Во имя тебя

Утро пришло серое, без дождя. Свет сочился сквозь занавески мутным, болезненным полумраком, и в комнате было тихо — слишком тихо после вчерашнего дня, наполненного шагами, голосами, присутствием. Тимоти открыл глаза и первым делом повернул голову к стене, туда, где ночью лежал Арми. Пусто. Одеяло аккуратно сложено квадратом, подушка лежит сверху, даже следов не осталось — будто здесь никто и не спал. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, частыми, испуганными толчками. Тимоти сел на кровати, вглядываясь в пустой угол, надеясь, что сейчас фигура проявится из полумрака, что он просто не туда посмотрел. Но нет. Арми не было. Одеяло остыло — судя по тому, как ровно оно лежало, убрали его давно, возможно, час назад, а возможно, и больше. Тимоти замер, прислушиваясь. Тишина стояла та самая, плотная, ватная, которая бывает только в пустом доме: ни шагов, ни звона посуды, ни голоса, который вчера звучал с кухни так естественно, будто всегда там был. — Арми? — позвал он, и голос предательски дрогнул, сорвался на хрипотцу. Никто не ответил. Даже эхо не вернулось. В груди появилась противная тяжесть — не боль, а что-то липкое, тягучее, расползающееся от рёбер к животу, к горлу. Тимоти откинул одеяло, нашарил ногами тапки, вышел в коридор. Пусто. Заглянул на кухню — пусто, только вчерашняя тарелка на столе, которую он забыл убрать. Ванная открыта — пусто, но на краю раковины стоит стаканчик с зубной щёткой, аккуратно поставленная, и это вдруг оказалось самым страшным: маленький, бытовой след присутствия, который доказывал, что Арми здесь был, но теперь его нет. Он вернулся в коридор и замер, заметив на тумбочке листок. Маленький, белый, сложенный пополам и прижатый ключами, чтобы не улетел. Тимоти не заметил его сразу — слишком торопился, слишком испугался. Он взял листок дрожащими пальцами, развернул. *«Ушёл на службу. Завтрак в холодильнике. Лекарства на столе. Если поднимется температура — звони сразу. Вернусь вечером. Арми».* Почерк был аккуратным, чуть старомодным — с завитками, с нажимом, как у людей, которые привыкли писать от руки много и часто. Тимоти перечитал три раза, впитывая каждую букву, каждый штрих. Потом прижал листок к груди и выдохнул — долго, с хрипом, будто всё это время не дышал. На кухне в холодильнике его ждала овсянка с ягодами — в миске, затянутой плёнкой, чтобы не выдохлась, — и бутерброды, аккуратно сложенные в контейнер. Арми даже молоко налил в стакан и затянул плёнкой. Тимоти сел за стол, уставился на еду и вдруг понял, что улыбается — глупо, беспомощно, чувствуя, как подступают слёзы, но на этот раз не от страха. Ночь была тяжёлой. Он долго ворочался, слушая тишину со стороны стены, и никак не мог уснуть — мешали остатки температуры, мысли, и этот странный, щемящий страх, что стоит закрыть глаза, и Арми исчезнет. Думал о нём — о том, как он там, на жёстком полу, наверняка неудобно, и о том, почему он выбрал именно эту стену, подальше от кровати. Хотелось встать, подойти, позвать, но что сказать? «Иди сюда, мне без тебя холодно»? Глупость. Или не глупость, а правда, которую нельзя произносить вслух. Он уснул только под утро, когда силы кончились и организм взял своё. И теперь вот это — завтрак, записка, обещание вернуться вечером. Тимоти ел медленно, чувствуя, как внутри разливается тепло — маленькое, робкое, но настоящее. И листок всё время лежал рядом на столе, и он то и дело касался его пальцами, проверяя, не исчез ли. --- Утром Арми вышел из дома и глубоко вдохнул сырой утренний воздух, надеясь, что это прочистит голову. Не