Во имя тебя

Арми пришёл к ним через три дня. Тимоти лежал в своей комнате, когда услышал знакомый низкий голос в прихожей. Голос, который снился ему каждую ночь. Голос, который он научился узнавать среди сотни других — по интонации, по тембру, по тому, как он звучал, когда Арми произносил его имя. Сердце рухнуло в пятки, потом подскочило к горлу и заколотилось там, мешая дышать. Тимоти заметался по комнате, не зная, что делать — спрятаться в шкаф? Выбежать через окно? Замереть и притвориться спящим? Ноги не слушались, руки дрожали, в голове пульсировала одна мысль: *он здесь, он здесь, он пришёл*. Внизу, в прихожей, мать щебетала слишком громко, слишком весело, слишком неестественно. — Батюшка, какая радость! Какими судьбами? — Проходил мимо, решил заглянуть, — голос Арми звучал мягко, но в нём чувствовалось что-то ещё — какая-то напряжённость, которую Тимоти не мог объяснить. — Беспокоюсь о вашем сыне. Что-то он на службе был сам не свой. Здоров ли? — Ой, да ерунда! — Мать засмеялась — нервно, сбивчиво, будто боялась, что её слова прозвучат недостаточно убедительно. — Мы же говорили... подростки, знаете... подрался с хулиганами во дворе. Мы его наругали, конечно. Он больше не будет. Тимоти сжался в комок на кровати. Прижал колени к груди, обхватил их руками, спрятал лицо. Каждое слово матери отдавалось болью где-то внутри — в груди, в животе, в самом сердце. *Подрался. Хулиганы. Наругали.* Всё ложь. Всё, от первого до последнего слова. — Можно мне с ним поговорить? — спросил Арми. — Наедине. Иногда пастырское слово лучше родительского действует. — Конечно! — Невольно отозвался отец, не желая вызывать лишние подозрения. — Сейчас я его разбужу, а то дрыхнет целыми днями. Тяжёлые шаги отца застучали по лестнице — каждый шаг отдавался в голове Тимоти как удар. Дверь распахнулась без стука. Отец вошёл, бросил на Тимоти быстрый, оценивающий взгляд. Подошёл, взял за плечо, заставляя встать с кровати — больно, пальцы впились в синяки, оставшиеся после прошлого раза, — и прошипел в самое ухо, обдав кислым запахом табака и дешёвого одеколона: — Будешь языком трепать — пожалеешь. Скажешь что не так — убью. Понял? Тимоти кивнул, не глядя на него. Говорить он не мог — горло перехватило спазмом. Отец вышел, громко хлопнув дверью. Шаги его прогрохотали по лестнице и стихли внизу, где мать уже зашепталась о чём-то с Арми. Тимоти остался стоять посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Он был в той самой серой футболке — большой, мешковатой. Той, которую он так и не вернул. Той, в которой спал почти каждую ночь, прижимая к лицу, вдыхая исчезнувший запах. Он услышал шаги на лестнице — лёгкие, осторожные, не отцовские. Шаги, которые он узнал бы из тысячи. Шаги человека, который не давит, не угрожает, не требует. Шаги, от которых хотелось плакать. Арми вошёл без стука. Остановился на пороге. Окинул взглядом уже знакомую комнату. И увидел футболку. Увидел, как Тимоти в ней — худой, ссутулившийся, с красными глазами. Тимоти перехватил этот взгляд. Дёрнулся, будто хотел прикрыться, объяснить, извиниться. Но не успел. Арми уже смотрел ему в лицо. На синяк на скуле — фиолетово-жёлтый, расползающийся к виску. На разбитую губу — распухшую, с запёкшейся коркой. На тёмные круги под глазами — глубокие, синие, будто он не спал неделю. Арми взял его за руку — осторожно, но твёрдо. Не дёрнул, не потащил, а просто взял, обхватил ладонью, сжал пальцы. Подвёл к кровати. Они сели рядом — так близко, что Тимоти чувствовал тепло его тела, слышал его дыхание, ощущал, как вздрагивают его пальцы. Тимоти смотрел в пол. На свои босые ноги, на выцветший коврик, на трещину в плинтусе. Арми терпеливо ждал. — Ты расскажешь мне, что случилось? — тихо спросил Арми. — Подрался. — с трудом и болью через ком в горле прошептал Тимоти. — Да брось, Тимоти. — Арми покачал головой. — Ты же прекрасно знаешь, что я не поверю. Тимоти помолчал. Сглотнул. Горло было