — самый умный факультет. Но это не потому, что мы зубрилы и заучки. Это потому, что у нас другое мышление. Мы не запоминаем ради оценок — мы искренне хотим знать, потому что нам интересно. Мы задаём вопросы, ищем ответы, и никто не смеётся над нами за это.       Она сделала паузу.       — В Когтевране никто не наказывает за незнание. Если вы неправильно ответили на уроке — вам помогут узнать правильный ответ на тот вопрос. Если вы ошиблись — вас не высмеют. Мы здесь не конкурируем друг с другом, мы помогаем. Потому что знания не становятся меньше, если поделиться ими.       Я слушала и чувствовала, как камень падает с души.       — И ещё. — добавила Минни. — Мы ненавязчивые. У нас нет традиции врываться в чужие комнаты или лезть в душу. Если вы хотите побыть одни — вы можете побыть одни. Никто не обидится. Когтевранцы уважают личное пространство другого.       Я посмотрела на Пандору. Та улыбнулась.       — Тебе здесь понравится. — прошептала она.       — Да. — ответила я. — Мне кажется, да.       Спальня первокурсниц оказалась на верхнем этаже башни. Круглая комната с пятью кроватями под синими балдахинами, большим окном и длинным столом у стены.       Моя кровать стояла у окна. Я разложила свои вещи — учебники, чернила, блокноты. Спрятала палочку в ящик тумбочки. Пандора заняла соседнюю кровать. Остальные девочки — Мэнди, Лайза и Сью — болтали о чём-то своём. Я легла, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Звёзды на балдахине тоже двигались — медленно, убаюкивающе.       Как там Лили? Я представила её в гриффиндорской гостиной. Наверное, она смеётся с Марлин и Эммой. Наверное, они уже обсуждают, кто на каком факультете оказался. Наверное, Лили рассказывает им обо мне — о своей сестре, которая предала её и ушла в Когтевран. Или нет. Может, она вообще не думает обо мне. Может, ей всё равно. Я закрыла глаза.       — Лайла?       Я открыла глаза. Пандора стояла рядом в своей длинной ночной рубашке, похожая на привидение.       — Ты не спишь?       — Нет.       — Можно я сяду?       Я кивнула. Пандора села на край моей кровати.       — Ты думаешь о Лили? — спросила она.       — Да.       — Она не перестала тебя любить, Лайла. Ты же знаешь.       — Откуда ты можешь знать? — спросила я, не скрывая горечи.       — Потому что я вижу. — сказала Пандора. — Ты носишь её в своём сердце. Значит, и она носит тебя. Сестёр нельзя потерять так просто. Они всегда внутри. А близняшки никогда не потеряют друг друга, потому что им достаточно просто посмотреть в зеркало и увидеть друг друга.       Я промолчала.       — А если нет? — спросила я наконец.       — Тогда ты найдёшь других. — ответила Пандора. — Или они найдут тебя.       Она поднялась, коснулась моего плеча холодными пальцами и ушла в свою кровать. Я смотрела в потолок. Звёзды двигались. Где-то там, в другой башне, Лили, наверное, уже спит. Я надеялась, что ей снится что-то хорошее. И заснула с этой мыслью.

***

      Девять месяцев. Целых девять месяцев я прожила в Хогвартсе, и они изменили меня больше, чем одиннадцать лет жизни в Коукворте. Хогвартс оказался не просто школой. Он был живым — дышал каменными стенами, шептал сквозняками в коридорах, смеялся портретами на лестницах. Он был огромным, запутанным, полным тайн. И я, Когтевранка, хотела разгадать их все.       Но не сразу. Первые недели я чувствовала себя потерянной и чужой. Не в коридорах — я довольно быстро научилась находить дорогу к башне Когтеврана, библиотеке и Большому залу. Потерянной я чувствовала себя в собственном сердце. Лили была рядом, но одновременно далеко. Мы сидели за разными столами, но виделись каждый день — на завтраке, на обеде, на ужине, на занятиях. Мы здоровались, перекидывались парой фраз, иногда садились вместе в библиотеке, чтобы сделать домашнее задание. Но это было не то.       Раньше мы делили одну комнату, одну кровать, один секрет. Мы просыпались и засыпали, слыша дыхание друг друга. Мы знали всё — каждую мысль, каждую обиду, каждую радость. Теперь между нами была не просто башня Гриффиндора и башня Когтеврана. Между нами были новые друзья, новые интересы, новые миры. Лили уходила в свой — полный смеха Марлин, заботливой Эммы и бесконечных приключений мальчишек-гриффиндорцев. А я оставалась в своём. Тихом. Книжном. Наблюдательном. Мы не отдалились. Но и не были близки, как раньше. И это было самое больное.

