Во имя тебя

Утро вторника выдалось хмурым. Тимоти проснулся от того, что в комнате было тихо. Слишком тихо. Он сел на кровати и первым делом посмотрел на пол. Одеяло сложено. Подушка лежит сверху. Арми нет. На тумбочке — записка. Новая. *«Ушёл на исповеди. Завтрак в холодильнике. Лекарства на столе. Вернусь вечером. Арми».* Тимоти улыбнулся и сунул записку в ящик стола — к первой. Коллекция росла. *** День тянулся медленно. Тимоти поел, принял лекарства, побродил по квартире. Сил прибавилось — уже почти не кружилась голова, и даже слабость отступила. К обеду он понял, что просто сидеть и ждать вечера — невыносимо. Нужно было что-то делать. Он заглянул в холодильник. Вспомнил, как вчера Арми ел макароны — вроде понравилось. Можно повторить? Или что-то другое? В морозилке нашлись ягоды. Мать замораживала летом — малина, смородина, вишня. Тимоти посмотрел на них, потом на муку, потом снова на ягоды. — Блины, — решил он. Процесс пошёл легче, чем в прошлый раз. Он уже не паниковал, не боялся, что подгорит. Переворачивал уверенно, с видом бывалого повара. К тёплому контейнеру добавил баночку сметаны, завернул ложки. Посмотрел на часы. Полпятого. Если выйти сейчас, как раз успеет до вечерней исповеди. Он оделся, схватил контейнер и выскочил на улицу. Тимоти пришёл в церковь за полчаса до окончания исповедей. Он не планировал врываться — просто тихо сел на скамейку в дальнем углу, поставил рядом пакет с контейнером и замер. В храме пахло ладаном, воском и тишиной. Где-то впереди мерцали лампады, освещая тёмные лики икон. Из исповедальни доносились приглушённые голоса. Последний прихожанин — пожилая женщина в платке — говорила тихо, но взволнованно. Арми отвечал ровно, спокойно, и от этого голоса у Тимоти внутри всё сжималось. Он сидел и чувствовал себя полным дураком. Ну кто так делает? Приходит к священнику с едой, как будто это свидание. Идиотизм. Но уйти не мог. Наконец старушка вышла, перекрестилась на иконы и, заметив Тимоти, чуть прищурилась, но ничего не сказала. Прошла мимо, и дверь за ней тихо закрылась. В храме стало совсем пусто. Тимоти сидел, не шевелясь. Ждал. Из исповедальни донёсся шорох, потом шаги. Арми вышел — усталый, с опущенными плечами, провёл рукой по затылку, разминая шею. Глаза закрыты на секунду, лицо расслабленное, без той собранности, которая всегда была при людях. Он не видел Тимоти. Просто стоял, растирал шею, и выглядел таким... обычным. Уставшим. Живым. Тимоти замер, боясь спугнуть этот момент. А потом Арми открыл глаза и увидел его. Замер тоже. Секунду они смотрели друг на друга. Тимоти — сжимая пакет. Арми — с рукой на затылке, так и не убранной. — Тимоти? — голос хриплый, удивлённый. — Ты чего? Случилось что? — Нет, — Тимоти поднялся, чувствуя, как краснеют уши. — Всё нормально. Я... ну... Он шагнул вперёд, протягивая пакет. — Блины принёс. С ягодами. Арми посмотрел на пакет. Потом на Тимоти. Потом снова на пакет. — Ты пришёл на исповедь... с блинами? — переспросил он медленно. — Не на исповедь, — буркнул Тимоти. — Я ждал, пока все уйдут. Думал, ты устал, есть хочешь... ну, в общем, держи. Он сунул пакет Арми в руки и отвернулся к иконам, делая вид, что очень занят разглядыванием ликов. Арми стоял молча. Потом открыл контейнер, заглянул внутрь. Запах тёплых блинов смешался с ладаном — странно, но почему-то правильно. — Они ещё горячие, — тихо сказал Тимоти, не оборачиваясь. — Я бежал. — Тимми. Голос Арми звучал как-то особенно. Тимоти обернулся. Арми смотрел на него так, что у мальчишки подкосились колени. Усталый, взъерошенный, с контейнером блинов в руках — и с таким теплом в глазах, что хотелось плакать. — Спасибо, — сказал Арми. — Да ладно, — Тимоти отвёл взгляд. — Ешь давай, пока не остыли. А я пойду, наверное. — Подожди. — Арми шагнул ближе. — Ты обедал? — Ну... я пробовал, пока жарил. — Пробовал — не считается. — Арми кивнул в сторону маленькой комнатки при церкви. — Пойдём. Вместе поедим. Тимоти посмотрел на него. На усталое лицо, на контейнер в