прочистило. Ночь выдалась длинной. Он так и не уснул — просто лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как Тимоти ворочается на кровати. Тот не спал долго — Арми слышал каждое движение, каждый вздох, каждый раз, когда мальчишка переворачивался с боку на бок. Знал, что тот тоже думает о чём-то, тоже не может успокоиться, и это знание жгло изнутри, распирало грудную клетку, мешало дышать. Он специально лёг подальше, к противоположной стене, хотя всё внутри требовало быть ближе. Не потому что хотел дистанции — потому что боялся, что если будет ближе, то не выдержит. Встанет, подойдёт, сядет на край кровати, возьмёт за руку, скажет что-то, чего нельзя говорить. Или просто будет сидеть, смотреть, как Тимоти спит, и это будет уже слишком. Слишком лично. Слишком опасно. Утром он встал тихо, как мышь, ещё до рассвета. Сложил одеяло, поправил подушку, написал записку, стараясь, чтобы почерк был ровным, спокойным, ничего не выдающим. Поставил завтрак в холодильник, разложил лекарства на столе. Не зашёл попрощаться — боялся, что если увидит спящего Тимоти, разбитого после болезни, с этим его беззащитным лицом, с растрёпанными волосами, с губами, чуть приоткрытыми во сне, то никуда не уйдёт. А уйти было надо. Служба, прихожане. Но внутри всё дрожало от мысли, что вечером он снова вернётся в эту квартиру. К нему. Арми перекрестился у дверей церкви, перешагнул порог и заставил себя выбросить всё лишнее из головы. По крайней мере, попытался. --- День тянулся бесконечно. Тимоти перечитывал записку раз десять, пока она не начала мяться по краям, а потом ещё пять, просто водя пальцами по буквам. Потом спрятал в ящик стола, под стопку тетрадей, но через час достал снова — убедиться, что не приснилось. Он попытался занять себя делами. Убрал в комнате, сложил разбросанные вещи, даже протёр пыль — мать бы гордилась, если бы увидела. Но мысли всё время возвращались к одному: где он сейчас? Стоит у аналоя, слушает чужие исповеди, кивает, даёт советы? Или, может быть, уже освободился и идёт обратно? Думает ли о нём? К обеду Тимоти понял, что просто сидеть и ждать — невыносимо. Нужно чем-то занять руки и голову, иначе он сойдёт с ума от этих качелей между надеждой и страхом. Он заглянул в холодильник, оценил запасы и принял решение: сегодня будет ужин. Настоящий. Макароны с сыром. Единственное, что он умел более-менее сносно. В прошлый раз, правда, чуть не спалил кастрюлю, но теперь-то он будет внимательнее. Он достал продукты, поставил воду на плиту и принялся тереть сыр, сосредоточенно следя за каждым движением тёрки. Работа отвлекала — немного, но всё же. В доме запахло сыром и нагревающимся металлом, и это было хорошо. Обыденно. Почти как раньше. --- Арми вернулся в начале седьмого. Дверь щёлкнула, и Тимоти, стоявший у плиты, замер, не дыша. Сердце подскочило куда-то к горлу, к вискам, к кончикам пальцев, и он едва не выронил ложку. Сделал глубокий вдох, постарался придать лицу безразличное выражение и уставился в кастрюлю с таким видом, будто там происходило что-то невероятно важное, от чего зависела его жизнь. — Я дома, — раздалось из прихожей. Голос был усталым, но в нём было что-то ещё — что-то тёплое, от чего у Тимоти защемило в груди. — Ага, — крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, буднично, будто он каждый день встречает священника с кастрюлей макарон. — Мой руки и иди есть. Шаги, шорох куртки, плеск воды в ванной. Тимоти помешивал макароны и чувствовал, как улыбка сама лезет на лицо, растягивает губы, морщит нос, и ничего с этим не поделать. Он вернулся. Пришёл. Не