сухим, будто он не пил несколько дней. Потом начал — тихо, медленно, будто каждое слово давалось с трудом, будто он вытаскивал их из самой глубины, из того места, куда никому не позволял заглядывать. — Я неравнодушен к одному человеку. Мне не с кем было поделиться. — Даже со мной? — Особенно с вами. Арми замер, но ничего не сказал. Ждал. — Я записывал все свои чувства к нему в дневник. — голос Тимоти дрогнул, сорвался на шёпот. Арми смотрел на него. В его глазах было что-то тяжёлое — сожаление, вина, боль. — И что случилось с дневником? — спросил он тихо. — Мама нашла его. Когда собирала грязную одежду на стирку. И отдала отцу. — Тимоти? — Арми положил свою руку поверх его руки. Ладонь была тёплой, сухой, успокаивающей. — О ком был тот дневник? Ощутимая дрожь тут же пробежала по Тимоти. Он словно забыл, как разговаривать. Воздух застыл в лёгких, превратился в лёд. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Пожалуйста, — тихо сказал Арми. — Это очень важно. Тимоти поднял на него глаза. Встретился взглядом — и не выдержал. Теплота в этих глазах, которую он видел столько раз, никуда не делась. Она была там, даже сейчас, даже после всего, что случилось. И от этого хотелось кричать. По щекам покатились слёзы. Тихо, беззвучно, одна за другой. Они текли по синяку, по разбитой губе, по подбородку, капали на серую футболку. — Про вас, — выдавил он сквозь слёзы. Еле слышно. Почти беззвучно. Дрожь прошлась по Арми — от плеч до кончиков пальцев, от позвоночника до самого сердца. Он догадывался. С первой встречи. С первого взгляда, когда мальчик в синей рубашке стоял мокрый под дождём и смотрел так, будто Арми был единственным светом в этой серой церкви. С каждой исповеди, когда Тимоти придумывал всё новые истории, лишь бы остаться. С каждой улыбки, которую он прятал, но никогда не мог спрятать до конца. С того вечера, когда они пили чай в его маленькой комнате, и Тимоти покраснел, когда их пальцы встретились. Он догадывался. Но хотел отрицать. Хотел верить, что это просто подростковое обожание, просто поиск авторитета, просто... Он не хотел портить жизнь Тимоти. Не хотел становиться тем, кто разрушит его семью, его будущее, его веру в себя. А теперь сидел здесь, в его комнате, держал его за руку, смотрел в заплаканные глаза и понимал: поздно. Уже поздно. — Тим, — выдохнул Арми. Голос сел, стал хриплым, будто он сам только что плакал. — Тим... Тимоти всхлипнул, пытаясь сдержать слёзы. Вытер щеку свободной рукой — рукавом серой футболки, той самой. — Вы теперь тоже будете меня ненавидеть, — сказал он глухо. — Как они. — Нет. Слово вылетело раньше, чем Арми успел подумать. Оно повисло в воздухе — твёрдое, как камень, и такое же надёжное. Тимоти поднял глаза. В них стояли слёзы, но он сдерживался из последних сил. — Почему? — Потому что я тебя знаю, — Арми говорил тихо, но твёрдо. Каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Потому что не за что. Тимоти хотел что-то сказать, но Арми мягко остановил его жестом. — Мне пора. — Он задержал взгляд на его лице — на синяке, на разбитой губе, на серой футболке. — Отдыхай. Тимоти кивнул, не доверяя голосу. Арми задержался в дверях на секунду — одну короткую секунду, которая длилась целую вечность. Словно хотел добавить что-то ещё. Словно боролся с собой. Но промолчал. Вышел. Бесшумно прикрыл дверь. Тимоти остался один. Он сидел на кровати, сжимая в руках край серой футболки, и смотрел на закрытую дверь. Слёзы всё ещё текли, но он не вытирал их. Не было сил. Арми медленно спустился по лестнице. В прихожей он остановился, поправил воротник свитера. Сделал глубокий вдох — такой глубокий, что заболело в груди. Потом прошёл на кухню, где родители уже разливали чай по чашкам. — Батюшка, присаживайтесь! — засуетилась мать. — Чай горячий, пирожки свежие... — Спасибо, — Арми мягко улыбнулся, но садиться не стал. — Я, собственно, на минуту. Хотел сказать... Он выдержал паузу. Посмотрел на них