руках, на эту неожиданную улыбку. И они прошли в комнату Арми. Всё та же маленькая комнатка, с кроваткой, книжками и маленькой печкой. — Садись, — Арми кивнул на стул у стола, а сам шагнул к маленькому шкафчику. — Чай или кофе? — А ты что будешь? — Кофе. — Тогда тоже кофе. Арми обернулся через плечо. В полумраке комнаты ряса колыхнулась, и Тимоти поймал себя на том, что разглядывает, как падает свет на тёмную ткань. — Ты уверен? — в голосе Арми слышалось сомнение. — Я пью крепкий. Чёрный, без сахара. Ты такое вряд ли выдержишь. Тимоти почувствовал, как внутри загорелся дух противоречия. — А вот это мы ещё посмотрим. Арми усмехнулся, но спорить не стал. Достал две простые белые кружки — одна со сколом на ободке, — насыпал кофе, залил кипятком из небольшого чайника. По комнате поплыл густой, горьковатый аромат. Тимоти смотрел, как Арми двигается в этом маленьком пространстве. Ряса делала его движения чуть более размеренными, плавными — или это только казалось? Когда Арми поворачивался, край рясы задевал стул, и Тимоти ловил себя на том, что не может отвести взгляд. Арми поставил кружки на стол, сел напротив. Блины лежали в контейнере между ними — тёплые, румяные, с ягодами. Всё это было так странно: священник в рясе, маленькая каморка, блины на старом деревянном столе. Нереально. — Ну, давай, — Арми кивнул на кружку. — Испытай судьбу. Тимоти сделал глоток. И чуть не закашлялся. Кофе был горьким, крепким, обжигающим — таким, что язык свело. Он зажмурился, пытаясь не скривиться, и почувствовал, как Арми тихо смеётся напротив. — Я же говорил. — Ничего, — выдавил Тимоти хрипло. — Вкусно. — Врёшь. — Немного. Арми покачал головой, взял свою кружку и отпил спокойно, без всякого напряжения. Тимоти смотрел, как двигается его кадык, как пальцы обхватывают кружку, и чувствовал, что краснеет. — Ешь давай, — Арми кивнул на блины. — А то остынут. Тимоти взял блин, откусил. Ягоды таяли на языке, сметана смягчала горечь кофе. Рядом, за столом, Арми тоже ел — спокойно, без спешки, иногда поглядывая на него. В комнате было тихо. Только за окном шумел ветер да потрескивала печка. Тимоти вдруг поймал себя на мысли, что сидит здесь, в каморке священника, ест блины, пьёт жуткий кофе — и ему хорошо. Спокойно. Так, как не было давно. — Арми, — Тимоти отставил кружку с недопитым кофе, потому что руки вдруг начали дрожать, а смотреть в стену, делая вид, что он очень заинтересован трещиной на штукатурке, оказалось проще, чем встретиться с ним взглядом, — помнишь, я тебе рассказывал на исповедях про все эти грехи? Про куртку, которую якобы порвал на физкультуре, про маму, которую забыл поздравить, про одноклассника, которого обидел дурацкой шуткой? — Помню, — голос Арми был ровным, но Тимоти краем глаза заметил, как тот чуть подался вперёд, словно пытаясь рассмотреть его лицо, спрятанное за упавшей на лоб чёлкой. — Так вот, я хочу, чтобы ты знал, — Тимоти глубоко вздохнул, чувствуя, как щёки заливает жаром, а в груди разрастается что-то огромное и пугающее, требующее выхода, — всё это была неправда, ну, то есть не совсем неправда в том смысле, что грехи как таковые у меня, наверное, были, но не такие, я их просто придумывал, выдумывал от начала до конца, каждый раз новые истории, лишь бы был повод прийти в церковь, зайти в исповедальню и говорить с тобой, слышать твой голос, видеть, как ты слушаешь, как киваешь, как иногда чуть заметно улыбаешься, потому что без повода я боялся, что это будет выглядеть глупо, что ты подумаешь, будто я какой-то ненормальный, который таскается за тобой, или что у тебя нет времени на всякую ерунду, или вообще прогонишь меня и скажешь больше не приходить. Он замолчал, тяжело дыша, и только тогда рискнул поднять глаза, готовый увидеть в лице Арми что угодно — разочарование, осуждение, может быть, даже брезгливость, но вместо этого наткнулся на взгляд, в котором было столько тепла и понимания, что у него защипало в носу. — Тимми, — тихо сказал Арми, и в этом коротком имени, которое теперь