Лайла Эванс: История о настоящей матери Гарри Поттера.

      Лето наступило неожиданно, как всегда. Один день ты ещё сидишь в Большом зале, слушаешь прощальную речь Дамблдора, а на следующий — уже едешь в поезде, сжимая в руках блокнот и глядя, как за окном проплывают зелёные холмы, сменяясь серыми крышами пригородов.       Хогвартс остался позади. Я думала, что буду скучать по нему. По тихим коридорам, по звёздам на потолке в гостиной Когтеврана, по запаху старых книг в библиотеке. Но когда поезд замедлил ход и я увидела в окно знакомые улицы Коукворта, внутри что-то дрогнуло. Дом. Я еду домой.       Лили сидела напротив и читала книгу по Зельям, чтобы скоротать время. Её рыжие волосы были распущены, падали на лицо, и она то и дело убирала их за уши, но они снова выбивались.       — Ты не устала читать? — спросила я.       — Нет. — ответила она, не поднимая глаз. — Хочу подготовиться к следующему году. Профессор Слизнорт сказал, что если я продолжу в том же духе, он возьмёт меня в свой Клуб Слизней.       Я ничего не сказала. Слизнорт никогда не приглашал меня, да и вряд ли пригласит вообще.       — А ты? — спросила Лили, наконец отрываясь от книги. — Ты будешь готовиться к чему-нибудь?       — У меня есть блокнот. — просто ответила я.       Лили улыбнулась — той улыбкой, которая говорила: «Ты всегда со своим блокнотом».       — Ну да. — сказала она. — Рисуй, Лайла. У тебя хорошо получается.       Я не знала, правда ли она так думает, или просто говорит, чтобы меня утешить. Но я кивнула и отвернулась к окну. За окном шёл дождь.

***

      Мама и папа встретили нас на вокзале. Мама плакала — она всегда плакала, когда видела нас после долгой разлуки. Папа обнял обеих, прижал к себе так крепко, что я почти задохнулась.       — Мои девочки. — сказал он. — Мои волшебницы.       Петунья не поехала с ними. Она осталась дома, и когда мы вошли, её комната была заперта.       — Она скоро выйдет. Просто занята. — сказала мама, но голос у неё был неуверенный.       Я не стала ждать. Поднялась в нашу комнату, бросила сумку на кровать и села на подоконник. Наша комната. Всё на месте. Моя половина — аккуратная, пустая, только стопка книг на тумбочке. Лилина — в привычном хаосе, с лоскутным одеялом, которое мама сшила ей в детстве, и с засохшими цветами на подоконнике. Я провела пальцем по стеклу. Дом. Я скучала, но что-то изменилось. Я сама изменилась. В этой комнате я больше не чувствовала себя полностью своей.

***

      Дни тянулись. Лето в Коукворте было тёплым, душным, с долгими вечерами, когда солнце не хотело уходить за горизонт, и с короткими ночами, когда в открытое окно влетали мотыльки и кружились вокруг лампы.       Я рисовала. Каждый день я брала блокнот и рисовала. Хогвартс — замок на скале, отражающийся в чёрной воде. Башню Когтеврана с её арочными окнами. Пандору, сидящую в кресле с книгой, её светлые волосы, падающие на лицо. Я рисовала Лили — её профиль, когда она читала. Её руки, перелистывающие страницы. Её улыбку, когда она получала очередное письмо от Марлин или Эммы. Я рисовала себя — но только в отражении в зеркале, потому что настоящую себя я всё ещё не знала.       И я писала Пандоре. Сову я получила в первую неделю лета в подарок от родителей, одну на двоих с Лили. Папа смастерил для неё насест в углу комнаты, и она сидела там, хлопая глазами и поворачивая голову почти на триста шестьдесят градусов.       — Придумай ей имя, Лайла. — сказала Лили.       — Ровена. В честь Ровены Когтевран. — ответила я, не думая.       Пандора ответила на моё первое письмо через три дня.

«Лайла, привет! Как я рада, что ты написала. Дома скучно, но я много читаю. Папа принёс из Отдела тайн книгу о фестралах — я уже говорила тебе, что их видят только те, кто видел смерть? Я не видела, но мне всё равно кажется, что я бы их увидела. Странно, правда?»

      Я улыбнулась. Пандора была странной. И это мне в ней нравилось. Я отправила ей один из своих рисунков — вид из окна нашей комнаты, старый клён во дворе, ветки, тянущиеся к небу. Не предупреждая, просто вложила в конверт.

«Пандора, это наш двор. Я сижу здесь каждый вечер. Дерево старое, ему, наверное, очень много лет. Я рисую его уже в третий раз, и каждый раз оно получается разным. Наверное, потому что свет падает по-другому, или потому что я меняюсь. Не знаю».

      Она ответила также неписьмом. Нет — не рисунком. Она прислала мне маленький камень, гладкий, серый, с вырезанной на нём руной.

«Это руна Эйваз. Она означает защиту. Носи её с собой, Лайла. Или положи под подушку. Я зачаровала её, чтобы тебе не снились кошмары».