по очереди — на мать, которая прятала глаза, на отца, который смотрел в кружку. — Тимоти хороший мальчик. Он рассказал мне, что случилось. — Он смотрел то на мать, то на отца и как их лица напряглись. — И он сказал, что действительно сожалеет о драке, что в другой раз он постарается быть более сдержаным. Мать замерла с чайником в руках. Отец нахмурился, сжал челюсти, но промолчал. — Бог любит тех, кто готов покаяться, — продолжил Арми спокойно, ровно, как на проповеди. — Какой бы поступок не был совершён. А ваш сын... он искренне сожалеет. Повисла тишина. Мать переглянулась с отцом. Он кивнул — едва заметно, но она поняла. — Да бросьте, Батюшка, — отец кашлянул в кулак, прочищая горло. — Спасибо вам за доброе слово. — Я не для благодарности говорю. — Арми чуть наклонил голову. — Скоро Рождество. Мы в церкви готовимся, украшаем. Хотим, чтобы прихожане чувствовали праздник. Он помолчал. — Я хотел попросить у вас разрешения. Можно Тимоти прийти помочь? У нас совсем не хватает рук. Родители переглянулись снова. В их взглядах читалось сомнение. Тишина затягивалась — слишком долгая, слишком тяжёлая. Отец уже открыл рот, чтобы отказать, но Арми мягко добавил: — Уверяю вас, никаких драк не будет, — он улыбнулся краешком губ — той самой улыбкой, от которой у Тимоти подкашивались колени, — всё под моим личным присмотром и ответственностью. Я за него ручаюсь. Мать выдохнула. Шумно, с облегчением, будто держала воздух в груди все эти минуты. — Ну... если вы лично... — Мы подумаем, — перебил отец, но в его голосе уже не было прежней жесткости. Только усталость. — Спасибо, батюшка. Арми кивнул. — Спасибо вам за гостеприимство. Пойду, дел много. Он вышел на улицу. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. Холодный воздух ударил в лицо. Над крышами разрывались тучи, проглядывало бледное зимнее солнце — неяркое, но настоящее. Где-то воробьи чирикали, начищая пёрышки после дождя. Обычный день. Обычный визит. Обычные слова, за которыми скрывалось всё. Арми постоял на крыльце, глядя на небо. Потом поправил воротник куртки и зашагал к церкви. Родители согласились не сразу. Несколько дней тянулись вязко, как холодный кисель. Тимоти ходил по дому тенью, не поднимал глаз, не просил, не напоминал. Он ждал. Мать вздыхала. Отец хмурился. — Ладно, — буркнул отец за ужином. — Иди помогай. Но чтобы без глупостей. До рождества осталась неделя, слышал, что церковь не готова. Тимоти кивнул. Не улыбнулся — боялся спугнуть. Только внутри всё сжалось в тугой, горячий узел. На следующий день Тимоти сразу отправился в церковь. Он был рад, что за долгое время смог наконец один выйти из дому и не чувствовать давление родителей. Но чем ближе он подходил к церкви, те сильнее он ощущал иное давление. Два метра ростом, с голубыми глазами в которых хочется утонуть и невероятной улыбкой. Когда Тимоти вошел внутрь, слегка приоткрыв дверь, там пахло хвоей и ладаном. Везде стояли коробки с игрушками, гирлянды, мишура. У алтаря уже возились двое мужчин — вешали звезду. Арми увидел его сразу — вынырнул из-за ёлки, отряхнул руки. Они не обнялись. Не коснулись друг друга. Просто смотрели — секунду, другую. Тимоти видел, как Арми изучает его лицо — синяк уже пожелтел, губа зажила, под глазами всё ещё тёмные круги, но уже не такие страшные. Арми, кажется, тоже выглядел уставшим — под глазами залегли тени, на подбородке лёгкая щетина. Но в его взгляде было что-то тёплое, живое. — Спасибо, что пришёл. Пойдём, покажу, что нужно делать. Тимоти пошёл за ним. Молча. Арми достал из коробки длинную искусственную ленту — зелёную, с красными шариками, — размотал, прикинул вдоль окна. — Вот сюда. Я буду закреплять, а ты придерживай. На нужной высоте. Тимоти кивнул. Подошёл ближе. Взялся за край, поднял на уровень, который показал Арми. Арми достал скотч, отрезал кусочек. Приклеил один край, потом другой. Потом достал узкую ленточку — атласную, золотистую, — и начал аккуратно