звучало в его устах так естественно, будто он называл его так всю жизнь, поместилось сразу всё: и та ночь, когда Тимоти метался в жару, и утро с записками на тумбочке, и эти бесконечные дни, проведённые вместе, — неужели ты правда думал, что я способен прогнать тебя только за то, что тебе хочется со мной поговорить? — Ну, — Тимоти сглотнул, потому что горло перехватило спазмом, а глаза предательски защипало, — я не знал, как ты отреагируешь, ты же священник, у тебя куча дел, прихожане, исповеди, службы, а я просто мальчишка, который приходит и несёт всякую чушь, тратит твоё время, отвлекает от важных вещей, это же ненормально, наверное, и вообще, я думал, что если признаюсь, что всё выдумал, ты разозлишься или решишь, что я псих. Арми молчал какое-то время, и в этом молчании Тимоти успел проклясть себя за длинный язык тысячу раз, но потом тот чуть заметно покачал головой и на его губах появилась та самая улыбка — тёплая, немного усталая, от которой у Тимоти внутри всё переворачивалось и начинало звенеть. — Знаешь что, — сказал Арми, и голос его звучал так мягко, что Тимоти показалось, будто его окутали тёплым одеялом, — если бы я знал с самого начала, что ты так переживаешь и выдумываешь все эти истории только ради того, чтобы побыть рядом, я бы сразу сказал тебе: приходи в любое время, без всяких поводов, без придуманных грехов, просто так, чтобы поговорить или даже помолчать вместе, и не нужно было бы искать этих приключений, выдумывая про порванные куртки и забытые дни рождения. Тимоти стыдливо опустил голову. — И давай мы договоримся с тобой прямо сейчас, — голос Арми стал чуть тише, но в нём появилась та особенная твёрдость, которая обычно появлялась, когда он говорил о чём-то действительно важном, и Тимоти невольно замер, боясь пропустить хоть слово, — с этого момента, если ты не хочешь о чём-то говорить или рассказывать, если тебе кажется, что что-то слишком личное или ты просто не готов, то мы не будем, я не стану давить и выспрашивать, обещаю, но больше никакой лжи, слышишь, Тимоти, никаких придуманных историй, никаких выдуманных грехов, не надо больше ничего сочинять, потому что ты всегда, слышишь, всегда можешь приходить и просто поговорить со мной, не только как со священником, не только на исповедь, а просто так, как с другом, как с человеком, которому ты небезразличен, и для этого не нужно никаких поводов, никаких оправданий, никаких причин и уж тем более грехов. — Арми, — Тимоти отодвинул пустую тарелку и посмотрел на него снизу вверх, чувствуя, как в груди всё ещё дрожит что-то тёплое и благодарное после того разговора, — я хочу сказать тебе спасибо, правда, за всё, за то, что ты пришёл тогда, за то, что остался, за то, что не прогнал и не осудил, и ещё я хочу извиниться за всю эту ложь, за придуманные истории, за то, что заставлял тебя слушать всякую чушь, когда мог просто прийти и поговорить, мне правда очень стыдно, что так вышло. Арми посмотрел на него и покачал головой, будто хотел сказать, что извинения тут совсем ни к чему, но вслух ничего не произнёс, только убрал пустые тарелки в контейнер и кивнул в сторону двери, давая понять, что пора собираться домой, и они вышли из маленькой тёплой каморки в прохладный сумрак церкви, а потом и на улицу, где после духоты помещения вечерний воздух показался особенно свежим и чистым, и они молча зашагали по направлению к дому, но молчание это было не напряжённым, а каким-то уютным, будто слова были уже не нужны, но Арми вдруг заговорил первым, и голос его звучал так буднично, словно он рассказывал о чём-то совершенно обыденном: — Знаешь, — сказал он, глядя прямо перед собой на мокрый после дождя асфальт — Мне после того визита к вам пришлось под ливень наведаться ещё как минимум к нескольким семьям в вашем округе. Тимоти медленно повернул голову, вглядываясь в его профиль, освещённый тусклым светом фонарей, и переспросил с таким искренним недоумением, будто ему сказали, что земля на самом деле квадратная: — Что? — Чтобы не