      Я положила камень под подушку. В ту ночь мне ничего не снилось. Просто тёплая, спокойная темнота. Потом она прислала браслет — сплетённый из тонких кожаных шнурков, с тремя бусинами из синего стекла. «Синий — цвет Когтеврана. Чтобы ты помнила, что ты не одна, даже когда мы далеко». — гласилось в записке.       Я надела браслет и не снимала всё лето. Мы обменивались письмами каждую неделю, даже чаще. Я отправляла рисунки — иногда целые, иногда наброски. Она присылала странные вещи — то засушенный цветок, то перо неизвестной птицы, то стеклянную бусину, которая светилась в темноте.       Я не спрашивала, где она их берёт. Наверное, это было частью нашей странной дружбы — принимать странности друг друга, не требуя объяснений.       Лили в свою очередь переписывалась с Марлин и Эммой. Я видела её письма на столе — яркие конверты, разноцветные чернила, иногда блёстки, выпадающие, когда она их открывала.       — Марлин пишет, что её старший брат женится. — рассказывала Лили за завтраком. — Эмма говорит, что нашла в саду жабу и назвала её Людовик.       — Людовик? — переспросила я.       — Да, она говорит, что это имя звучит солидно.       Мы засмеялись. На секунду — всего на секунду — мне показалось, что мы снова маленькие и сидим на одной кровати, делясь секретами. Но Лили встала из-за стола, убрала письма и сказала:       — Я пойду гулять. Северус ждёт.       Я кивнула. Да, Северус. Конечно. Она уходила почти каждый день. Возвращалась загоревшая, с цветами в волосах, иногда с каким-нибудь странным камнем или корешком — Северус показывал ей ингредиенты для зелий, которые можно найти в обычном лесу.       — Он говорит, что я прирождённый зельевар. — рассказывала Лили, сидя на своей кровати и рассматривая какой-то корешок. — Что у меня тонкое чутьё.       — У тебя всё тонкое. Наверное даже и слух. — сказала я, пожав плечами.       Лили улыбнулась, но не ответила. Я оставалась дома. Сидела на подоконнике, рисовала, смотрела, как Лили уходит за калитку, где её уже ждал Северус — чёрный силуэт на фоне зелёной травы. Иногда я думала: а если бы я пошла с ними? Если бы я сказала: «Лили, можно я с вами?»       Она бы, наверное, согласилась без раздумий, но Северус смотрел бы на меня своими тяжёлыми глазами, и я бы чувствовала себя лишней. Поэтому я не просилась, не навязывалась.

***

      Писем от Джеймса для Лили было много. Каждое утро сова приносила конверт из пергамента, с печатью без герба, и Лили, даже не глядя, бросала его в корзину для мусора.       — Ты даже не прочитаешь? — спросила я однажды.       — Зачем? — ответила Лили. — Я ему ничего не обещала. То что он пишет — это его проблема.       К концу первой недели корзина переполнилась, поэтому Лили начала сжигать письма. Она выходила в сад, бросала конверты в старое ведро и поджигала спичками. Огонь пожирал пергамент, пепел взлетал вверх, и Лили стояла, скрестив руки на груди, и смотрела, как он оседает на траву.       Я смотрела на это из окна. И однажды одно письмо я украла. Не знаю, зачем. Просто однажды, когда Лили ушла к Северусу, я подошла к её незапертой тумбочке, открыла ящик и увидела стопку нераспечатанных конвертов. Верхний был с надписью: «Лили Эванс, Коукворт, Мидлендс».       Почерк был неровным, торопливым, с кляксами. Я взяла его и ушла в свою половину комнаты. Дрожащими руками я открыла конверт.

«Дорогая Лили!

Надеюсь, у тебя всё хорошо. У меня — нормально. Мама всё время говорит, что я слишком много летаю на метле, но я ведь же должен тренироваться, если хочу попасть в команду Гриффиндора, правда? Сириус говорит, что я помешан на квиддиче. Может, он и прав. Но я хочу выиграть отборочные. Я уверен, что смогу, если буду достаточно тренироваться. Ты, наверное, думаешь, что я хвастун, но я просто знаю, что могу. Это не одно и то же, правда? Я не обижаюсь, что ты не отвечаешь. Наверное, у тебя есть свои причины, но я всё равно буду писать. Просто чтобы ты знала, что я о тебе думаю и не забываю. Передавай привет Лайле. Как у неё дела? Она рисует?»

      Я перечитала это письмо три раза. Четыре. Пять. Он спросил обо мне. Среди всего этого — о тренировках, о квиддиче, о его уверенности — он нашёл место, чтобы спросить: «Как у Лайлы дела? Она рисует?»       Я прижала письмо к груди. Мне хотелось, чтобы он писал мне не через Лили. Не Лили. Мне. Лайле. Я смотрела на его неровные буквы, на кляксы, на слова, выведенные торопливо, будто он боялся не успеть сказать что-то важное. Почему он не напишет мне сам? Я взяла перо. Окунула в чернила. Поднесла к чистому листу пергамента.       «Дорогой Джеймс…». Я написала и зачеркнула. «Джеймс, я…». Снова зачеркнула. «Привет, Джеймс, это Лайла…». Я смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и стыдное. Что я ему скажу? «Спасибо, что спросил обо мне»? «Я рисую»? «Я украла твоё письмо у сестры, потому что мне хочется, чтобы ты заметил меня»? Я скомкала лист, и бросила в ведро.       Письмо Джеймса я спрятала в коробку из-под обуви под кроватью. Туда, где лежали мои рисунки. Мои самые сокровенные тайны. Теперь там было и его письмо. Я никому о нём не сказала. Даже Пандоре.

***

      Петунья очень странно себя вела, но я заметила это не сразу. Мы с Лили сидели за завтраком, когда в комнату вошла сова — не наша Ровена, а чужая, серая, с жёлтыми глазами. Она села на спинку стула Петуньи и протянула лапу с пергаментом. Петунья побледнела.       — Что это? — спросила мама.       — Ничего. — проговорила Петунья, схватив письмо и выбежала из кухни.       Я переглянулась с Лили.       — Что это было? — шепнула она.       — Не знаю.       Но я догадывалась. Через несколько дней, когда Петунья ушла в магазин, я зашла в её комнату. Впервые за много лет. Она была аккуратной — почти как моя половина. Белые стены, застеленная кровать, на столе — фотография в рамке: Петунья с мамой и папой, без нас с Лили. На столе лежало письмо. Я не должна была его читать, но мои руки уже тянулись к пергаменту.

«Уважаемая мисс Эванс!

Ваше обращение в Хогвартс было рассмотрено. К сожалению, мы вынуждены сообщить, что зачисление в школу возможно только для лиц, обладающих магическими способностями. Поскольку вы, как было установлено при рождении, не являетесь волшебницей, ваша просьба не может быть удовлетворена. С уважением, Директор Альбус Дамблдор»

      Я положила письмо на место, вышла из комнаты, и аккуратно и тихо закрыла дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Петунья хотела в Хогвартс. Всё это время — все её злые слова, все насмешки, всё презрение — за ними стояла не ненависть. Это была боль, просто боль. Я не сказала Лили. Не потому что не хотела — просто не знала, как. Что я скажу? «Наша старшая сестра, которая нас ненавидит, на самом деле хотела быть такой же ненормальной, как и мы»? Лили бы не поняла, поэтому я оставила эту тайну при себе. Как и многое другое.