исчез. Арми заглянул на кухню и замер на пороге. На столе дымились две тарелки, рядом стояли вилки, стаканы с соком, и в центре горела маленькая свечка — Тимоти зажёг её в последний момент, хотя сам не мог объяснить зачем. Просто показалось правильным. Свет свечи делал кухню уютнее, прятал тени, создавал иллюзию, что это не случайный вечер, а что-то большее. — Ты готовил? — спросил Арми, и в голосе его смешались удивление и какая-то странная, почти неслышная нежность. — Ага. Макароны с сыром. — Тимоти пожал плечами, стараясь выглядеть буднично, хотя внутри всё трепетало. — Вода не выкипела, кастрюля цела. Можешь не готовиться к исповеди. Арми чуть заметно усмехнулся, и усталость на его лице стала чуть мягче, глаза потеплели. — Уже легче. Но всё же жаль — такую историю упустил. Они сели за стол. Ели молча, но это было не то напряжённое молчание, как вчера, когда Тимоти боялся поднять глаза, а Арми подбирал каждое слово. Другое — спокойное, почти домашнее, такое, какое бывает между людьми, которые уже не боятся тишины. Тимоти ловил себя на том, что украдкой поглядывает на Арми — на то, как он ест, как отодвигает вилку, как проводит рукой по волосам, убирая выбившуюся прядь. На свету свечи лицо его казалось мягче, моложе, усталость пряталась в тени. — Вкусно, — сказал Арми, когда тарелка опустела, и посмотрел на Тимоти так, что тот почувствовал, как щёки начинают гореть. — Правда. — Ну, — Тимоти уткнулся в тарелку, пряча улыбку, — могло быть хуже. Арми не ответил. Просто сидел и смотрел на него — долго, тепло, так, что у Тимоти внутри всё переворачивалось, сердце сжималось и разжималось, и хотелось одновременно провалиться сквозь землю и запомнить этот момент навсегда. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Арми, отодвигая тарелку. — Уже намного лучше, — честно ответил Тимоти. — Почти как человек. — Температура не поднималась? — Немного, но я выпил лекарство, и всё прошло. — Надо было написать, — в голосе Арми появилась та самая твёрдая нотка, которая не терпела возражений. — Да прошло же, — Тимоти пожал плечами. — Не хотел тревожить. — Я должен быть в курсе. — Арми помолчал, будто взвешивал слова. — Я обещал твоим родителям. Тимоти кивнул, но промолчал. Оба знали, что дело не в родителях. — Может, займёмся чем-нибудь? — спросил Тимоти, чтобы сменить тему, чтобы не думать о том, что значил этот взгляд, эта пауза, это «я должен быть в курсе». — Что ты хочешь? — Ну... можно фильм посмотреть. — Если есть предложения. — Арми чуть заметно расслабился. — Я особо не смотрел фильмы. Дай мне пару минут, я только переоденусь. Он вышел в прихожую и вернулся с небольшой сумкой. — Что это? — спросил Тимоти, хотя уже догадался. — Вещи, — Арми чуть заметно усмехнулся. — Я не планировал спать в свитере две ночи подряд. Он колючий. Тимоти кивнул, стараясь не показать, как сильно ему хочется, чтобы Арми поскорее переоделся. Интересно, что у него там? Футболки? Штаны? Вообще, в чём священники спят? Этот вопрос почему-то застрял в голове и не давал покоя, вызывая глупую, детскую улыбку. — Иди, — сказал он, махнув рукой в сторону ванной. — Переодевайся. А я пока... ну, фильм найду. Арми скрылся за дверью, а Тимоти метнулся к дивану, схватил пульт и принялся лихорадочно искать что-то подходящее. В голове было пусто — все фильмы, которые он любил, вдруг показались дурацкими, слишком детскими, слишком глупыми. Что вообще можно смотреть с ним? С человеком, который читал книги и молился, пока Тимоти тупил в телефоне? Потом вспомнил. — Есть один! — радостно выкрикнул Тимоти, скорее себе, чем