вызывать подозрений, — Арми говорил всё так же буднично, даже чуть устало, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся, и Тимоти вдруг поймал себя на мысли, что этот человек способен удивлять его снова и снова, каждый раз, когда кажется, что дальше уже некуда, — я за всю жизнь столько чая не пил, сколько в тот вечер, честное слово, четыре дома обошёл, в каждой семье сидел, пил этот чай, разговаривал о погоде и о здоровье, улыбался и кивал, а сам думал только об одном — как ты там, в своей комнате, за закрытой дверью, слушаешь меня через стенку и боишься выйти, и что я, наверное, зря вообще это затеял, потому что ты так и не вышел, но уйти просто так, не попытавшись, я тоже не мог. Тимоти смотрел на него во все глаза, забыв смотреть под ноги, и чуть не споткнулся о бордюр, но Арми вовремя подхватил его под локоть, даже не прервав своего рассказа, и Тимоти выдохнул: — Вы... то есть ты... ты специально пошёл под этот ливень, специально стучался в чужие двери, пил чай с чужими людьми, чтобы никто не догадался, что ты пришёл ко мне? — Ну не мог же я прийти только к вам, — Арми повернулся к нему, и в глазах его в свете фонаря и правда плясали те самые тёплые искорки, которые Тимоти уже успел полюбить, и голос его дрогнул в усмешке, — представляешь, какой бы это вызвало интерес у соседей или у твоих родителей потом, почему это батюшка пешком под дождём попёрся именно к Марк и Николь, что у них там такого особенного, чем они заслужили такое внимание, а если бы кто-то из соседей случайно заметил и разнёс слухи по всему району, нет, пришлось отрабатывать легенду, пришлось быть убедительным. Тимоти открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застревали где-то в горле, потому что всё это было настолько невероятным, настолько невозможным, что он просто смотрел на Арми и хлопал глазами, как ребёнок, увидевший фокус, а потом выдавил из себя тонким, почти детским голосом: — Ты... ради меня... пошёл под дождь к чужим людям, только чтобы никто не догадался, что ты на самом деле пришёл ко мне? — частично переспросил Тимоти, как будто секунду назад Арми не ответил на его вопрос или же ему хотелось убедиться, что ему не послышалось. — Ну да, — Арми пожал плечами с таким видом, будто речь шла о том, чтобы сходить в магазин за хлебом, а не о многочасовом подвиге под проливным дождём, — а что такого, в конце концов, не велика проблема, посидел, поговорил, чаю попил, людей узнал, кстати, у одних, например, очень приятный травяной сбор, я даже записал состав, думаю себе такой же заваривать, а у другой семьи было фирменное варенье из крыжовника, я такого никогда раньше не пробовал, так что не всё было зря. Тимоти смотрел на него и чувствовал, как внутри борется желание рассмеяться от всей этой абсурдности и разрыдаться от той нежности, которая вдруг накрыла его с головой, потому что этот человек, священник, который должен думать о высоком, специально шёл под дождь, стучался в чужие двери и пил чай с незнакомыми людьми только ради того, чтобы увидеть его, чтобы просто убедиться, что с ним всё в порядке, чтобы сидеть потом на его кухне и думать, как мальчишка, которого он даже не знает толком, боится выйти из своей комнаты. — Ты сумасшедший, — выдохнул он наконец, и голос его сорвался куда-то в хрипотцу. — Возможно, просто раз ты признался мне сегодня и мы договорились больше не врать, то и я решил признаться тебе. Ты не единственный кто искал повод и находил.