***

      Последний день лета был тёплым и солнечным, таким, когда хочется стоять босиком на траве и чувствовать, как земля греет ступни. Мы с Лили укладывали вещи в чемоданы. Мама принесла печенье в дорогу. Папа проверил, не сломался ли замок на моём сундуке. Петунья снова не вышла прощаться.       — Она занята. — мягко сказала мама, но я видела, как она прячет глаза.       На вокзале мы обнялись. Мама плакала. Папа смахивал слезу.       — Пишите. — сказал он. — Хоть раз в неделю.       — Обязательно. — ответила Лили.       Я ничего не сказала. Я просто обняла их обоих, вдыхая знакомый запах маминых духов и папиного одеколона. Потом мы сели в поезд. Я смотрела в окно, пока платформа не исчезла из виду. Мама и папа стояли и махали, становясь всё меньше, пока не превратились в две точки на фоне серого неба.       — Уже скучаешь? — спросила Лили.       — Да. Только расстались, — ответила я. — а уже скучаю.       Лили взяла меня за руку.       — Мы вместе, Лайла. Помнишь?       — Помню. — сказала я.       Но про себя подумала: «Вместе, но порознь». Мы нашли купе почти сразу. Лили села у окна, я — рядом. Пандора пришла через пять минут, с книгой в руках и с ожерельем из странных камешков на шее.       — Лайла! — она улыбнулась и обняла меня — быстро, порывисто, как-то по-птичьи.       — Пандора! — я улыбнулась в ответ.       — Твой браслет. — она коснулась синих бусин на моём запястье. — Ты носишь мой подарок.       — Я всё лето не снимала. — улыбнулась я.       Она кивнула, довольная. Через несколько минут пришли Марлин и Эмма. Марлин — с новой стрижкой и с огромным пакетом сладостей. Эмма — с книгой по Трансфигурации и с важным видом.       — Лили! — Марлин бросилась обниматься. — Я так скучала! Ты не представляешь!       — Представляю. Я по вам тоже. — засмеялась Лили.       Купе наполнилось шумом, смехом, шуршанием фантиков. Я отодвинулась к окну, достала блокнот. Пандора села рядом и открыла свою книгу. Мы не говорили. Нам это было не нужно.       Но тут в дверь постучали. Я подняла голову и увидела его. Джеймс. Он стоял в проходе, взлохмаченный, в круглых очках, сбившихся на нос. За его спиной я увидела Сириуса — тот насмешливо улыбался и жевал лакричную палочку.       — Лили. — сказал Джеймс с улыбкой, взъерошив свои волосы. — Привет.       Лили поджала губы.       — Джеймс, здравствуй.       — Как ты провела лето? — спросил он, будто не замечая её холодности. — Я писал тебе. Много. Ты получила мои письма?       — Получила. — ответила Лили, и уткнулась в книгу. — И сожгла.       Джеймс на секунду сник, но потом улыбнулся снова — той своей солнечной улыбкой, от которой у меня внутри что-то переворачивалось.       — Ничего страшного. — сказал он. — Я буду писать дальше.       — Делай что хочешь. — произнесла Лили отвернулась к окну.       Джеймс посмотрел на меня. На секунду — всего на секунду — наши взгляды встретились.       — Привет, Лайла. — сказал он. — Как ты?       Я открыла рот, чтобы ответить, но Лили перебила:       — Мы заняты, Джеймс.       — Да. — сказал он. — Ладно. Увидимся в школе.       Он ушёл, а я смотрела на дверь, которая закрылась за ним, и чувствовала, как внутри закипает что-то горькое. Он спросил, как у меня дела, а я не ответила, потому что Лили не дала. Я посмотрела на неё. Она уже смеялась с Марлин, будто ничего не случилось. Я опустила глаза в блокнот. Пандора положила руку мне на плечо.       — Ты в порядке? — спросила она тихо.       — Да. — ответила я. — Всё хорошо.       Это была ложь, но я уже привыкла.

***

      Хогвартс встретил нас как старого друга — холодными коридорами, шёпотом портретов и запахом воска от тысяч свечей. Я шла по знакомым лестницам и чувствовала, как напряжение последних недель отпускает. Здесь, в этих стенах, я была не просто «та Лайла, сестра Лили». Я была Когтевранкой, ученицей факультета умнейших, и просто художницей. Здесь я могла быть собой, или хотя бы попытаться.       Пир в Большом зале был шумным, ярким, с золотыми тарелками и новыми первокурсниками, которые смотрели на всё круглыми глазами. Я сидела рядом с Пандорой, слушала речь Дамблдора («глупость, болтовня, и немного мудрости», как сказала Пандора), ела жареную картошку и смотрела на гриффиндорский стол.       Лили сидела между Марлин и Эммой. Она смеялась, поправляла волосы, кивала, когда кто-то что-то говорил. Джеймс сидел напротив, с Сириусом, Римусом и Питером. Он то и дело поглядывал на Лили, но та не замечала или просто делала вид. Я отвела глаза.       — В следующем году, — сказала Пандора, жуя печенье. — я хочу попробовать предсказания. Мама говорит, что у меня есть к ним склонность.       — Ты и так всё предсказываешь. — сказала я.       — Только то, что очевидно. — ответила Пандора.       Она посмотрела на меня долгим взглядом.       — Я вижу, что ты изменилась, Лайла. За лето. Ты стала… тише снаружи, но громче внутри. Я не знаю, как объяснить. Это странно, что когтевран не знает как растолковать свою мысль.       — Я просто повзрослела. — ответила я, отправив кусок стейка в рот.       Пандора кивнула.       — Это нормально. Расти — это значит меняться. А меняться — это не всегда плохо.       Я ничего не сказала, но от её слов мне стало легче.