Арми. — Про рейнджера и разбойника. Старый, но классный. Из ванной донеслось неразборчивое мычание — видимо, означало «хорошо». Тимоти включил фильм, убавил громкость до фона и замер в ожидании, нервно теребя край подушки. Когда Арми вышел, у Тимоти перехватило дыхание. Серые домашние штаны, свободная футболка того же цвета, волосы чуть влажные — видимо, умылся. Он выглядел... обычным. Домашним. Таким, каким Тимоти никогда его не видел. Без рясы, без этого вечного свитера, без собранности, которая всегда была его броней. Просто человек. Мужчина. Тот, кто сейчас стоял в его прихожей и смотрел на него с лёгкой, чуть смущённой улыбкой. — Что? — спросил Арми. — Не так? — Всё так, — выдохнул Тимоти и отвернулся к экрану, боясь, что лицо выдаст слишком много. Арми прошёл к дивану и сел. На том конце. Подальше. Тимоти стиснул зубы, почувствовав, как в груди снова поднимается глухая, липкая тоска. Он понимал — Арми не отстраняется, он просто... осторожничает. Заботится. Держит дистанцию, которую считает правильной. Но от этого понимания легче не становилось. Вместо того чтобы зацикливаться, Тимоти поднялся, сходил на кухню, вернулся с большой тарелкой попкорна и со всей возможной естественностью плюхнулся рядом. Тарелку поставил между ними — чтобы был повод, чтобы расстояние стало чуть меньше. — Ты такой смотрел? — спросил он, кивнув на экран. — Нет, — Арми покачал головой. — Я вообще мало что смотрел. — Совсем? — Совсем. Времени не было. Да и не особо тянуло. Тимоти посмотрел на него с искренним удивлением. — А что ты делал всё свободное время? — Я вырос в деревне, в основном палкой крапиву бил. — Арми пожал плечами. — Скучная жизнь, да? — Странная, — поправил Тимоти и добавил тише, почти неслышно: — Но теперь будем исправлять. Он ткнул пальцем в экран, объясняя: — Это рейнджер. Он типа за справедливость. А это разбойник. Они сначала враги, а потом... ну, увидишь. Фильм пошёл своим чередом. Тимоти смотрел в экран, но краем глаза всё время следил за Арми. Тот сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрел на происходящее с лёгким недоумением, будто видел телевизор впервые в жизни. Иногда он чуть заметно улыбался — когда герои обменивались особенно удачными репликами, иногда хмурился. Тимоти ловил каждую эмоцию, каждый жест, и от этого сердце колотилось всё чаще. Попкорн лежал между ними. Тимоти тянулся за горстью, Арми — тоже. Их пальцы соприкоснулись в воздухе — тёплая кожа, сухая, чуть шершавая. Тимоти отдёрнул руку, сделал вид, что поправляет подушку, которую зачем-то положил на колени и сжимал всё время. Арми, кажется, даже не заметил. Через минуту — снова. Тимоти брал попкорн, Арми тянулся в тот же момент. Тёплая кожа коснулась его пальцев, и на этот раз Тимоти не отдёрнул руку. Замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Арми тоже не убрал. Так и замерли на секунду — два — три. Потом Арми взял свою горсть и отвернулся к экрану. У Тимоти сердце колотилось где-то в ушах. Фильм шёл. Кто-то кого-то догонял, стрелял, смеялся. Тимоти не видел ничего, кроме тёплого света от экрана, падающего на лицо Арми. Серые штаны, серая футболка, расслабленные плечи, чуть влажные волосы. Хотелось прижаться. Очень сильно. Но между ними было расстояние. Не физическое даже — какое-то другое. То, которое Арми выстроил сам, когда сел на тот край дивана. То, которое он не позволял себе сократить, даже когда их пальцы встретились в тарелке с попкорном. Тимоти вздохнул и откинулся на спинку. Глаза слипались сами собой — день выдался длинным, организм всё ещё восстанавливался после болезни, и