— Арми улыбнулся открыто, светло, и в этой улыбке не было ни капли сожаления или усталости, только тепло и какая-то тихая радость, и они пошли дальше, плечом к плечу, по мокрой вечерней улице, и Тимоти думал о том, что этот человек, наверное, даже не представляет, что такие вещи не забываются, что это останется с ним навсегда — и тёплые блины в маленькой каморке, и признание про выдуманные грехи, и этот разговор под фонарями о чае, который на самом деле был совсем не о чае. Они дошли до дома уже в полной темноте, и Тимоти никак не мог согреться — то ли от вечерней сырости, то ли от всего того, что Арми рассказал ему по дороге, и теперь внутри у него всё дрожало какой-то странной, сладкой дрожью, от которой не спасала даже тёплая куртка. Он возился с ключами в замке дольше обычного, потому что пальцы предательски не слушались, и чувствовал спиной присутствие Арми, стоящего совсем близко за плечом, и от этого дыхание сбивалось ещё сильнее. Когда дверь наконец поддалась и они вошли в тёплый коридор, залитый мягким светом прихожей, Тимоти разулся первым и замер, не зная, что делать дальше — вечер вроде бы только начинался, но сил после всего пережитого почти не осталось, хотя в то же время где-то в груди пульсировало упрямое желание, чтобы этот вечер не заканчивался как можно дольше. — Ты голоден? — вдруг спросил Арми, разматывая шарф и вешая его на крючок рядом с курткой Тимоти, и этот простой бытовой жест показался вдруг таким невероятно интимным, будто они тысячу лет уже жили вместе и делали так каждый вечер. — Ну, — Тимоти пожал плечами и только тут понял, что за всеми разговорами и переживаниями совершенно забыл о нормальной еде, и желудок, словно напомнив о себе, тихо заурчал, — наверное, да, если честно. — Тогда я сам приготовлю ужин, — заявил Арми таким тоном, который не оставлял места для возражений, и, не дожидаясь ответа, направился на кухню, бросив через плечо: — Ты иди пока умойся и переоденься во что-нибудь удобное, а то смотришь на меня как сомнамбула, устал уже за день. Тимоти хотел было возразить, сказать, что это он тут гость, вообще-то, и нечего ему командовать на чужой кухне, но язык не повернулся, потому что на самом деле ему отчаянно хотелось, чтобы Арми и дальше вот так командовал, заботился, делал всё это своими руками — варил, жарил, резал, накрывал на стол, и он послушно поплёлся в ванную, долго смотрел на себя в зеркало, не видя ничего, кроме счастливого блеска в собственных глазах, а потом переоделся в домашние штаны и мягкую футболку и вышел на кухню, где уже вовсю кипела жизнь. Арми стоял у плиты в рясе, подоткнув длинные рукава, чтобы не мешали, и это зрелище было настолько абсурдным и одновременно родным, что Тимоти замер в дверях, боясь спугнуть этот момент — священник в рясе, жарящий что-то на сковородке на его кухне, напевая себе под нос какой-то церковный мотив, и от этого всего внутри разливалось такое тепло, что казалось, ещё чуть-чуть — и он просто растает, стечёт лужицей на пол. — Что это будет? — спросил он, наконец выдавив из себя голос, и подошёл ближе, заглядывая через плечо Арми на сковородку, где шипел лук и ещё что-то аппетитное, и от этого запаха рот мгновенно наполнился слюной. — Омлет с овощами, — ответил Арми, ловко переворачивая лопаткой содержимое сковороды, — это быстро, сытно и не слишком тяжело на ночь, а то наешься макарон с сыром и будешь потом в потолок смотреть от тяжести, мне же тебя ещё укладывать. Тимоти хмыкнул, но спорить не стал, а просто сел за стол и уставился на то, как ловко двигаются руки Арми, как он режет помидоры, крошит зелень, взбивает яйца венчиком, и всё это делается с какой-то спокойной уверенностью человека, который привык делать всё основательно, без суеты, и от этого зрелища было невозможно оторваться. — Ты часто готовишь? — спросил Тимоти, подперев щёку рукой и чувствуя, как усталость потихоньку отпускает, растворяется в этом тёплом домашнем уюте, который они вдвоём создали на его кухне. — Когда есть время, — Арми пожал плечами, не оборачиваясь, — в церкви я обычно питаюсь чем-то простым, часто просто бутерброды или разогреваю то, что прихожане приносят, а вот когда оказываюсь в нормальной кухне с нормальными продуктами, иногда балую себя, это расслабляет, знаешь, вот так стоять и что-то делать руками, не думая о высоком, просто о еде, о том, чтобы было вкусно. Тимоти молчал, впитывая каждое слово, каждую интонацию, каждый жест, и думал о том, как странно устроена жизнь — ещё несколько недель назад он боялся даже смотреть в сторону