***

      Ночью я лежала в своей кровати в башне Когтеврана и смотрела на звёздный балдахин. Рядом спала Пандора. Другие девочки — Мэнди, Лайза, Сью — давно уже тихо дышали во сне. Я достала из-под подушки письмо Джеймса, то самое, украденное. Я перечитала его в сотый раз. «Передавай привет Лайле. Как у неё дела? Она рисует?». Я провела пальцем по его неровным буквам.       — Я рисую, Джеймс. — прошептала я в темноту. — Я всегда рисую.       Письмо я спрятала обратно под подушку. Завтра начнётся новый учебный год. Завтра я буду сидеть на уроках, делать домашние задания, слушать профессоров и смотреть на Джеймса Поттера, который будет смотреть на Лили. И я буду рисовать, как всегда, но внутри, там, где никто не видит, я буду ждать. Чего — я сама не знала, может быть, чуда. Может быть, того, что однажды он посмотрит на меня по-настоящему, не как на «сестру Лили», а как на Лайлу.

***

      Мы сидели за завтраком за гриффиндорским столом — я, Лили, Марлин и Эмма. Пандора осталась в Когтевране, она не любила шумные завтраки, предпочитая утром есть в тишине стола Когтеврана с книгой в руках. Я же пришла с Лили, потому что так было привычнее, потому что каждое утро я выбирала и в этот раз выбирала её.       Джеймс Поттер подошёл к нашему столу с такой уверенностью, будто его уже пригласили сесть. Он опять был взъерошенный, в очках, съехавших на нос, и с метлой в руке — он принёс её с собой в Большой зал, чем вызвал неодобрительный взгляд профессора МакГонагалл.       — Лили, привет. — сказал он, игнорируя её нахмуренные брови. — Сегодня отборочные. Я буду пробоваться охотником. Ты придёшь?       Лили даже удосужила его взглядом на ещё одну секунду и опустила глаза в тарелку.       — Нет, Джеймс.       — Но я же очень прошу тебя. — проговорил он, и улыбнулся той своей солнечной улыбкой, от которой у меня внутри всегда что-то переворачивалось, и прямо сейчас перевернулось в животе. — Просто посмотреть. Мне нужен кто-то, кто будет болеть за меня.       — Попроси Сириуса. — отрезала Лили.       — Сириус тоже будет пробоваться. Ему нужно будет болеть за себя.       Лили открыла рот, чтобы снова отказаться, и я не знаю, что нашло на меня в этот момент. Жалость? Желание увидеть его? Или просто усталость от того, как легко Лили отказывает тому, ради чего я бы, наверное, согласилась на всё?       — Мы придём, Джеймс. — сказала я.       Лили уставилась на меня. Джеймс — тоже. Марлин поперхнулась соком.       — Что? — переспросил Джеймс.       — Мы придём. — повторила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я и Лили.       Лили сжала мою руку под столом так сильно, что я почувствовала, как хрустят косточки.       — Лайла. — прошипела она мне на ухо. — Ты с ума сошла?       — Мне просто жалко его. — соврала я шепотом, не глядя на сестру. — Он так старается заполучить твоё внимание, а ты его отвергаешь. Это жестоко, Лили.       Я сама не знала, кому больше врала — ей или себе. Джеймс просиял. Он подпрыгнул на месте, чуть не уронив метлу, и побежал обратно к своему столу, где Сириус, Римус и Питер ждали новостей.       — Она согласилась! — крикнул он, и я услышала его голос даже через весь зал. — Лили придёт!       Сириус что-то сказал, и они засмеялись. Лили отпустила мою руку.       — Ты объяснишь мне, зачем это сделала? — спросила она меня неожиданно ледяным тоном, который я слышала впервые.       — Я уже объяснила, Лили. — ответила я, чувствуя, как горят щёки. — Мне его жалко.       — Жалко? — спросила Лили, и посмотрела на меня так, будто видела впервые. — Ты никогда раньше никого не жалела.       — Значит, сейчас пожалела.       Мы замолчали. Я знала, что она не поверила, но она не стала спрашивать дальше. Лили никогда не лезла мне в душу, если я сама не открывала дверь. Марлин и Эмма переглянулись, но ничего не сказали. Завтрак закончился в тишине, которая душила.

***

      Отборочные проходили на квиддичном стадионе. Воздух был холодным, с запахом осени и мокрой травы. Я стояла на трибуне, закутавшись в мантию, и смотрела, как кандидаты кружат над полем. Хмурая Лили стояла рядом, но её мысли были далеко. Она то и дело поглядывала на выход, и я знала — она ищет любой повод уйти. Марлин и Эмма сидели чуть позади, обсуждая что-то своё. Пандора тоже пришла, хотя спорт её не интересовал. Я знала, что она пришла ради меня. И я была ей за это благодарна.       — Ты дрожишь, Лайла. — сказала она, подходя ближе.       — Просто холодно. — ответила я.       — Не только от холода.       Я не ответила. На поле вылетел Джеймс. Он был быстрым — я не разбиралась в квиддиче, но даже я видела, как он ловко уворачивается от бладжеров, как точно бросает квоффл. Он летал так, будто метла была продолжением его тела, будто в воздухе он был дома. Я смотрела, не отрываясь.       — Лайла. — сказала Лили. — Мы уходим.       — Что? — я обернулась. — Сейчас? Но отборочные ещё не закончились.       — Мне всё равно. — Лили уже взяла Марлин за руку. — Я не собираюсь смотреть, как Поттер рисуется и привлекает к себе внимание.       — Но…— начала я, но Лили уже отвернулась.       — Пойдём, Эмма. — сказала она подруге.       Они ушли. Марлин обернулась и пожала плечами, будто хотела сказать: «Ты же знаешь Лили». А я осталась на трибуне, с Пандорой одна.       — Она не хочет его поощрять. — сказала Пандора. — Даже своим присутствием.       — Знаю. Это жестоко. — ответила я.       — А ты хочешь.       Это был не вопрос. Я не ответила. Джеймс забил ещё гол. Трибуны взорвались аплодисментами. Он поднял руку вверх, поклонился — и его взгляд метнулся к трибунам. К тому месту, где должна была стоять Лили, но там была я. На секунду мне показалось, что он смотрит на меня, что он видит меня, что я для него — не просто пустое место, не девочка, которая как две капли воды похожа на Лили. Пандора взяла меня за руку, молча, и мы смотрели отборочные до конца.       Джеймс пролетел последний круг, и капитан команды Гриффиндора объявил, что он принят. Запасным охотником, но принят. Джеймс спрыгнул с метлы, не удержался, упал на траву, вскочил, отряхнулся и побежал к трибунам. Ко мне.       — Лили! — крикнул он, подбегая. — Ты видела? Я победил!       Я стояла, сжимая в руках блокнот, и смотрела на его счастливое, раскрасневшееся лицо, на его растрёпанные волосы, на очки, которые снова съехали на нос.       — Я не Лили, Джеймс. — тихо сказала я.       Он замер.       — Что? — переспросил он, и на его лице я увидела, что он очень хочет, чтобы услышать, что это розыгрыш или, что ему послышалось.       — Я Лайла, Джеймс. — проговорила я через силу. — Лили ушла, как только настала твоя очередь.       Джеймс моргнул. Его улыбка сползла.       — Она… ушла? Прямо… перед моей очередью.       — Да.       Он посмотрел на пустое место на трибуне, где ещё недавно стояла Лили, где сидела в, а потом посмотрел на меня.       — Прости. — сказал он тихо. — Я… я не различил вас. Я думал, что ты Лили.       — Бывает. — ответила я, слегка пожимая плечами.       Он ничего не сказал, просто развернулся и ушёл, а я смотрела ему вслед. Пандора подошла и встала рядом.       — Ему нужна только Лили. — сказала она.       — Я знаю.       — А тебе нужен он.       Я закрыла глаза.       — Да. — тихо ответила я.