завязывать бантик поверх скотча. Пальцы его двигались медленно, уверенно — сложили ленту вдвое, затянули петлю, поправили концы. Теперь искусственная лента в виде веток ёлки была закреплена надёжно и красиво. А Тимоти только задумчиво смотрел на эти пальцы и не мог отвести взгляд. Длинные. С аккуратными ногтями. Он помнил их — по первой встрече, по чаю в маленькой комнатке, по тому, как Арми поправлял крест перед проповедью. Но никогда не видел их так близко. Так долго. Арми завязал бантик, отошёл на шаг, прищурился. — Ровно? Тимоти моргнул. Отвёл взгляд от рук. — А? Да. Нормально. — Тогда дальше. Они двигались вдоль окон — метр за метром. Тимоти придерживал ленту, Арми крепил, завязывал бантики. Почти не разговаривали. Только иногда Арми просил поднять выше или опустить чуть ниже. Тимоти слушался — молча, сосредоточенно. Но глаза его всё время возвращались к рукам Арми. Как они держат скотч. Как отрывают кусочек — резко, с лёгким треском. Как расправляют ленту — нежно, почти ласково. Как затягивают бант — аккуратно, не спеша. Тимоти думал о том, что эти руки держали Евангелие. Держали крест. Держали чашу с причастием. На секунду вспомнил даже то, как эти руки касались его, когда он был болен. — Ты чего задумался? — спросил Арми, не оборачиваясь. — Ничего, — ответил Тимоти. — Я... Всё хорошо. — Ладно. Арми не поверил. Но и не стал давить. Просто продолжил завязывать дальше. В принципе, работы было немного. И Арми со своим трудолюбием мог сам прекрасно справиться с украшением. К тому же он не собирался украшать церковь слишком ярко или вычурно. Всё это — ленты, бантики, гирлянды — было лишь поводом. Причиной, чтобы Тимоти пришёл. Чтобы они были рядом. Чтобы мальчишка не заперся снова в своей комнате, не остался один на один с родителями, которые смотрели сквозь него, и с мыслями, которые разъедали изнутри. Больше всего на свете Арми не хотелось оттолкнуть Тимоти. Оставить его одного с чувством, что он одинок. Он понимал состояние парня — ту хрупкую грань, когда любое неосторожное слово может сломать всё. И быть на безопасном расстоянии, но при этом рядом — давалось с трудом. Каждый раз, когда их руки почти встречались, Арми приходилось заставлять себя не протянуть ладонь. Не коснуться. Не сделать шаг, который будет слишком большим для сегодняшнего вечера. Они закончили с одной стороной и перешли ко второй. Тимоти снова придерживал, Арми снова крепил. Снова завязывал бантики. Солнце садилось за окнами слишком быстро. В церкви становилось темнее, только ёлка в углу уже горела огнями — они зажгли её вчера, и теперь она мерцала мягким, тёплым светом. Тимоти смотрел на руки Арми — на то, как они двигаются в этом свете, — и думал о том, что мог бы смотреть вечность. — Всё, — сказал Арми, завязывая последний бантик. — На сегодня хватит. Спасибо. Он выпрямился, потянулся — спина затекла, — и повернулся к Тимоти. — Придёшь завтра? Тимоти чуть склонил голову, растёр песочек под ногой. Смотрел в пол. Думал. — Ну да, — ответил он неловко. — Если это нужно. — Нужно, — спокойно сказал Арми, той ноткой уверенности как обычно. Тимоти поднял глаза. Посмотрел на него — так, что Арми на секунду показалось, будто тот сейчас скажет что-то важное. Но Тимоти только кивнул. — Ладно. Тогда завтра. Он развернулся и пошёл к выходу. Арми смотрел ему вслед, стоя у окна, и чувствовал, как внутри сжимается что-то — не боль, а скорее надежда. Тимоти вышел на улицу и остановился на лестнице. Снега не было — только холодный ветер, сухой и колючий, и тёмное небо без звёзд. Внутри всё ещё дрожало. Не от холода — от напряжения, от этой близости, от того, как Арми смотрел на него. Он спустился по ступеням, сунул руки в карманы куртки. Замёрз, но не заметил. В голове прокручивалась одна и та же картинка: пальцы Арми, завязывающие бантик. Аккуратно. Нежно. Почти ласково. — Безнадёжен. — прошептал он в пустоту. Он не знал, к кому это относилось — к себе или к Арми.