***

      Джеймс Поттер появился в жизни Лили почти сразу. Он был везде — на уроках, в Большом зале, в коридорах. Он шумел, смеялся, бегал с друзьями и постоянно попадал в неприятности. И он смотрел на Лили, именно на Лили, в на меня изредка обращал внимание. Очень скоро весь Хогвартс знал: Джеймс Поттер влюблён в Лили Эванс. Он приносил ей цветы (которые она возвращала), пытался угостить сладостями (которые она отдавала Марлин), приглашал на прогулки (от которых она отказывалась).       — Нет, Джеймс. — говорила Лили спокойно, но твёрдо. — Нет.       — Но почему? — недоумевал он, поправляя вечно съезжающие очки. — Я же тебе нравлюсь?       — Ты самоуверенный зазнайка. — отвечала Лили, но в уголках её губ дрожала улыбка. — Иди уже, Сириус тебя зовёт.       Джеймс уходил, но возвращался. Снова и снова. А Лили продолжала дружить с Северусом. Они сидели вместе на Зельях, шёпотом обсуждали магические теории, смеялись над чем-то своим. Северус смотрел на Лили так, будто она была единственным источником света в его тёмной жизни. И я видела это. Видела, как Лили выбирает его — не как возлюбленного, нет, пока что просто как друга. Но выбирает.       Джеймс очень бесился из-за этого. Он дразнил Северуса, издевался, называл «Нюниусом» — и каждый раз Лили заступалась за друга.       — Прекрати, Поттер! — кричала она. — Он ничего тебе не сделал!       Джеймс замолкал, но в его глазах горела обида. Я наблюдала за всем этим из своего угла. Молча. Как всегда. И иногда мне казалось, что я единственная, кто видит правду. Джеймс — не плохой. Он просто глупый и влюблённый. Северус — не злой. Он просто... сломанный. А Лили — не идеальная. Она просто... Лили.

***

      Я была хорошей ученицей. Не круглой отличницей — нет, это была Лили. А я была просто... хорошей. Профессора хвалили меня, но как-то без огонька. МакГонагалл говорила: «Приемлимо, мисс Эванс», но тут же обращалась к Лили: «Блестяще, мисс Эванс!» На Зельях Слизнорт постоянно приглашал Лили на свои вечеринки для избранных. Он называл её «моя юная талантливая Лили» и сыпал комплиментами.       — У вас природный дар зельеварения, дорогая! — ворковал он. — Вы будете великим зельеваром!       Лили краснела, улыбалась и благодарила. Я сидела за своей партой и ничего не чувствовала. Ни зависти, ни обиды. Просто пустоту, но я была рада за Лили, нисколечко не завидовала.       Но был один профессор, который замечал меня. Филиус Флитвик, маленький, седой, с высоким голосом и вечно растрёпанными волосами. Он вёл Заклинания — и обожал свой предмет.       — Мисс Эванс! — восклицал он, когда я успешно исполнила заклинание Люмус с первой попытки. — Потрясающе! У вас блестящая, мощная работа!       Он подходил к моей парте, смотрел на мои заклинания и качал головой с восхищением.       — Вы чувствуете магию, мисс Эванс. Не просто управляете ею — вы её чувствуете. Это редкий дар.       Я улыбалась. Не широко — просто краешками губ. Но внутри мне было тепло. Флитвик не сравнивал меня с Лили. Он видел меня. Настоящую. И за это я была ему благодарна.