***

      Вечером в гостиной Когтеврана Пандора сидела на моей кровати, пока я лежала, уткнувшись лицом в подушку.       — Ты должна ему сказать. — сказала она.       — Сказать что? — проговорил мой глухой голос из-за ткани.       — Что он тебе нравится.       Я подняла голову.       — Он даже не видит меня, Пандора. Для него я просто «сестра близняшка Лили». Иногда он меня не отличает от неё.       — Тогда помоги ему увидеть различия.       — Как?       Пандора задумалась.       — Не знаю. Но если сидеть и молчать, ничего не изменится.       Я перевернулась на спину и уставилась в звёздный потолок.       — А если я скажу, а он… даже не ответит взаимностью? Или хуже — засмеётся?       — Тогда ты будешь знать. — ответила Пандора. — Иногда знать — это лучше, чем надеяться.       Я закрыла глаза. Она была права, но я была трусихой, и выбрала молчать.

      ***

      Лили пришла в Когтевранскую гостиную на следующий день. Это было редкостью — гриффиндорцы редко заходили в другие башни, но дверь Когтеврана были открыты для всех, кто мог отгадать загадку.       — Зачем ты это сделала? — спросила она, как только мы остались одни в углу у окна.       — Ты о чём?       — Ты знаешь, о чём. Ты сказала ему, что мы придём. Ты смотрела на него весь отбор. Ты осталась, когда я ушла.       — Я хотела посмотреть на игру. — сказала я.       — Ты не любишь квиддич.       — Может, я начала любить.       Лили посмотрела на меня долгим взглядом.       — Лайла… ты что, влюбилась в него?       Я почувствовала, как кровь приливает к щекам.       — Нет.       — Не нужно меня обманывать.       — Я не вру.       Я врала, и мы обе это знали. Лили вздохнула и села рядом.       — Он не для тебя, Лайла.       — Почему? — вырвалось у меня.       — Потому что он не видит никого, кроме себя, потому что он самоуверенный зазнайка, потому что он…       — Он спросил обо мне в твоих письмах. — перебила я.       Лили замолчала.       — Что?       — В твоих письмах. Он писал: «Передавай привет Лайле. Как у неё дела?» Он спрашивал обо мне, а ты сжигала его письма, даже не читая.       Лили смотрела на меня так, будто я ударила её.       — Ты читала его письма мне?       — Одно. — призналась я. — Только одно.       — Ты украла моё письмо?       — Ты всё равно собиралась его сжечь.       Мы замолчали. Я смотрела в окно, а Лили смотрела на меня.       — Лайла. — сказала она наконец. — Если он тебе нравится… я не могу запретить, но я не буду помогать. Он не мой, и я не хочу, чтобы он думал, что я поощряю его, просто потому что ты рядом.       — Я и не прошу помогать.       — Тогда чего ты просишь?       Я подумала.       — Просто… не сжигай все письма. Иногда там есть что-то про меня.       Лили молчала долго, но потом кивнула.       — Хорошо. Я буду их просматривать, ради тебя.       — Спасибо.       Она ушла, а я осталась сидеть у окна, чувствуя себя одновременно преданной и предательницей.

***

      Я не могла поверить, что получила записку от Джеймса. Она пришла через три дня. Маленький клочок пергамента, сложенный вчетверо, с надписью «Лайле» на обороте. Я развернула его дрожащими руками.

«Лайла. Прости, что перепутал тебя с Лили на отборочных. Это было глупо. Ты не заслужила, чтобы тебя не замечали. Спасибо, что пришла, и за то что осталась. Джеймс»

      Я перечитала это письмо десять раз, потом спрятала в коробку из-под обуви, туда же, где лежали мои рисунки и первое письмо — украденное. Теперь их было два.