этого человека, а теперь сидит на своей кухне и смотрит, как тот готовит для него ужин в рясе, и это кажется самым естественным делом на свете. — Готово, — объявил Арми через несколько минут, ставя перед ним тарелку с золотистым омлетом, посыпанным зеленью и окружённым аккуратными дольками помидоров, и Тимоти вдруг понял, что это, наверное, самый красивый ужин в его жизни, даже не потому что омлет был каким-то особенным, а потому что его сделали для него, специально для него, с заботой и вниманием. — Спасибо, — выдохнул он, поднимая глаза на Арми, который уже сел напротив со своей тарелкой, и в этом коротком слове поместилось всё — и благодарность за ужин, и за сегодняшний день, и за то, что он вообще есть в его жизни, и за то, что не прогнал тогда, в исповедальне, и за всё-всё-всё, чему даже названия нет. — Ешь давай, — мягко ответил Арми, и они принялись за ужин в тишине, которая была наполнена таким теплом и уютом, что никакие слова были уже не нужны. После ужина Арми поднялся из-за стола и, бросив короткое «я сейчас», скрылся в ванной, видимо, чтобы переодеться во что-то более домашнее, и Тимоти остался сидеть на кухне один, уставившись в пустую тарелку, и вдруг его словно холодной водой окатило — завтра среда, завтра приезжают родители, а значит, завтра вечером, а может быть, даже днём, Арми уйдёт, соберёт свои немногочисленные вещи, сложит аккуратно ту самую потёртую сумку, с которой пришёл в понедельник вечером, и уйдёт в свою жизнь, в свою церковь, в свою маленькую каморку с узкой кроватью и старой печкой, а он, Тимоти, останется здесь, в этой квартире, с родителями, с их заботой и вопросами, с их «ну как ты, сынок» и «мы так волновались», и всё это будет правильно и неизбежно, но от этого знания внутри разрасталась такая глухая, липкая тоска, что хотелось завыть в голос или забиться в самый дальний угол и сидеть там, пока всё это не кончится, пока эта боль не отпустит. Он встал, машинально собрал со стола две тарелки, вилки, сковородку, на которой Арми готовил этот удивительный омлет, и принялся мыть посуду, тщательно натирая каждую тарелку губкой, хотя они были почти чистыми, просто чтобы занять руки, чтобы не сидеть сложа руки и не думать о том, что завтра всё закончится, и когда он закончил, вытер всё насухо и разложил по местам, на кухне стало так тихо и пусто, что слышно было, как капает вода из крана и где-то за стеной шумит вода в ванной — Арми всё ещё был там, но это лишь оттягивало неизбежное. Тимоти выключил свет на кухне и побрёл в свою комнату, даже не зажигая света в коридоре, потому что темнота сейчас казалась уютнее и безопаснее, и когда он вошёл, то сразу забрался на кровать с ногами, обхватил колени руками и уткнулся в них лицом, чувствуя, как где-то глубоко внутри поднимается что-то тяжёлое и горячее, готовое выплеснуться слезами, но он сжимал зубы и приказывал себе не плакать, потому что нельзя, потому что глупо, потому что это просто жизнь и люди приходят и уходят, и ничего не поделаешь, но от этого знания легче не становилось, а становилось только хуже, потому что Арми был не просто «люди», Арми стал за эти дни чем-то гораздо большим, чем он мог себе представить, и мысль о том, что завтра его не будет рядом, что не будет этого тихого голоса, этих тёплых взглядов, этих случайных прикосновений, разрывала изнутри на миллион мелких осколков. Дверь тихо скрипнула. — Тимоти? — голос Арми раздался от порога, и в нём слышалась та особая осторожность, с которой говорят, когда уже догадываются, что что-то не так, но не хотят напугать ещё больше. Тимоти не поднял головы. Он так и сидел, уткнувшись в колени, обхватив себя руками, и надеялся, что в темноте не видно, как дрожат плечи, хотя понимал, что это глупая надежда — Арми всегда видел больше, чем нужно. — Тимми, — снова позвал Арми, и Тимоти услышал, как скрипнул стул — Арми сел рядом с кроватью, не на пол, как в прошлые ночи, а именно на стул, в опасной близости, — что случилось? — Ничего, — голос Тимоти прозвучал