Во имя тебя

Тимоти сидел на своём месте, изредка поглядывая на Арми, но лишь тогда когда тот отворачивался. Родители застыли по бокам — мать с натянутой улыбкой, отец с каменным лицом. Они не отпускали его ни на шаг. Даже сейчас в праздник. Рождественская служба закончилась ближе к обеду. Прихожане не спешили расходиться — поздравляли друг друга, обменивались улыбками, задерживались у вертепа. Дети тыкали пальцами в фигурки, старушки крестились и шептали молитвы. Арми стоял у алтаря, принимал поздравления, кивал, улыбался. Всё как всегда. Всё как положено. Родители тоже подошли, только Тимоти остался на пару шагов назад. Когда мать вернулась, она взяла его за руку — слишком крепко, почти больно. — Идём, сынок. Тимоти кивнул. Не посмотрел на Арми. Не обернулся. Только чувствовал спиной чей-то взгляд — тёплый, тяжёлый, прожигающий насквозь. Он знал, что Арми смотрит. Когда прихожане разошлись по домам. Арми отпустил отца Патрика и остальных — «ступайте, празднуйте, я сам тут управлюсь». Ему хотелось побыть одному. Он прошёлся по храму, загасил свечи — оставил только несколько у икон и одну гирлянду у алтаря. Тёплый, живой свет. Не праздничный, нет — скорее домашний, уютный. Такой, в котором можно думать. К вечеру в церкви стало холодно. Печка давно прогорела, и каменный пол тянул стужу даже сквозь подошвы ботинок. За окном шёл снег, Арми смотрел на него и думал о Тимоти. О том, как тот сидел сегодня на службе и ни разу не поднял головы. Ни разу. Арми ждал. Всю службу ждал, что мальчишка посмотрит на него — хотя бы краем глаза, хотя бы на секунду. Но Тимоти смотрел в пол. Родители были рядом. Как церберы. Арми выдохнул. Встал, подошёл к окну. Снег падал и падал — крупный, пушистый, совсем не такой, как тот осенний дождь, под которым Тимоти вбежал в его жизнь. Тогда он был мокрый, дрожащий, с глазами, полными света. А теперь — потухший, спрятавшийся. Будто кто-то задул свечу. Арми не был ярким фанатом праздников. Рождество для него всегда было днём службы, днём забот, днём тишины после. Но сегодня — впервые — оно ощущалось пустым. Не святым. Не радостным. Просто пустым. Человек, который был уверен в каждом слове, в каждом вздохе, в каждом взгляде, — теперь не был уверен ни в чём. Даже в том, правильно ли он встаёт по утрам. Даже в том, о чём стоит молиться. Уверенность, которая держала его годами, рассыпалась, как старая штукатурка. Осталась только пустота. И боль. Но не холодная. Не ледяная. Странный, необъяснимый жар, который обжигал изнутри. Который растекался по венам, по рёбрам, по самому сердцу. Он чувствовал его — чувствовал, как он пульсирует, как разгорается, как заставляет дышать чаще. И пытался игнорировать. Но игнорирование только сильнее разжигало. Провоцировало. Протекало по каждой вене, требуя выхода. Арми закрыл глаза. Попытался молиться. Слова не шли. Тогда он встал. Вышел на паперть. Чтобы бросить вызов самому себе. Чтобы остыть. Чтобы перестать думать о мальчишке, который стал для него важнее молитвы. Он стоял на паперти и смотрел, как снег ложится на перила. Стоял — в рясе нараспашку, которую попутно расстегнул, без шапки, и ловил лицом холодные снежинки. Зачем — он и сам не знал. Просто хотелось, чтобы этот день наконец закончился. Снег продолжал падать накрывая улицу белым одеялом. Арми вспоминал дождь, под которым Тимоти вбежал в церковь. В его жизнь. В его сердце. Тогда всё было иначе. Тогда он ещё мог притворяться. Мог делать вид, что ничего не чувствует. Мог говорить себе: «Это просто забота о прихожанине, просто пастырское участие, просто…» А теперь не мог.