***

      Мне предстояло пойти на вечеринка профессора Слизнорта, но я не хотела идти. Слизнорт пригласил меня впервые — после того, как увидел мой рисунок Гремучей ивы на полях пергамента по Зельям.       — Мисс Эванс! — воскликнул он. — Это вы нарисовали?       — Да, профессор. Простите, я больше не буду рисовать в работе. — ответила я, чувствуя, как горят уши.       — За что вы извиняетесь, мисс Эванс? У вас талант! Настоящий талант! Вы должны прийти на мою маленькую вечеринку. Я собираю талантливых учеников. Вы будете в хорошей компании.       Я не знала, зачем я ему — художница на факультете зельеваров, но он смотрел на меня так, будто я была редким ингредиентом, который он хотел добавить в свою коллекцию. И я согласилась. Пандора не пошла, потому что она не любила Слизнорта.       — Он коллекционирует людей, как я коллекционирую камни. — презрительно сказала она, когда узнала, что он меня пригласил. — Но камни хотя бы не притворяются.       Я пошла одна. Вечеринка проходила в кабинете Слизнорта — в комнате, заваленной подушками, заставленной серебряными рамочками с движущимися фотографиями. Здесь пахло дорогим вином и почему-то корицей. Я стояла у стены, сжимая в руках бокал с тыквенным соком, и чувствовала себя чужой. Все разговаривали, смеялись, обсуждали какие-то свои дела, о которых я не имела понятия.       Лили не было — Слизнорт пригласил её, но она отказалась. «У меня домашнее задание по истории магии. Мы с Северусом будем делать его вместе в библиотеке.» — сказала она мне, когда я спросила у неё пойдет ли она. Я знала, что это не главная причина. Она просто не хотела идти туда, где будет Джеймс.       А Джеймс был. Он стоял в другом конце комнаты с Питером и Римусом, жестикулировал, рассказывал что-то смешное. Питер засмеялся, Римус улыбнулся краешками губ. Я смотрела на Джеймса и подумала: «Если бы я подошла к нему, он бы понял, что это я? Или снова перепутал бы с Лили?». Я не решилась проверить.       — Скучаешь, Лайла? — внезапно спросил меня голос слева.       Я вздрогнула. Сириус стоял рядом, с бокалом в руке и с той самой насмешливой улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с его лица.       — Нет. — ответила я. — Просто… не люблю такие мероприятия.       — Я заметил. Ты стоишь у стены уже полчаса.       — Ты за мной следил?       — Нет. — он усмехнулся. — Просто скучно, как на серьезном званном балу или банкете, ты выглядишь, как человек, который тоже скучно.       Я не ответила. Сириус сел на подлокотник кресла рядом со мной.       — Ты не похожа на неё.       — На Лили? Но мы же близняшки. — удивилась я, повернувшись к нему.       — Я не про внешность, а про характер. — поправил он. — Лили бы уже командовала здесь всеми.       Я невольно улыбнулась. Это было правдой. Очень похоже на Лили.       — А я не люблю командовать. — сказала я.       — Я заметил. — повторил он. — Ты больше любишь рисовать, да?       Я удивилась.       — Откуда ты знаешь?       — Видел тебя в библиотеке. Ты всегда с блокнотом. И Джеймс говорил, что ты рисуешь.       — Джеймс говорил обо мне? — вырвалось у меня.       Сириус поднял бровь.       — Иногда. Когда спрашивает у Лили, как у тебя дела.       — А Лили отвечает?       — Нет, но он всё равно спрашивает. Наверное, из вежливости.       Я замолчала. Сириус допил свой бокал и поставил его на поднос.       — Знаешь, Лайла. — сказал он, и в его голосе вдруг исчезла насмешка. — Ты не похожа на свою сестру, и это очень круто, потому что одной Лили в мире достаточно.       — Спасибо. — неуверенно проговорила я. — Наверное.       Он усмехнулся.       — Не за что.       Мы помолчали.       — Сириус. — сказала я. — Ты… ты чистокровный? Просто ты так выглядишь, как будто ты уже с детства бывал на таких скучных мероприятиях.       Он напрягся, совсем чуть-чуть, но я заметила.       — Да. — сказал он презрительно, как будто ему было отвратительно для самого себя это признавать. — Потомственный чистокровный волшебник из древнего рода. Мои родители хотели, чтобы я поступил на Слизерине, велели вести себя «подобающим образом», хотели, чтобы я носился с этой чистой кровью, как с клеймом.       — Но ты не стал. — просто сказала я.       — Нет. Я выбрал Гриффиндор. И они меня за это… не похвалили. И брат отвернулся окончательно после этого. Они промыли ему мозги и запретили общаться со мной.       — У тебя есть брат? — спросила я с удивлением. — Младший?       Сириус посмотрел на меня удивлённо.       — Регулус. Он в этом году поступил. На Слизерин, конечно. Родители без ума от него. Ставят его мне в пример. Мол, вот, правильный сын, не то что ты.       В его голосе была боль, спрятанная, завёрнутая в насмешку, но боль.       — Я понимаю тебя. — сказала я тихо и положила свою руку ему на плечо.       — Понимаешь? — удивился он.       — Меня всю жизнь сравнивают с Лили. Она — талантливая, яркая, её все любят. А я… просто её тень. Вторая Эванс. Не такая хорошая.       Сириус посмотрел на меня долгим взглядом.       — Значит, мы оба знаем, каково это — быть тем, кого сравнивают и принижают. — сказал он.       — Да. — ответила я.       Он взял ещё один бокал с тыквенным соком и поднял его, говоря тост:       — За тех, кого не замечают.       Я подняла свой.       — За тех, кого не замечают.       Мы чокнулись бокалами. Это был первый раз, когда я почувствовала, что меня кто-то понял. Не Пандора, которая принимала меня любой, а кто-то, кто знал ту же боль. Сириус был не Джеймсом, и он не заставил моё сердце биться быстрее, как с Джеймсом. Но с ним мне было… спокойно. И в этот вечер это было ровно тем, что мне нужно.

***

      Слизнорт попросил меня нарисовать его портрет через неделю.       — Мисс Эванс! — воскликнул он, когда я осталась после занятия. — Я подумал… вы не могли бы нарисовать мой портрет?       — Портрет? — переспросила я, думая, что ослышалась.       — Да, да! У меня есть старая картина, ещё с моих первых годов преподавания, но она меня не очень удачно изображает, а я знаю, как вы талантливы. И потом, — он улыбнулся масляно. — мне будет приятно иметь портрет работы юной дарования.       Я согласилась. Я рисовала его три вечера. Он сидел в своём кресле, поправлял галстук-бабочку и рассказывал истории о своих знаменитых учениках.       — Вы знали, что Чарльз Мислер… впрочем, неважно. — он осекался. — Главное, что я всегда умел распознавать талант.       Я кивала, рисовала и думала о том, что этот портрет — единственная причина, по которой он меня заметил, но я не жаловалась. Когда портрет был готов, Слизнорт ахнул.       — Мисс Эванс! Это… это просто великолепно! Вы запечатлели мою лучшую сторону!       Он повесил портрет над камином и с тех пор начал приглашать меня на каждую вечеринку. Я ходила. Не потому что хотела — потому что там иногда появлялся Джеймс. И потому что там был Сириус, с которым можно было поговорить о том, о чём ни с кем больше.