даже азарт не мог побороть накатившую слабость. Он даже не заметил, как задремал. Так и сидел — полулёжа, привалившись к подушке, с руками, сложенными на груди. Дыхание стало ровным, глубоким. --- Арми повернул голову и замер. Тимоти спал. Лицо расслабленное, беззащитное, чуть бледное после болезни. Губы приоткрыты, ресницы подрагивают, как у ребёнка, одна прядь волос упала на лоб, и рука сама потянулась убрать её — Арми остановил себя в последний момент, заставил руку опуститься. Фильм давно закончился. На экране уже полчаса ползли титры, потом пошла какая-то реклама, потом снова титры. Арми не выключал — боялся пошевелиться, боялся разбудить. В комнате было тихо, только ровное дыхание Тимоти и глухой гул телевизора нарушали тишину. Арми смотрел на спящего Тимоти и не мог отвести взгляд. Тот дышал ровно, глубоко — первый нормальный сон за последние дни. В свете экрана лицо его казалось почти прозрачным, таким юным, таким хрупким, что Арми вдруг остро, до боли осознал, как мало ему нужно, чтобы разрушить эту хрупкость. Одно неверное слово, один лишний шаг. Он сидел неподвижно, боясь даже дышать громче, и смотрел. Смотрел на то, как подрагивают ресницы, как тени от них ложатся на щёки, как Тимоти во сне прижимается щекой к подушке — и в этом движении было столько доверия, что у Арми защемило в груди. Спать вот так, на диване, было нельзя. Тимоти нужна была нормальная постель, одеяло, подушка. И сам Арми... ему тоже нужно было лечь. Где-то. Подальше. Он осторожно коснулся плеча Тимоти. — Тимми, — позвал тихо, почти неслышно. — Проснись. Тимоти дёрнулся, открыл глаза — мутные, непонимающие. Секунду смотрел на Арми, будто не узнавая, потом моргнул и сел, растерянно оглядываясь. — А? Что? — Фильм кончился, — Арми кивнул на экран. — Иди в комнату, там нормально поспишь. — А ты? — Я здесь останусь. На диване. Тимоти замер, посмотрел на диван — удобный, но короткий. Арми с его ростом придётся спать, поджав ноги, или свесив их с подлокотника, или вообще скрючившись в три погибели. — Нет, — сказал Тимоти твёрдо. — Что — нет? — Не останешься. Арми вздохнул, провёл рукой по лицу — жест усталый, почти сдавшийся. — Тимоти, диван нормальный. Я не в первый раз... — А если мне станет плохо? — перебил Тимоти, и в голосе его появилась та самая упрямая нотка, которую Арми уже начинал узнавать. — Если температура поднимется? Если я не дозовусь? Ты же в гостиной, а я в комнате. Кричи — не докричишься. Арми открыл рот, закрыл. Возразить было нечего, и они оба это знали. — Я могу оставить дверь открытой, — неуверенно сказал он, и в голосе его не было прежней твёрдости. — А если я буду без сознания? — Тимоти смотрел на него в упор, и в глазах его стояло такое отчаянное, такое детское упрямство, что Арми понял: он проиграл. — Ты сам говорил, что вчера я чуть не сгорел. А если опять? Тишина. Арми понимал, что это манипуляция. Чистая, откровенная манипуляция, построенная на его же страхе, на той минуте, когда он зашёл в комнату и увидел Тимоти, скрюченного в горячечном бреду. И ещё он понимал, что Тимоти прав. Что уговорить его он не сможет. Что, возможно, и не хочет. — Ладно, — сдался он, чувствуя, как внутри что-то расслабляется — и в то же время напрягается до предела. — Идём в комнату. Но я на полу. Тимоти открыл рот, чтобы возразить, но Арми поднял руку, останавливая. — Это не обсуждается. Я на полу. Ты в кровати. Они смотрели друг на друга в полумраке гостиной. Тимоти — с этим своим упрямым выражением, сжав губы, вцепившись пальцами в край дивана. Арми — с усталым, но твёрдым взглядом, в котором