***

      На каждые каникулы мы возвращались домой. Поезд Хогвартс-Экспресс вёз нас обратно в Коукворт, а вместе с нами — сотни других детей, которые на Рождество и Пасху снова становились просто сыновьями и дочерями.       Мама и папа встречали нас на вокзале. Мама плакала, папа обнимал, и на несколько минут мы снова становились просто Лайлой и Лили, девочками из дома Эвансов.       — Рассказывайте! — требовала мама, как только мы переступали порог. — Всё-всё-всё!       И мы рассказывали. Лили — больше, я — меньше. О профессорах, о заклинаниях, о друзьях. О том, как мы летали на мётлах (я — с закрытыми глазами и сжимая рукоять, Лили — с восторженным визгом и поднятыми руками). О том, как в библиотеке нашли книгу, которая кусалась.       — А на какие факультеты вы попали? — спросил папа за рождественским ужином.       Лили и я переглянулись.       — Я на Гриффиндор. — сказала Лили. — Это для храбрых.       — А я на Когтевран. — добавила я. — Для умных.       Мама и папа переглянулись. Потом мама улыбнулась.       — Как интересно. — сказала она. — Наши девочки такие разные, даже в волшебном мире.       — Я так и знал, что Лили будет храброй. — добавил папа. — А ты, Лайла, всегда была умницей. Так что всё правильно.       Петунья, сидевшая за столом, молча ковыряла вилкой в тарелке.       — Петунья. — позвала мама. — Ты слышишь? Твои сёстры — волшебницы. Настоящие.       — Угу. — буркнула Петунья, не поднимая глаз.       Она дулась всю неделю. Дулась, когда мы рассказывали о Хогвартсе. Дулась, когда мама показывала соседке наши фотографии. Дулась, когда Лили пыталась заговорить с ней.       — Не нужны мне ваши волшебные истории. — бросила она однажды и ушла в свою комнату, хлопнув дверью.       Лили вздохнула.       — Она не перестанет. — сказала я.       — Знаю. — ответила Лили. — Но я всё равно буду пытаться. Она ведь тоже моя сестра, как и ты.       Я ничего не сказала. Но подумала: «Вот она, моя Лили. Та, которая не сдаётся. Даже когда всё безнадёжно».

***

      Я заметила не сразу. Сначала мне просто казалось, что Римус Люпин выглядит уставшим. Потом — что он слишком часто болеет. Потом — что он пропадает каждый месяц, ровно в полнолуние. Я не хотела знать. Правда, не хотела. Но мой дар — видеть то, чего не видят другие — не спрашивал разрешения. Однажды в библиотеке я сидела за дальним столом, готовилась к сочинению по Истории магии. Римус вошёл тихо, как всегда, взял книгу с полки и сел в углу.       Я подняла глаза. Он был бледен. Под глазами залегли тени. Руки дрожали, когда он переворачивал страницы. И в его взгляде — в том грустном, усталом взгляде — я прочитала то, что он так тщательно скрывал. Страх. Не перед кем-то — перед собой.       Я вспомнила что прочитала в книге про оборотней. «Оборотни — опасные существа, неспособные контролировать себя в полнолуние. Подлежат регистрации и наблюдению». Я посмотрела на Римуса. На его дрожащие руки. На его добрые глаза. И поняла: он не опасен. Он просто ребёнок, которого укусили. Ребёнок, который боится себя. Я не сказала никому. Ни Лили, ни Пандоре, ни профессорам. Это была не моя тайна. Но когда Римус проходил мимо меня в коридоре, я переставала рисовать и смотрела на него. И иногда наши взгляды встречались. В его глазах я видела то , что он понял, что я знаю и благодарность, за то, что молчу. А в своих — понимание. Потому что я тоже носила в себе тайну.

***

      Лето наступило неожиданно. Экзамены сданы, чемоданы собраны, Хогвартс остался за спиной. Мы ехали домой в купе вдвоём — Лили и я. Без Марлин, без Эммы, без Пандоры. Только сёстры. Лили рассказывала о Джеймсе (какой он невыносимый и приставучий), о Северусе (какой он умный и молчаливый), о Марлин (какая она весёлая и смешная). Я слушала, кивала, иногда вставляла слово о Пандоре (какая она странная и хорошая), о Флитвике (какой он добрый и отзывчивый), о Римусе (о котором не говорила всей правды, даже ей). К концу поездки мы замолчали. Не потому что поссорились. Просто устали.       В Коукворте было жарко. Солнце плавило асфальт, листья на деревьях свернулись в трубочки, а в нашей комнате даже ночью было душно. Мы снова спали рядом — каждая в своей кровати, но в одной комнате. Как раньше. Я лежала, смотрела в потолок и слушала, как дышит Лили. Ровно, спокойно. Она улыбалась во сне. Я долго вглядывалась в её лицо — расслабленное, беззащитное, не похожее на ту Лили, которая отказывала Джеймсу Поттеру и защищала Северуса Снейпа. Это была моя Лили. Та, с которой мы родились. Та, которую я знала лучше всех.       — Спи спокойно, сестра. — прошептала я.       Она не услышала. Улыбнулась чуть шире. Я закрыла глаза. В Хогвартсе нас ждал новый год. Новые тайны. Новые испытания. Но сейчас, в этой комнате, под звук Лилиного дыхания, я была просто Лайлой. И этого было достаточно.

Продолжение следует.