***

      Это случилось в ноябре. Я знала про Римуса, знала с первого курса, хотя он не говорил мне, а я не спрашивала. Я просто видела его бледность в дни полнолуния, его тени под глазами, его дрожащие руки. Однажды ночью, когда луна была полной, я не спала. Сидела в гостиной Когтеврана, рисовала при свете свечей, и думала о нём.       О Римусе, который каждую ночь раз в месяц превращается в чудовище, который боится себя, который, наверное, ненавидит луну и одновременно боится её. На следующий день я узнала, что он опять в больничном крыле.       Я взяла пудинг и пошла к нему. Не знаю, зачем, просто мне казалось, что сладкое может немного облегчить боль. Мама всегда давала нам пудинг, когда мы болели. Мадам Помфри посмотрела на меня и на мой презент неодобрительно, когда я вошла.       — Он спит. — сказала она.       — Ничего, я подожду.       Я села на стул у кровати Римуса, положила пудинг на тумбочку и стала ждать. Он проснулся через час, увидел меня, и в его глазах мелькнул страх.       — Лайла? — голос был хриплым. — Что ты…       — Я принесла тебе шоколадный пудинг. — сказала я. — Ты, наверное, голоден.       Он смотрел на меня долго, очень долго.       — Ты ведь знаешь обо мне? — спросил он наконец.       — Знаю. — ответила я.       — С первого курса?       — Да.       — И не сказала никому?       — Нет.       Римус закрыл глаза.       — Почему?       — Не могла. — сказала я. — Язык не повернулся бы сказать всем, что Римус Люпин — оборотень. Все бы тогда подумали, что ты чудовище.       — Я и есть чудовище. — прошептал он, уткнувшись в свои колени.       — Нет. — сказала я. — Я вижу тебя, Римус, настоящего. Ты не чудовище и не монстр. Ты просто… больной, заражённый, укушенный. И это не твоя вина.       Он поднял голову и открыл глаза. В них стояли слёзы.       — Ты… ты правда так думаешь?       — Правда.       Он протянул руку, и я взяла её.       — Спасибо, Лайла. — сказал он. — Спасибо, что молчала.       — Не за что. — ответила я. — Я уверена, что ты бы сделал то же самое для меня.       Римус кивнул. Я пододвинула пудинг.       — Ешь. — сказала я. — А то растает.       Он улыбнулся — впервые за всё время, что я его знала, и я улыбнулась в ответ. И тут внезапно дверь с грохотом открылась, и в больничное крыло ввалились трое. Джеймс, Сириус и Питер с пакетами разных конфет.       — Римус! — крикнул Джеймс. — Ты как? Мы принесли тебе…       Он замер, увидев меня.       — Лили? — спросил он, наклоняя голову. — Ты здесь?       Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Он снова меня не отличил, снова перепутал.       — Джеймс. — сказал Римус тихо. — Это не Лили.       Джеймс моргнул.       — Что? — спросил Джеймс удивлённо.       — Это Лайла.       Джеймс посмотрел на меня, его лицо вытянулось, а щеки порозовели от смущения и неловкости ситуации.       — Лайла? — переспросил он. — О… прости. Я…       Он запнулся, и я увидела, как в его глазах гаснет тот лёгкий, игривый огонёк, который зажёгся, когда он подумал, что перед ним Лили.       — Ничего. — сказала я, поднимаясь. — Я уже ухожу.       — Подожди! — начал Джеймс. — Я не хотел…       — Ты не хотел меня обидеть. — закончила я. — Я знаю. Ты вообще меня не замечаешь. Я не обижаюсь, просто привыкла.       Я взяла свой блокнот и вышла. В коридоре я прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. На глаза наворачивались слёзы — злые, горькие, ненужные. «Ему нужна только Лили. Только Лили. Только Лили». Я повторяла это как заклинание, пока слёзы не высохли сами собой. Потом я выпрямилась, поправила мантию и пошла в башню Когтеврана. Пандора ждала меня с чаем и книгой.       — Ты плакала. — сказала она, как только я вошла.       — Нет. — ответила я.       — Но я же вижу.       Я села рядом и уткнулась лицом ей в плечо.       — Он снова перепутал меня с Лили. — прошептала я.       Пандора обняла меня.       — Дурак. — сказала она.       — Да! — отчаянно ответила я. — Дурак. Самый настоящий дурак. Бестолковый олень!!!       Но я всё равно думала о нём. И ничего не могла с этим поделать.

***

      После того, что случилось в больничном крыле я не плакала, я запретила себе плакать. В башне Когтеврана, в моей кровати, под синим балдахином с мерцающими звёздами, я лежала и смотрела в потолок. Пандора спала на соседней кровати, её светлые волосы разметались по подушке, и она что-то бормотала во сне — наверное, заклинания или просто бессмыслицу, которую видела в своих странных снах.       Я не спала. Перед глазами стояло лицо Джеймса, когда он вошёл в больничное крыло, как его глаза загорелись при виде меня — нет, не меня, Лили. Как он сказал «Лили? Ты здесь?» с такой надеждой, будто она была всем его миром. И как этот свет погас, когда Римус сказал: «Это не Лили. Это Лайла». Он даже не извинился нормально, просто растерялся и замолчал, а я ушла.       Я всегда уходила с детства, в тень, в угол, в свою половину комнаты, в свой блокнот. Я уходила, чтобы не видеть, как Лили получает то, чего хочу я, но в ту ночь я поняла кое-что. Я устала уходить.