читалось: я уже уступил, большего не проси. — Хорошо, — неожиданно легко согласился Тимоти. — Идём. Арми почувствовал подвох — слишком быстро, слишком покладисто. Но Тимоти уже поднялся и, не оглядываясь, пошёл в комнату, и оставалось только идти за ним. В комнате было темно, только уличные фонари отбрасывали на потолок дрожащие полосы света. Тимоти забрался под одеяло, уставился в потолок, прислушиваясь к тому, что происходит за спиной. Арми возился у стены — стелил одеяло, поправлял подушку, которую Тимоти молча выдал из своего запаса, и от этих звуков в груди разливалось что-то тёплое, почти болезненное. — Не жёстко? — спросил Тимоти, не оборачиваясь. — Нормально. — Холодно? — Нет. — А подушка удобная? — Тимоти. — Голос Арми был усталым, но в нём слышалась усмешка, от которой у Тимоти защемило в груди. — Спи. Тимоти замолчал. Но через минуту снова заворочался — не мог успокоиться, не мог отпустить. — Арми? — М? — А ты завтра опять на службу? — Надо. Вторник — исповеди. Люди приходят. — Ага. Пауза. Тимоти чувствовал, как слова застревают в горле, как он боится задать следующий вопрос, но не может не задать. — А вечером? — выдохнул он. — Ты вернёшься? Тишина затянулась. Тимоти замер, не дыша, вцепившись пальцами в край одеяла. — Я вернусь, — сказал Арми, и голос его звучал ровно, но в нём было что-то, от чего у Тимоти перехватило дыхание. — Я обещал твоим родителям. Тимоти хотел сказать, что дело не в родителях. Что ему всё равно на обещания. Что ему нужно слышать, что Арми вернётся не потому, что обещал кому-то, а потому что... потому что. Но слова застряли в горле. — Хорошо, — прошептал он. В комнате снова стало тихо — только дыхание Арми, ровное, спокойное, и собственное сердце, колотящееся где-то в ушах. — Арми? — Ты вообще спишь когда-нибудь? — Ладно-ладно. — Тимоти улыбнулся в темноту, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Тимоти закрыл глаза и провалился в сон — быстро, как в яму. Сказалась усталость, температура, всё сразу. Дыхание стало ровным, глубоким, и тело наконец расслабилось, отпустило напряжение, которое держало его всё это время. Арми долго лежал, глядя в потолок. Слушал, как дышит Тимоти — ровно, глубоко, спокойно. Слушал и не мог заснуть, хотя тело ныло от усталости, а глаза слипались. Слишком много мыслей — о том, как мальчишка смотрел на него сегодня за ужином, о том, как их пальцы встретились в тарелке с попкорном, о том, как легко Тимоти сдался в споре о ночлеге — слишком легко, слишком быстро. Потом Арми осторожно повернул голову. В темноте ничего не видно. Только тёмный холмик одеяла на кровати. Только ровное дыхание. Только тишина, в которой можно позволить себе смотреть чуть дольше, чем нужно. Арми закрыл глаза, заставляя себя дышать ровно, заставляя мысли утихнуть. Но перед глазами всё равно стояло лицо Тимоти — во сне, такое беззащитное, такое юное, такое... родное. Он открыл глаза, снова посмотрел в потолок. Спать не хотелось. Хотелось встать, подойти к кровати, поправить одеяло — Тимоти наверняка раскрылся, он всегда раскрывался во сне. Хотелось коснуться его волос, убрать прядь, упавшую на лоб. Хотелось просто быть рядом. Арми стиснул зубы, заставил себя не двигаться. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Он лежал на жёстком полу, слушал дыхание Тимоти и думал о том, что это — самое близкое расстояние, которое он может себе позволить. И что завтра, и послезавтра, и, наверное, всегда он будет лежать вот так — на расстоянии вытянутой руки, но не решаясь протянуть её. Ответа не было. Только ровное дыхание. Арми закрыл глаза.