***

У Тимоти дома пахло пирогом и мандаринами. Мать суетилась у плиты, отец нарезал хлеб. Тимоти сел за стол, уставился в тарелку. Есть не хотелось. Пить не хотелось. Говорить — тем более. — Ты чего такой? — спросила мать, ставя перед ним тарелку с горячим. — Праздник же. — Просто. — ответил Тимоти. Отец поднял голову, посмотрел на сына тяжёлым взглядом. Тимоти почувствовал этот взгляд кожей — давящий, оценивающий, холодный. И опустил глаза. — Между прочим, — сказал отец, не отрываясь от хлеба, — мы с матерью тут подумали. Есть возможность отправить тебя в церковную школу. Через месяц. После каникул. Тимоти замер. Ложка застыла в воздухе. — В смысле? — спросил он тихо. — В прямом. Учебное заведение при епархии. Хорошая дисциплина, порядок. Отправляют лучших, но мы поговорили с благочинным, он пообещал устроить. — Но я не хочу, — Тимоти почувствовал, как внутри всё сжимается. — Я не собираюсь быть священником. Зачем мне... — А тебя никто не спрашивает, — перебил отец. — Ты будешь учиться там, где тебе скажут. Пока ты живёшь под нашей крышей, ты делаешь, что мы решаем. Тимоти посмотрел на мать. Она отвела глаза. Не защитила. Никогда не защищала. — Мы заботимся о твоём будущем. О твоей душе. — Продолжил отец. — О моей душе? — Тимоти усмехнулся — горько, криво. — Вы даже не знаете, что у меня внутри. — Знаем, — присекнул отец. — Достаточно знаем. Тимоти замолчал. Слова застряли в горле. Он смотрел на них — на родителей, которые сидели за праздничным столом и решали его судьбу, как будто он был вещью. Не имеющим права голоса. Он смотрел в тарелку, на остывший пирог, на мандариновые дольки, которые мать разложила в форме звёздочек. Обычно ему нравилось. Сегодня он ничего не чувствовал. После ужина родители ушли в гостиную смотреть телевизор. Тимоти помыл посуду, вытер стол, убрал остатки еды в холодильник. — Ты свой подарок получишь, когда исправишься, — сказала мать на прощание. Тимоти кивнул. Ему было всё равно. Арми был его подарком. И его отнимали. Он поднялся к себе, закрыл дверь, лёг на кровать. Потолок был белым, пустым, как его будущее. Он смотрел на него и не видел ничего. Ни красок. Ни света. Ни надежды. Мысль о церковной школе билась в голове, как птица в клетке. Он представил, как просыпается в чужой комнате. Как идёт на службу, где нет Арми. Как исповедуется чужому священнику, который никогда не смотрел на него так, будто он — свет в этом сером мире. Тимоти перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку. Слёзы пришли не сразу — сначала тихие, беззвучные, потом всё громче, отчаяннее. Он плакал не от страха. Не от боли. От того, что его отделяют от человека, который стал для него воздухом, водой, смыслом. — Не отдам, — прошептал он в подушку. — Не отдам. Не имеете права. Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. В гостиной затих телевизор, потом скрипнула дверь — родители ушли спать. Тимоти лежал, смотрел в потолок, слушал тишину. И вдруг понял: он не может остаться. Не может ждать до утра. Не может позволить им решать за него. Он встал. Оделся почти бесшумно — в то, что было под рукой. Кофта, джинсы, кеды. Вышел в коридор. Замер. Прислушался. Родители спали. За стеной храпел отец, мать что-то бормотала во сне. Тимоти тихо открыл дверь, шагнул на лестничную клетку. Закрыл за собой — без щелчка, без звука. А потом побежал. Он бежал по пустым, заснеженным улицам. Снег падал на лицо, таял на ресницах, затекал за шиворот. Тимоти не замечал. Он бежал, перепрыгивая через сугробы, скользя на льду, хватая ртом холодный воздух. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, но он не останавливался. Фонари горели тускло, снег кружился в их свете, и казалось, что весь город вымер. Только он один — на этой длинной, бесконечной дороге к церкви. Он думал об Арми. О том, как тот стоял у аналоя в первый раз. Как смотрел на него сквозь решётку исповедальни. Как завязывал бантики на гирляндах — аккуратно, нежно, почти ласково. Он не знал, что скажет. Не знал, как объяснит. Знал только, что должен быть там. Должен сказать, хоть что то. Должен наконец перестать бояться. Арми смотрел на снег, на тёмное небо, на редкие огни города. И думал о том, что где-то там, в маленьком доме, мальчишка с красными ушами сидит в своей комнате. И, возможно, тоже не спит. Тоже смотрит в потолок. Тоже думает. — Господи, — прошептал Арми в морозный воздух. — Если Ты есть… дай мне знак. Хотя бы один... Он уже собирался зайти внутрь... — Арми! Голос донёсся издалека, разрезая тишину ночи. Арми обернулся так резко, что чуть не поскользнулся на ступенях. По заметённой снегом дорожке к церкви бежал Тимоти. Без шапки. Без куртки. В одной тонкой кофте, нараспашку, под которой виднелась знакомая серая футболка. Лицо красное от холода и бега, волосы растрёпаны, изо рта вырываются облачка пара. Он бежал так, будто за ним гнались. Будто от этого бега зависела его жизнь. Арми рванул навстречу раньше, чем успел подумать. Схватил за плечи, втащил в церковь, захлопнул дверь, отсекая холод. Внутри было почти темно — только несколько свеч горели у икон да гирлянда светила перед алтарём. — Ты с ума сошёл?! — Арми прижал его к себе, растирая плечи, пытаясь согреть. — Где куртка? Где шапка? Ты замёрзнешь! Что случилось?! Тимоти тяжело дышал, хватая ртом воздух. Глаза его лихорадочно блестели в полумраке. Он трясся — то ли от холода, то ли от того, что сейчас происходило у него внутри. — Я... я не мог больше... — выдохнул он. — Я бежал... всю дорогу бежал... — Тимоти, — Арми сжал его плечи, пытаясь успокоить. — Дыши. Просто дыши. Я здесь. Но Тимоти не слушал. Слова вырывались из него потоком — сбивчивым, горячим, отчаянным: — И что? И что, что ты священник? А я просто мальчишка, который по уши в тебя влюблён?! С первого взгляда! Буквально с первого взгляда! Мне всё равно на всё! Пусть это будет самый ужасный грех — я отвечу за него сам! И за твой отвечу! Он всхлипнул, вытирая лицо рукавом, но слёзы всё равно текли — по холодным щекам, по раскрасневшемуся носу. — Только пожалуйста, — голос его сорвался на шёпот. — Если ты правда хоть что-то чувствуешь... не бойся сделать мне больно. Арми замер. Сердце пропустило удар. — Я переживу наше расставание в будущем. — Тимоти смотрел на него в упор, и в этих глазах не было ни тени сомнения. Только свет. Только правда. — Но я не переживу, если мы не попробуем. Если мы не будем вместе. Если... если даже не попытаемся... И... Он запнулся, судорожно вздохнул. — Если я не буду с тобой, Арми. — Тимоти прижался к нему вплотную, уткнувшись замершим носом в грудь. Арми стоял, не двигаясь. Не мог пошевелиться. Слова застряли в горле. Мысли рассыпались, как старые чётки. Тимоти замолчал. Только дыхание — частое, прерывистое — нарушало тишину. Он сказал всё. Всё, что копилось месяцами. Всё, что боялся произнести даже шёпотом, в пустой комнате, в темноте. А теперь стоял здесь, мокрый, замёрзший, и ждал. Слова Тимоти врезались в Арми, как пули. "Я по уши в тебя влюблён. С первого взгляда." Арми не мог дышать. Он хотел сказать что-то — о долге, о грехе, о том, что так нельзя. Но слова не шли. Они рассыпались в прах, не долетев до губ. Потому что всё, что он знал о правильном и неправильном, вдруг перестало иметь значение. Остался только этот мальчишка. Только его глаза. Только его голос, который дрожал, но не сдавался. В груди горело. Тот самый жар, который он пытался игнорировать, погасить, залить молитвами — он вырвался наружу. Расплавил всё. Все стены, все запреты, все "нельзя". Он взял лицо Тимоти в ладони — холодное, мокрое от слёз, от растаявшего снега. Провёл большими пальцами по щекам, стирая влагу. Посмотрел в эти глаза — такие огромные, такие отчаянные, такие родные. И поцеловал его. Медленно. Осторожно. Будто боялся сломать. Будто Тимоти был сделан из стекла. Губы были холодными, солёными от слёз, но живыми. Настоящими. Тимоти всхлипнул — и ответил. Обхватил руками шею Арми, вцепился в рясу, прижался всем телом. Дрожал — не то от холода, не то от того, что наконец-то произошло. Свечи горели. Снег падал. Рождество наступило. Они стояли в центре пустой церкви, обнявшись, и им было всё равно чей это грех.