***

      Остаток второго курса пролетел незаметно. Дни тянулись, как густой мёд — медленно, липко, сладко-горько. Я ходила на занятия, рисовала, общалась с Пандорой, иногда с Римусом. Мы не говорили о том, что случилось в больничном крыле, но между нами появилась какая-то новая тишина — не тяжёлая, а понимающая. Он знал, что я знаю, и этого было достаточно.       Сириус иногда подходил ко мне в библиотеке или в Большом зале. Он просто садился рядом и начинал говорить. О квиддиче, о профессорах, о своей семье, о том, как его мать прислала письмо с требованием «вернуться на путь истинный».       — Она думает, что я одумаюсь и переведусь на Слизерин. — усмехнулся он. — Старая дура.       — Она тебя не знает, хоть и является твоей матерью. — сказала я.       — А ты знаешь?       — Немного. — ответила я. — Но достаточно, чтобы понять: ты не изменишь себе и своим принципам.       Сириус посмотрел на меня долгим взглядом.       — Ты очень странная, Лайла. Намного страннее своей подруги Пандоры Фосс.       — Я знаю. Как говорится: «Скажи мне кто твой друг, и я скажу кто ты.». — улыбнулась я.       — Мне это нравится. — улыбнувшись сказал Сириус.       Я не знала, что ответить, поэтому просто кивнула. С Джеймсом мы почти не говорили. Он избегал меня после больничного крыла — может, ему было стыдно, может, ему было всё равно. Я не знала. Я только видела, как он смотрит на Лили, как пытается сесть рядом с ней в Большом зале, как дарит ей цветы, которые она выбрасывает. Лили не смягчилась. Она оставалась холодной, вежливой, далёкой. Но я замечала: иногда, когда Джеймс уходил, Лили смотрела ему вслед, всего секунду, но смотрела. Я не знала, что это значит, и боялась узнать.

***

      Слизнорт продолжал приглашать меня. Я приходила, рисовала в углу, слушала разговоры и иногда говорила с Сириусом. Однажды на вечеринке ко мне подошёл сам профессор.       — Мисс Эванс. — сказал он, поправляя галстук-бабочку. — Я хочу снова поблагодарить вас за портрет. Он висит на самом видном месте. Все гости спрашивают, кто его нарисовал.       — Я рада, сэр. — ответила я.       — Вы знаете, у вас настоящий талант. Я бы сказал, уникальный. Вы видите людей иначе, чем другие художники. Вы видите их… суть и передаёте её через картины.       Я очень удивилась. Слизнорт никогда не говорил таких вещей. Он вообще редко говорил о чём-то, кроме зелий и своих знаменитых учеников.       — Спасибо, профессор. — неуверенно сказала я.       — Я хочу, чтобы вы знали. — продолжал он. — В моём клубе ценятся не только зельевары. Талант есть талант. И вы всегда желанный гость.       Он улыбнулся и отошёл к другим ученикам. Я смотрела ему вслед и думала: «Неужели он меня наконец заметил? Не как сестру Лили, а как меня?»       Но потом я увидела, как он подошёл к Лили (она всё же пришла в этот раз) и начал говорить ей что-то о зельях, и поняла: нет. Он заметил меня только потому, что я нарисовала портрет, а Лили он замечал всегда. Я не должна была удивляться, но внутри всё равно кольнуло.

***

      Поезд уносил нас домой. Лили сидела у окна и читала, я — рядом и рисовала. Пандора устроилась напротив, с книгой на коленях, и иногда поднимала глаза, чтобы посмотреть на проплывающие за окном поля.       — Ты изменилась. — сказала Пандора, когда Лили вышла в туалет.       — Я? — переспросила я.       — Ты стала твёрже. Раньше ты просто грустила, а теперь в тебе есть… что-то ещё. Решимость.       — Я просто устала быть невидимкой. — хмуро ответила я.       Пандора кивнула, будто ожидала этого.       — И что ты будешь делать?       — Не знаю. Но что-то изменится. Я сделаю так, чтобы меня заметили.       Пандора улыбнулась.       — А я буду рядом, как всегда.       Лили вернулась, и мы замолчали, но я знала, что решение принято.

***

      Лето снова было тёплым, душным, с долгими вечерами и короткими ночами. Я рисовала, писала Пандоре, получала от неё странные подарки — на этот раз стеклянную бабочку, которая махала крыльями, если дунуть на неё.       Лили снова гуляла с Северусом. Снова сжигала письма Джеймса — но теперь сначала просматривала их, как обещала.       — Он снова спрашивает о тебе. — сказала она однажды, бросая конверт в ведро.       — Что именно? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.       — «Как у Лайлы дела? Она рисует? Не обижается на меня? Передавай ей привет».       — И всё?       — И всё.       Я кивнула. Этого было мало, но лучше, чем ничего. И он даже спрашивал не обижаюсь ли я. Наверное он искренне переживал и хотел извиниться.       Петунья снова дулась, снова запиралась в своей комнате. Я знала, что она писала в Хогвартс, но не сказала никому. Это была её тайна. И моя — знать о ней.       Родители радовались, что мы дома. Мама пекла пироги, папа чинил наши велосипеды, хотя мы на них почти не ездили.       — Вы такие взрослые. — говорила мама, глядя на нас. — Такие разные, но такие красивые.       Я смотрела на Лили и думала: «Она красивее. Она всегда красивее». Но в тот вечер что-то изменилось. Мы лежали в своих кроватях. Лили уже спала — я слышала её ровное дыхание. Луна светила в окно, и её свет падал на рыжие волосы сестры, делая их похожими на расплавленное золото.       Я смотрела на неё и думала. Она была моей сестрой, моей половинкой, моей тенью и светом одновременно. Я люблю её, всегда любила, и всегда буду любить. Но я больше не хотела быть её тенью. Я хотела быть собой. Лайлой. Не «сестрой Лили», не «второй Эванс», не «той, которая рисует». А просто Лайлой. Я хотела, чтобы Джеймс смотрел на меня, не как на замену Лили, а как на меня. Я хотела, чтобы профессора хвалили меня не за портреты, а за мои знания, за мои заклинания, за то, что я вижу то, чего не видят другие. Я хотела, чтобы меня замечали. И в ту ночь я решила: я стану лучше Лили. Не такой, как она, не лучше в её талантах, а лучше в своих. Я стану лучшей художницей, лучшей ученицей, лучшей подругой, лучшей собой. Я докажу всем, что Лайла Эванс — не просто чья-то сестра. Я докажу это себе в первую очередь.       Лили улыбнулась во сне — чему-то своему, чему-то тёплому и далёкому. Я улыбнулась в ответ.       — Подожди, сестра. — прошептала я в темноту. — Всё изменится.       Я повернулась к стене и закрыла глаза. За окном шумели деревьяя где-то вдалеке кричала сова. Лето подходило к концу, но моя новая жизнь только начиналась.