глухо, потому что говорить в колени было неудобно, но поднимать голову он боялся, боялся, что Арми увидит глаза и поймёт, какой он на самом деле жалкий и глупый. — Я не поверю, — спокойно сказал Арми, и в его голосе не было ни капли давления или принуждения, только мягкая, тёплая настойчивость, — ты выключил везде свет и забился в угол кровати как маленький зверёк, который прячется от опасности, и сейчас ты даже не смотришь на меня, так что давай ещё раз, что случилось? Тимоти молчал какое-то время, чувствуя, как внутри борются желание всё рассказать и страшный стыд за свою слабость, но Арми просто сидел рядом и ждал, не торопил, не давил, и это молчаливое присутствие было сильнее любых слов. — Завтра приедут родители, — наконец выдавил он в свои колени, и голос его дрогнул на последнем слове, — и ты уйдёшь. Пауза. Тишина в комнате стала такой густой, что её можно было резать ножом. — Да, — тихо сказал Арми, и в этом коротком слове не было ни отрицания, ни попытки смягчить, только простая правда, которую они оба знали, — завтра приедут твои родители, и я уйду. — Вот, — Тимоти сглотнул ком в горле, — поэтому ничего не случилось, просто я это понимаю и всё, просто мне... просто я... Он замолчал, потому что слова кончились, а те, что остались, были слишком страшными, чтобы произносить их вслух. — Тимми, — Арми чуть подался вперёд, и Тимоти краем глаза увидел, как его рука протянулась, но замерла в воздухе, не коснувшись, давая выбор, — посмотри на меня, пожалуйста. Тимоти поднял голову. В темноте лица Арми почти не было видно, только тёмный силуэт, подсвеченный светом из коридора, и глаза — внимательные, тёплые, совсем рядом. — Я уйду, — сказал Арми тихо, и каждое слово падало в тишину как камень в воду, — потому что твои родители вернутся, и это правильно, и я не могу остаться, даже если очень захочу, но это не значит, что я исчезну из твоей жизни. Это не значит, что мы больше никогда не увидимся. — Откуда мне знать? — голос Тимоти сорвался на хрип, и он ненавидел себя за эту дрожь, за эту слабость, за то, что не может держать себя в руках. — Ты будешь там, в своей церкви, у тебя куча дел, прихожане, исповеди, службы, а я останусь здесь, и что мне делать? Снова придумывать грехи, чтобы просто поговорить с тобой? — Нет, — твёрдо сказал Арми, и в этом «нет» было столько силы, что Тимоти даже растерялся, — мы же договорились, помнишь? Никакой больше лжи, никаких придуманных историй, ты всегда можешь прийти и поговорить со мной, просто так, без повода, как друг, и я буду ждать тебя, всегда, ты слышишь? — Но это же не будет как сейчас, — выдохнул Тимоти, и слёзы всё-таки потекли по щекам, потому что держать их больше не было сил, — не будет этих вечеров, и ужинов, и разговоров, и того, что ты рядом, и... Он замолчал, уткнувшись обратно в колени, и плечи его затряслись в беззвучных рыданиях, и он думал, что это, наверное, самый позорный момент в его жизни — плакать перед Арми как маленький ребёнок, но остановиться не мог. Он не услышал, как Арми поднялся со стула, не увидел, как тот шагнул ближе, но вдруг почувствовал, как кровать прогнулась под тяжестью тела, и тёплые руки обняли его, прижимая к себе, и он уткнулся носом во что-то мягкое и знакомо пахнущее — в ту самую серую футболку, которую Арми надел после душа, и замер, боясь дышать, боясь, что это сон и сейчас закончится. — Тимми, — голос Арми звучал прямо над ухом, тихий, хрипловатый, такой родной, что сердце сжималось до боли, — я не знаю, что будет завтра, и через неделю, и через месяц, я не знаю, как всё повернётся, но я знаю одно — я не исчезну, я буду рядом, даже если не физически, ты всегда можешь мне позвонить, написать, прийти в церковь, и я отвечу, всегда отвечу, обещаю тебе. Тимоти всхлипнул и прижался крепче, впитывая это тепло, этот запах, это ощущение рук на своих плечах, и думал о том, что даже если завтра Арми уйдёт, этот момент у него уже никто не отнимет — эту ночь, эти объятия, это обещание, сказанное шёпотом в темноте. — А сейчас, — сказал Арми чуть громче, и в голосе его появились те самые тёплые нотки, которые Тимоти так любил, — сейчас мы будем делать вот что: ты ложишься спать, потому что завтра тяжёлый день, а я посижу рядом, пока ты не уснёшь, идёт? — Арми, — голос Тимоти прозвучал тихо, почти шёпотом, и в темноте комнаты он казался особенно беззащитным, — а ты... ты можешь не ложиться на пол сегодня? Пауза. Тишина, в которой слышно было только их дыхание и где-то далеко за окном шум проезжающей машины. — Я хочу сказать, — быстро добавил Тимоти, чувствуя, как щёки заливает краской, и радуясь, что в темноте этого не видно, — не то чтобы я просил тебя лечь прямо вот сюда, рядом, я понимаю, что это, наверное, неправильно и всё такое, но просто... мне стыдно, понимаешь? Мне стыдно, что ты спишь на полу второй день, потому что я болею, мне стыдно, что ты обо мне заботишься, варишь мне кашу, таскаешь лекарства, сидишь со мной ночами, а я даже кровать нормальную предложить не могу, потому что ты сразу начинаешь умничать про «правильно» и «неправильно», и я устал от этого, честное слово, устал чувствовать себя каким-то ребёнком, которому указывают, где можно лежать, а где нельзя, и завтра ты уйдёшь, и я сойду с ума от мысли, что последнюю ночь ты снова провёл на холодном полу, хотя кровать огромная и места хватит на десять человек, и мне плевать на «правильно», мне важно, чтобы ты был рядом, просто рядом, чтобы я знал, что до тебя можно дотронуться, если вдруг станет страшно, и чтобы утром, когда я проснусь, ты был здесь, а не в пустом углу с аккуратно сложенным одеялом, и если для этого нужно, чтобы я ещё час уговаривал тебя и доказывал, что я не собираюсь делать ничего глупого, я буду уговаривать, но только скажи уже что-нибудь, потому что я не могу больше говорить один в темноту. Он замолчал, тяжело дыша, и в тишине было слышно, как колотится его сердце — или это только казалось? Арми молчал. Долго. Очень долго. Так долго, что Тимоти уже начал придумывать, как сделать вид, что он пошутил, и засмеяться, чтобы снять напряжение, но смех застрял в горле. — Тимми, — наконец сказал Арми, и голос его звучал хрипло, сдавленно, будто он тоже с трудом сдерживался, — ты понимаешь, что я пытаюсь делать всё это «правильно» не потому, что я хочу тебя обидеть или оттолкнуть? — Нет, — буркнул Тимоти в подушку, — не понимаю. — Я пытаюсь защитить тебя, — тихо сказал Арми. — И себя. Потому что если я перестану думать о том, что «правильно», а что нет, я могу сделать что-то, о чём мы оба пожалеем. Ты правда хочешь этого? Тимоти замер. Вдохнул. Выдохнул. — Я хочу, чтобы ты был рядом, — сказал он тихо, но твёрдо. — Остальное... остальное мы как-нибудь переживём. Арми вздохнул. Долгий, усталый выдох. — Знаешь, если бы пару месяцев назад кто-то сказал, что я буду лежать в кровати семнадцатилетнего мальчишки и обсуждать, с какой стороны мне спать, я бы решил, что этот человек сошёл с ума. Тимоти не знал, смеяться ему или плакать. — Но, — продолжил Арми, и в его голосе послышалась та самая тёплая нотка, которую Тимоти уже научился ловить, — я не знал тебя. И не знал, что однажды окажусь здесь. Он помолчал. — Я лягу на кровати. Но с условием. — С каким? — выдохнул Тимоти. — Ты спишь на своей половине. Я — на своей. Без глупостей. И если я скажу «нет» — значит нет. — Хорошо, — быстро согласился Тимоти. — Честно. Я буду как мышка. — Ты никогда не бываешь как мышка, — усмехнулся Арми, но в усмешке этой не было злости, только усталая нежность. — Идёт? — спросил он. — Идёт, — прошептал Тимоти, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он поднялся, взял подушку с пола и, помедлив секунду, лёг на самый край кровати, оставив между ними приличное расстояние — сантиметров сорок, не меньше. — Арми? — М? — Спасибо. Пауза. Потом тихое: — Спи, Тимми. И Тимоти закрыл глаза, чувствуя, как присутствие Арми рядом — тёплое, живое, настоящее — укутывает его со всех сторон, и впервые за долгое время ему не было страшно засыпать.